- -
- 100%
- +
Поверх видео кислотно-желтыми буквами горело: «БИБЛИОТЕКАРША РАЗМАЗАЛА МУЖА-ИЗМЕНЩИКА ПО СТЕНКЕ. ПРОВАНСАЛЬ НЕ ПОМОГ».
Счетчик просмотров под роликом показывал: 684 000.
Комментарии: 4 219.
— Это… что? — выдавила я, чувствуя, как внутри всё плавно и неотвратимо падает в ледяную невесомость.
— Это успех, Резникова, — сухо ответил Олег, постукивая пальцем по клавише тачпада. — Кто-то из зала снял твой пятничный сет на айфон в 4К со второго ряда. Звук идеальный, твое злое лицо — крупным планом. В субботу утром залили в городской паблик. К вечеру растащили по шортсам и телеграм-каналам. Сейчас ты в топе рилсов в шести миллионниках.
Он ткнул в комментарии. Строчки побежали перед глазами:
«Господи, про майонез — в точку! Мой бывший такой же тюлень!»
«Мужика жалко, баба чисто стерва, но смешно до слёз». «Где эта библиотека?! Я иду записываться!»«Витя, верни совок, сука!»
— Меня уволят, — выдохнула я, хватаясь за край стойки пальцами. — Тамара Львовна увидит, и меня выкинут по статье за аморальное поведение прямо на пенсию…
— Насрать на Тамару Львовну, — отрезал Олег. Он захлопнул крышку ноутбука с сухим хлопком. — Ты понимаешь, что произошло? Телефон бара разрывается с утра. Люди бронируют столы на эту пятницу. Тебя требуют. Хотят продолжения про Витю и шарлотку.
— Я не могу шутить только про Витю! — вскинулась я. — У меня… у меня есть другие мысли!
Олег посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом янтарных глаз: — Публике плевать на твои мысли, Катя. Публика увидела бабу со стальными яйцами, которая прилюдно нагнула мелочного козла. Они хотят крови. И пока они платят за вход, ты будешь эту кровь наливать. Вопрос в другом: твой Витя это уже видел?
Во рту мгновенно пересохло. Витя.
Домой я поднималась пешком, игнорируя скрипучий лифт. Сердце колотилось в горле.
Ключ в замке повернулся непривычно легко — дверь не была заперта изнутри на ночную защелку. Значит, он дома. И он не спит.
Я толкнула дверь, шагнула в темную прихожую и сняла кроссовки. В квартире стояла гробовая, тяжелая тишина. Только на кухне что-то монотонно и циклично булькало в динамике смартфона.
Я прошла по короткому коридору.
Витя сидел за столом. Без верхнего света, в синем полумраке от пасмурного окна. На нем были вытянутые на коленях треники и старая футболка. Он сидел неподвижно, уставившись в лежащий перед ним на клеенке телефон.
Из динамика мобильника доносился мой собственный голос, усиленный эхом микрофона:
«…Он не уходит к Лене! Знаете почему? Потому что у Лены нет мультиварки с режимом “томление”!..»
Закадровый дружный хохот зала ударил по кухне. Витя дернулся, нажал на экран, ставя видео на паузу. Картинка замерла.
Он медленно поднял голову. Глаза у него были налиты кровью, крылья носа побелели. Таким я не видела его никогда за шесть лет брака. Не ленивый тюлень, не трусливый врун — передо мной сидел абсолютно уничтоженный, взбешенный самец, с которого прилюдно содрали кожу.
— Это что? — сипло спросил он. Звук вышел низким, скрежещущим.
Я повесила ключи на крючок у косяка, прошла к мойке и включила воду, просто чтобы занять руки: — Это видео, Витя. Ты же сам умеешь пользоваться интернетом.
