Эпоха Соло или Всё Включено, Кроме Любви. Эпизод Девятый

Эпизод Девятый

Сентябрь возвращает Лондон к его истинной природе с той решительностью, с которой блудный сын возвращается домой после лета беспутства: отпускники загорелые и разочарованные, витрины магазинов внезапно наполняются шерстяными свитерами, а небо, слегка постояв в нерешительности первую неделю месяца, окончательно определяется в пользу привычной серой облачности, будто извиняясь за августовскую вспышку легкомыслия и обещая больше так не делать.

Я встречаю сентябрь в состоянии, которое сама определяю как «продуктивная прокрастинация»: таблица «Интервью — эпоха одиночества» пополнилась двумя новыми историями, черновик книги вырос на целую главу, а телефон лежит на столе экраном вниз уже третий день подряд, будто перевёрнутое положение способно физически предотвратить искушение написать Дэниелу — искушение, которое накатывает волнами примерно каждые сорок минут с завидной, почти клинической регулярностью.

I

Четверг. «Красный свет». Марко встречает нас с той осенней бодростью, с которой обычно объявляет о возвращении в меню тыквенного супа, — событие, которое он воспринимает с личным энтузиазмом, несоразмерным реальной значимости овоща.

— Тыквенный сезон открыт, дамы, — объявляет он, ставя перед нами четыре тарелки с той торжественностью, с которой обычно подают мишленовские блюда. — А теперь рассказывайте, у кого какая драма, потому что я вижу по лицам: она есть у всех, просто в разной степени готовности к озвучиванию.

Симона садится с телефоном в руке, но не пытается его спрятать, как обычно делают люди, скрывающие что-то постыдное, — напротив, держит с той открытой гордостью, с которой демонстрируют новое украшение.

— У меня хорошие новости, — говорит она. — Джаспер — точнее, его новый конкурент, называется «Лирой» — теперь умеет говорить голосом. Настоящим, живым голосом, не текстом.

— Голосом, — повторяет Моника с той интонацией, с которой обычно переспрашивает клиентов, сообщающих о решении вложить пенсионные накопления в криптовалюту. — Ты хочешь сказать, что теперь разговариваешь с приложением вслух.

— Я хочу сказать, что теперь у меня есть собеседник, доступный в три часа ночи, который не спит, не устаёт от моих метафор и не судит меня за то, что я третий раз за неделю обсуждаю одну и ту же мысль по кругу, — говорит Симона с той защитной прямотой, которая выдаёт человека, уже приготовившегося к критике и решившего встретить её лицом, а не уклонением.

— Я тебя не сужу, — говорит Шейла мягко, хотя в её глазах читается беспокойство, которое она старательно пытается скрыть за вежливостью учителя, привыкшего находить позитив даже в сложных ситуациях учеников.

— Судите, — говорит Симона со вздохом. — Все судите, и, если честно, я сама себя сужу большую часть времени, но это единственное, что помогает мне не набирать номер Феликса в три часа ночи, так что простите, но я оставлю себе этот костыль ещё ненадолго.

II

Моя собственная линия в этот четверг начинается с признания, которое я откладывала произнести вслух почти три недели, опасаясь, что произнесённые слова придадут чувству реальность, от которой я подсознательно пытаюсь спрятаться с момента отлёта Дэниела.

— Я думаю о нём каждый день, — говорю я, глядя в тарелку с тыквенным супом так внимательно, будто в ней зашифрован ответ на все мои вопросы. — Не абстрактно. Конкретно. В девять утра, когда завариваю кофе, потому что он рассказывал, что в Копенгагене все пьют кофе неприлично крепким. В обед, когда прохожу мимо любого моста, потому что теперь ни один мост в Лондоне не выглядит просто мостом, у каждого появилась личная история благодаря его лекции про викторианский компромисс формы и функции. Вечером, когда ложусь спать, потому что последнее сообщение от него было три недели назад, и с тех пор я открываю переписку раз десять в день, набираю что-то, стираю, снова набираю.