— Ты… ты понимаешь, что ты натворила, тварь? — он не закричал, он зашипел, подавшись всем корпусом вперед через стол. Руки на столешнице сжались в кулаки. — Мне сегодня в одиннадцать утра Колька из отдела логистики прислал ссылку. С припиской: «Здорово, Провансаль, как там мультиварка?» Потом Серега. Потом начальник базы вызвал в кабинет! Мужики на складе ржут в голос, пальцами тычут! Надо мной смеется вся контора! Вся, блядь!
— А когда ты на чужую бабу оформлял читательский билет, тебе смешно не было? — я повернулась к нему, вытирая мокрые ладони о полотенце. Внутри дрожала струна, но голос оставался ледяным. — Тебе казалось, что это очень остроумно и экономно.
— Я с живым человеком общался! — заорал он, вскакивая со стула так резко, что ножки со скрежетом проехались по линолеуму. Он ткнул пальцем в телефон: — А ты вывалила нашу постель, наш сраный майонез и мою жизнь перед толпой пьяных дегенератов! Ты меня опустила перед всем городом! Ты кем себя возомнила?! Звездой?! Юмористкой хреновой?!
Он шагнул ко мне. Не для удара — Витя никогда не дрался, он слишком боялся ответки. Он навис надо мной, брызжа слюной: — Ты сейчас же берешь свой телефон, звонишь этим уродам в свой вонючий подвал и удаляешь это дерьмо! Слышишь меня?! Удаляешь нахер всё! И больше твоей ноги там не будет! Иначе я…
— Иначе что, Витюш? — я посмотрела ему снизу вверх прямо в бешеные зрачки. И впервые не сделала спасительного шага назад. Не втянула голову в плечи. Не сказала «прости, я не подумала». — На развод подашь? Так ты методичку уже прочитал, алгоритм знаешь. «Солярис» отпилишь? Плов варить заставишь?
Витя задохнулся воздухом. Его лицо из багрового стало синюшным. Он открывал и закрывал рот, но слова кончились. Логика удобного паразита сломалась: манипуляция виной больше не работала.
— Ты стала… мерзкой, — выплюнул он с неприкрытым отвращением. — Злой, циничной, неблагодарной сукой. Стервой.
Я не выдержала. Уголок губ дернулся вверх. — Нет, Витя. Я просто перестала быть бесплатным приложением к твоей простуде. А видео удалить нельзя. У него семьсот тысяч просмотров. Тебя теперь даже кассирша в «Ашане» узнает. Гордись. Ты наконец стал популярным логистом.
Витя схватил со стола свой телефон, сунул его в карман треников и с глухим рыком метнулся в коридор. Входная дверь шарахнула о косяк с такой силой, что на серванте жалобно звякнул бабушкин хрусталь.
Я осталась одна на кухне.
В тишине пустого дома мой собственный телефон в кармане кардигана коротко звякнул входящим уведомлением.
Я достала его. Сообщение в Телеграме от контакта «Олег Клуб»: «Пятница, 21:00. Десять минут. Зал забит под завязку. Напиши еще про него. Люди идут на это».
Я опустила руку с телефоном на стол. Они идут на это. На мертвое тело моего брака, разделанное под пиво. Успех наступил. И пах он совсем не аплодисментами.
ГЛАВА 7. ЖАЛОБА
Месть обиженного мужчины средней полосы России редко бывает кинематографичной. В ней нет взрывающихся вертолетов, дуэлей на рассвете или отрезанных лошадиных голов в постели.
Обиженный мужчина идет строчить донос.
В понедельник в десять утра я заправляла ленту в кассовый аппарат абонемента, когда из отдела периодики на цыпочках прибежала Марина. Очки у нее съехали на кончик носа, а лицо было такого цвета, словно она только что увидела живого призрака Надежды Константиновны Крупской.
— Катька… — прошептала она, наваливаясь грудью на деревянный барьер стойки. — Бросай ленту. Львовна вызывает.
Я аккуратно защелкнула пластиковую крышку аппарата:
— Что, опять фонд детской классики не сходится с описью?
— Если бы, — Марина нервно оглянулась на коридор. — Там Резников накатал телегу. На двух листах, через полуторный интервал, с ссылками на Кодекс профессиональной этики библиотечного работника от девяносто шестого года! Львовне уже из префектуры звонили! Она там корвалол прямо из пузырька глушит!
Я положила сканер на базу. Металлический контакт сухо звякнул.
Значит, вот как, Витенька. Стендап тебе не понравился. Шутка про сорок рублей пени задела тонкую душевную организацию специалиста по паллетам и накладным.
— Спасибо, Марин, — спокойно сказала я, поправила серый кардиган и пошла по длинному линолеумному коридору к директорской двери с золоченой табличкой.
В кабинете Тамары Львовны пахло аптекой, пыльными портьерами и дешевым растворимым цикорием. Сама хранительница духовности сидела за монументальным дубовым столом, подперев виски обеими ладонями. Перед ней, прямо поверх квартального отчета по списанию ветхой периодики, лежали два отпечатанных на принтере листа со знакомой кривоватой закорючкой внизу.
Подпись гражданина Резникова Виктора Сергеевича.
— Закрой дверь, Екатерина, — замогильным голосом произнесла Тамара Львовна, не поднимая головы. — Плотно закрой. На щеколду.
Я закрыла дверь, подошла к столу и встала напротив, сложив руки на животе. Садиться директор не предложила.
Тамара Львовна медленно подняла голову. Ее очки на цепочке угрожающе блеснули в свете настольной лампы:
— Скажи мне, Катя… Мы сколько лет вместе работаем?
— Шесть, Тамара Львовна.
— Шесть, — она с силой припечатала сухую ладонь к столу. — Шесть лет я считала тебя тихой, благонадежной, скромной девочкой. Без амбиций, без закидонов, без… вот этого непотребства! А ты, оказывается, по ночам в кабаках матом кроешь со сцены?!
Она подцепила ногтем первый лист бумаги и с брезгливостью повернула его в мою сторону:
— «Заявление о нарушении морального облика сотрудника государственной бюджетной организации культуры». Твой муж пишет, Катя! Пишет, что ты публично, в присутствии лиц в состоянии алкогольного опьянения, распространяешь клеветнические сведения о его половой жизни и бытовых привычках! Оскверняешь институт брака! И используешь служебное положение — формуляр читательский приплела, паразитка!
Я опустила взгляд на строчки.
«…Указанная Резникова Е.А., пренебрегая званием библиотекаря, цинично высмеяла процесс закупки майонеза и нанесла непоправимый урон моей деловой репутации среди коллег по складскому комплексу…»
Боже мой. Он реально это написал. Собственными пальцами тыкал в клавиатуру, выверяя канцеляризмы, чтобы прикрыть ими факт того, что его любовница целовала в сопливый нос за счет чужого автомобиля.
— Тамара Львовна, этот «пострадавший» оформил абонемент на бабу, с которой крутит роман за моей спиной. И забыл сдать книгу по разводу.
— Да хоть на крокодила он его оформил! — взвизгнула директорша, срываясь на ультразвук. — Это ваше личное, семейное дело! Бросайся в него сковородками дома! Бей тарелки! Подавай в суд! Но выносить это в интернет? Мне сегодня в девять пятнадцать лично звонил заместитель префекта по гуманитарным вопросам! Спрашивал, почему библиотека имени Чехова фигурирует в ролике под названием «Библиотекарша размазала мужа»?! Ты понимаешь, что у нас на носу комиссия по распределению грантов на ремонт фасада?!
— Понимаю, — кивнула я.
— Ни черта ты не понимаешь! — Тамара Львовна шумно втянула воздух через нос, достала из кармана носовой платок, промокнула верхнюю губу и взяла себя в руки. Тон ее внезапно сменился с яростного на вкрадчивый, наставительный. Тот самый липкий тон, которым людей уговаривают добровольно пойти на эшафот: — Значит так, Катенька. Мы этот срам замнем. Я человек не злой. За шесть лет я к тебе привыкла. Ты аккуратная, карточки заполняешь без помарок.