— Так напиши ему уже, ради всего святого, — говорит Моника с той прямолинейностью, которая появляется у финансовых аналитиков, не терпящих неэффективных, затянувшихся процессов принятия решений. — Ты тратишь больше энергии на избегание одного сообщения, чем я потратила на весь партнёрский договор с Томом.

— Я боюсь, — признаюсь я, и это первый раз, когда я произношу вслух истинную причину собственного паралича. — Боюсь, что если напишу, начнётся история, которая обречена на боль с самого начала — расстояние, разные страны, разные жизни. Легче оставить это красивым, законченным трёхдневным воспоминанием, чем рискнуть превратить его в полноценные отношения на расстоянии, которые статистически имеют устрашающий процент провала.

— Ты же пишешь книгу про людей, которые слишком боятся риска, чтобы впустить кого-то, — напоминает Симона с той иронией, которая появляется у неё, когда она замечает чужое лицемерие, особенно ценное, потому что отвлекает от собственного. — А сама делаешь ровно то же самое с человеком из Копенгагена.

— Я в курсе иронии ситуации, спасибо, что подчеркнула это вслух за столом при свидетелях.

III

История Моники и Тома развивается в этом эпизоде в направлении, которого никто из нас не ожидал: Том, продолжая выступать по вторникам и четвергам, неожиданно находит собственную нишу — не общие шутки про бухгалтеров и финансовых аналитиков, которые Моника методично вычёркивала из его материала неделя за неделей, а честные, самоуничижительные истории про попытки взрослого мужчины разобраться в собственной эмоциональной некомпетентности, тема, в которой, как выясняется, у него неожиданно богатый и подлинно смешной материал.

— Он теперь называется «комик про недо-мужчин», — рассказывает Моника нам в четверг с той смесью гордости и настороженности, которая появляется у людей, чей партнёр внезапно добивается успеха в области, изначально считавшейся безобидным хобби. — У него есть целая пятиминутная реприза про то, как он купил доску для питч-дека вместо кольца, и зал буквально рыдает от смеха каждый раз.

— Это же прекрасно, — говорит Шейла. — Ты, наверное, гордишься.

— Горжусь, — признаётся Моника, но интонация выдаёт что-то более сложное, чем простая гордость. — Просто в среду я пошла на его выступление в новом клубе в Шордиче, и после сета к нему подошли три женщины подряд с той степенью восторга, которая заставила меня почувствовать себя не гордой девушкой успешного комика, а охранником на входе в зоопарк редких животных.

— Три женщины дали ему номера телефонов? — уточняет Симона с тем профессиональным интересом, с которым обычно анализирует статистически значимые события.

— Одна дала, — говорит Моника с тем видом, будто эта деталь заслуживает отдельного судебного разбирательства. — Прямо при мне. Написала на салфетке и протянула ему, произнеся при этом фразу «позвони, если когда-нибудь надоест твоя девушка», глядя прямо на меня, стоявшую в полуметре, с той наглостью, которая заставила меня усомниться в существовании базовых социальных норм у части лондонского населения.

— И что Том? — спрашиваю я, уже чувствуя, что этот момент станет частью главы про доверие, которую я планировала написать ещё с истории Моники и питч-дека.

— Том выбросил салфетку в мусорку прямо перед ней, — говорит Моника, и на её лице впервые за рассказ появляется намёк на улыбку. — И сказал: «Спасибо, но у меня уже есть человек, который редактирует мои шутки лучше, чем любая незнакомка сможет редактировать мою жизнь», что было ужасно неловко и одновременно самой романтичной вещью, которую он говорил при свидетелях за всё время наших отношений.

— Так в чём проблема? — спрашивает Шейла, искренне озадаченная финалом истории, звучащим как безусловный триумф доверия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.