Она выдвинула верхний ящик стола и положила передо мной чистый лист бумаги и шариковую ручку:
— Пиши. Первое: объяснительная на имя префекта, что видеозапись является постановочной шуткой, не имеющей отношения к твоей реальной моральной позиции. Второе: публичное опровержение на твоей личной странице. С извинениями перед мужем за некорректный юмор. Третье: ты даешь мне письменное обязательство больше никогда — слышишь, никогда! — не приближаться к этим злачным заведениям с микрофоном.
Я посмотрела на белый лист. На дешевую синюю ручку.
Потом перевела взгляд в окно кабинета. Там, через дорогу, мокли под мелким октябрьским дождем желтые буквы вывески кафе «Бублик».
«Извинись перед мужем». «Свари плов». «Не позорься, комик из библиотекаря».
Шесть лет я заполняла чужие формуляры и извинялась за то, что существую. За то, что дышу, за то, что чай остыл, за то, что на улице идет дождь, за то, что Витеньке жмет воротник. И если я сейчас возьму эту ручку — я останусь здесь навсегда. Буду до шестидесяти лет сидеть в пыли за двадцать восемь тысяч рублей в месяц, прятать глаза от читателей и ждать, пока Витя соизволит поделить наш десятилетний «Солярис».
— Нет, Тамара Львовна, — тихо произнесла я.
Директор замерла. Рука с платком повисла в воздухе:
— Что — «нет»?
— Я не буду писать опровержение. И извиняться перед Виктором Сергеевичем я не стану.
— Ты… ты в своем уме, Резникова? — Тамара Львовна побагровела. — Ты понимаешь, что это увольнение по статье? За несоответствие занимаемой должности! За аморальное поведение! Куда ты пойдешь? Кому ты нужна в тридцать два года с дипломом библиотечного факультета?! Тебя даже в ларек с шаурмой не возьмут!
Я пододвинула чистый лист к себе. Взяла ручку.
Пальцы больше не дрожали. Внутри разлилась странная, звенящая, холодная тишина. Точно такая же, какая наступала на сцене за секунду до того, как зал взрывался смехом.
«Директору библиотеки им. А.П. Чехова… Прошу уволить меня по собственному желанию с 14 октября…»
Я поставила четкую, размашистую подпись и положила лист поверх кляузы мужа.
— По собственному желанию, Тамара Львовна. Чтобы не пачкать отчетность для префектуры. Трудовую книжку отдайте сегодня до пяти вечера.
Директор смотрела на мое заявление так, словно я только что высморкалась в подлинник первопечатного «Апостола» Ивана Федорова. Рот ее беззвучно открывался и закрывался.
— Сумасшедшая… — прошептала она с искренним ужасом. — Чистая сумасшедшая…
Я развернулась, отщелкнула задвижку и вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.
В коридоре меня ждала Марина. Она вцепилась в мой рукав: — Ну что?! Что она сказала?!
— Сказала, что в ларьке с шаурмой высокая конкуренция, — я улыбнулась подруге. — Пойдем, Мариш. Поможешь мне сложить кружку и комнатный кактус.
Мой телефон в кармане глухо завибрировал. Я достала его на ходу. На экране светилось короткое входящее от Олега:
«На пятницу добавили еще два стола, люди сидят на головах. Напиши блок про то, как мужья пишут кляузы начальству. Жду черновик к вечеру».
Я набрала ответ тремя пальцами: «Черновик уже готов. Пишу с натуры».
Библиотека больше не была моим домом. Теперь моим домом становился подвал.
ГЛАВА 8. УВОЛЬНЕНИЕ
Картонная коробка из-под офисной бумаги — это универсальный гроб для шести лет стабильности.
В нее поместилось поразительно мало: керамическая кружка с надписью «Ш-ш-ш!», потрепанный плюшевый мишка, подаренный кем-то на позапрошлый Новый год, три черных капиллярных ручки и горшок с чахлым кактусом, который я поливала исключительно из чувства солидарности с его колючей бессмысленностью.
Марина заклеила дно коробки широким серым скотчем, с треском отрывая полосы зубами: — Львовна даже не вышла попрощаться. Заперлась в методичке и делает вид, что считает формуляры за восемьдесят второй год. Сука старая.
— Ей ремонт фасада важнее, Марин. Логика понятная.
Я взяла коробку снизу обеими ладонями. Вес был смехотворным — килограмма полтора. А казалось, будто я держу в руках чугунную плиту от надгробия. В кармане шерстяного кардигана лежала тонкая книжица в синей корочке — моя трудовая с аккуратной синей печатью.
«Уволена по собственному желанию».
Двадцать восемь тысяч рублей в месяц. Моя цена за молчание и право каждые три недели сдавать отчет по просроченным читателям. Теперь не было даже этого. Ни аванса двадцатого числа, ни профсоюзного подарка к Новому году в виде коробки невкусных вафельных конфет.
Марина распахнула передо мной тяжелую стеклянную дверь вестибюля, пропуская в сырые осенние сумерки: — Ты как, Катька? Не поплывешь?
— Плыть дорого, — я усмехнулась, перехватывая коробку поудобнее. — Бензин подорожал, а весла у меня Витя при разводе отпилит. Пойду радовать супруга плодами его эпистолярного творчества.
На улице моросил липкий октябрьский дождь.
Дома в коридоре горел свет. Витя уже вернулся со своей логистической базы.
Я толкнула входную дверь плечом, шагнула на коврик и первым делом с глухим стуком опустила картонную коробку на тумбу для обуви. Руки гудели.
Из кухни неторопливо вышел Витя. В серых спортивных штанах, в помятой футболке с логотипом автосервиса, с большой кружкой в руке. Лицо его выражало ту самую мерзкую, сытую торжественность следователя, который точно знает, что подозреваемый сломался в камере.
Он опёрся плечом о дверной косяк кухни, отпил из кружки и скосил глаза на коробку с кактусом: — Опаньки. А что это за гербарий? На субботник собралась?
Я молча расстегнула пуговицы пальто, сняла его и повесила на крючок. Достала из кармана синюю трудовую книжку и положила ее на коробку прямо перед его носом.
Витя опустил взгляд. Прочитал золотые буквы на обложке.
Бровь его насмешливо вздернулась:
— И что это значит? Тебя отстранили до выяснения?
— Нет, Витюш, — я присела на пуфик, расшнуровывая кроссовки. — Я уволилась. Сама. Час назад.
Кружка в его руке на миллиметр накренилась, плеснув темным растворимым кофе на край белого блюдца.
Самодовольная сытость мгновенно смылась с его лица, сменившись растерянным, глупым ступором. План дал фатальный сбой: жертва вместо того, чтобы молить о пощаде и варить извинительный плов, просто снесла к чертовой матери всю игровую доску.
— В смысле… уволилась? — выдавил он, выпрямляясь. — Ты ебанулась, Катя? Тебе же русским языком было сказано: напиши извинения, закрой пасть со своим микрофоном и работай дальше! Ты зачем заявление швырнула?!
— А затем, что твои сорок рублей просрочки за чужой блуд не стоят того, чтобы я кланялась префектуре, Резников.
Я поднялась на ноги. В прихожей было тесно, но я сделала шаг вперед, вынуждая его отступить обратно на кухню.
Витя побагровел. Ярость взорвалась в нем с той визгливой, бабьей силой, которая всегда прорывалась наружу, когда рушился его комфорт: — Ты дура! Набитая, тупая библиотечная дура! Ты на что жрать будешь, а?! Ты думаешь, я тебя кормить стану?! Я ни копейки тебе больше не дам! Ни на коммуналку, ни на хлеб! Ты с голоду сдохнешь на своем сраном диване!
— Переживу как-нибудь.
— Не переживешь! — он замахал свободной рукой, расплескивая кофе по линолеуму. — Ты ноль без палочки! У тебя профессия — книжки протирать! Ты через три дня в ноги ко мне кинешься! Приползешь, сука, на коленях в ноги мне выть: «Витенька, прости, помоги, дай на проезд!» А я не дам! Поняла?! Пальцем о палец не ударю!
В тишине квартиры этот визг звучал жалко и оглушительно пусто. Я смотрела на человека, с которым делила постель шесть лет, и не чувствовала даже злости. Только глубокую, холодную брезгливость, с какой смотрят на раздавленного на стекле слизня.
В кармане моего пальто, висящего на крючке, резко зазвонил телефон.
Витя осекся, нервно дернув кадыком.
Я спокойно подошла к вешалке, вытащила смартфон. На экране горело: «Олег Клуб».
Я провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху: — Да, Олег.
— Резникова, ты где? — голос Олега из динамика был сухим, хриплым и предельно деловым. Фоном гудел рабочий подвал бара: грохотали пивные кеги, настраивался бас-гитарный комбик.
— Дома. Любуюсь семейной идиллией.
— Заканчивай любоваться. Мне звонили из арт-пространства на «Флаконе». У них в эту субботу тематический вечер: женщины в кризисе, психологический юмор, вся эта современная байда. Спросили, могу ли я подтянуть «ту тетку, которая уделала мужа с абонементом».
Я замерла. Витя за моей спиной затих, жадно вслушиваясь в приглушенный динамик.
— И что ты сказал?
— Сказал, что у нее плотный график, но за бабки она подумает, — хмыкнул Олег. — Слот на пятнадцать минут. Гонорар — пять тысяч на руки сразу после выхода. Плюс проходка на бар.
Пять тысяч.
За пятнадцать минут разговора. За три моих библиотечных рабочих дня среди пыли и окриков Львовны.
Сердце внутри пропустило тяжелый, гулкий удар. Земля качнулась, но не ушла из-под ног — наоборот, вдруг встала намертво.
— Я согласна, Олег.
— В субботу в шесть вечера саундчек. И напиши нормальную добивку про его донос, не халтурь. Зал будет ждать.
Связь оборвалась.
Я опустила телефон, повернулась лицом к мужу.
Витя стоял у косяка, все так же держа кружку двумя руками, но теперь его пальцы заметно подрагивали. Лицо вытянулось.
— Кто это был? — сипло спросил он. — Какой еще гонорар? Тебе… за это дерьмо платят?
Я подошла к тумбе, взяла из коробки свой колючий кактус и бережно прижала горшок к груди.
— Платят, Витюш. За каждый твой просроченный поцелуй в носик. Так что ты продолжай строчить кляузы. Каждая твоя жалоба — это примерно полторы тысячи чистыми к моему следующему выступлению.
Я обошла его по дуге и направилась в гостиную к своему дивану.
За спиной раздался звон: Витя с грохотом швырнул кружку в кухонную раковину.
Я села на скрипучий диван, поставила кактус на журнальный столик рядом с тетрадью «Не смешно» и глубоко вздохнула.
Было страшно. До тошноты, до ледяного спазма в затылке. Но под этим страхом впервые в жизни горело такое бешеное, свирепое пламя, которое уже никакой Витя не смог бы залить своим остывшим растворимым кофе.
ГЛАВА 9. ТУР
Гастроли независимых комиков по провинции романтично выглядят только в кино.
Там обычно показывают залитые закатным солнцем хайвеи, неоновые вывески мотелей и брызги шампанского из горлышка. В реальности тур — это пропахший соляркой и несвежей шаурмой микроавтобус «Мерседес» 2008 года выпуска, в котором печка дует либо ле
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.