Дочь клана призрачных воинов

Глава 19. Нити прошлого

«Тайный ритуал клана, – вертелось в моей голове, – после которого Кацуро изменился…»

Хотя верить сплетничающим девчонкам – это просто глупо. Откуда им знать о тайных ритуалах других кланов? На то они и тайные, чтобы о них никто не знал.

Но мысль о том, что Кацуро не просто делает вид, что забыл меня, а случилось что-то, что заставило его действительно забыть, была такой приятной...

Я вспомнила его взгляд сегодня, удивлённый, почти растерянный.

Тепло его рук. То, как медленно он убрал ладони с моих плеч, будто не хотел отпускать.

Он правда не помнил меня.

Но мне казалось, что что-то внутри него помнило и это что-то давало мне надежду на то, что он все еще мой друг, пусть и не знает об этом.

Кагэхира-доно никак не проявлял своего присутствия, но я чувствовала, что он наблюдает за мной или может не наблюдает, но чувствует мое смятение.

«Я выясню, что с тобой сделали, Кацуро, – пообещала я мысленно. – И я верну тебя себе, ты слишком мне дорог, чтобы просто забыть нашу дружбу».

Я выпрямилась и зашла к себе в комнату.

Касуми Рин подняла на меня темные глаза, но в них вдруг мелькнуло что-то живое.

– Ты думаешь о Мицу?

Я не стала отрицать.

– Да.

– Нити его судьбы… – Рин наморщила лоб, будто пыталась разглядеть что-то очень далёкое. – Они очень аккуратно оборваны, даже не оборваны, а будто кто-то взял ножницы и обрезал всё, что связывало его с прошлым предназначением.

Она посмотрела на меня.

– Кроме одной.

– Какой? – спросила я, затаив дыхание.

Рин покачала головой.

– Очень тонкая нить но она тянется к тебе, Аями. Он еще не помнит, но он тянется.

Она замолчала и снова уставилась в стену.

Я легла на свою кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, потом просто закрыла глаза и позволила себе поверить в то, что нити, которые оборваны, всё ещё можно связать вместе заново.

За окном падал снег, и где-то в мужском павильоне «Ястреб» Мицу Кацуро, наследник рода воинов, сидел у окна и смотрел на заснеженный парк, не понимая, почему у него болит в груди и почему он не может забыть глаза девушки, которую видел всего второй раз в жизни. А в Осенней обители мечтал о сне древний призрак.

Глазами Кагэхира Такацугу

Призраки никогда не спят, но иногда они забываются в грезах. Погружаются в себя, в бесконечные, извилистые коридоры памяти, где время течёт в любую сторону.

Но сегодня я не могу даже забыться. Сегодня я все время чувствую её. Аями.

Она лежит в своей кровати в павильоне «Ласточка», укрывшись одеялом, и смотрит в потолок.

Я ощущаю ее ровное дыхание как свое, но… ее сердце бьётся слишком быстро для того, кто должен спать.

Моя невеста думает о том мальчике, которого знала всю жизнь.

О Мицу Кацуро.

К сожалению, я чувствую и это.

Я вижу её сны, её страхи и надежды, но не хочу ничего ей говорить.

Призракам не положено утешать живых и поэтому я просто сижу на камне в Саду Забвения, смотрю на чёрную воду пруда и вспоминаю свою долгую жизнь.

Когда-то меня звали Кагэхира Такацугу.

Я был генералом.

Не тем, кто сидит в роскоши и двигает фигурки на красивой карте.

Я был тем, кто идёт впереди войска, чувствуя, как земля дрожит под ногами тысяч воинов. Встречей с моим мечом гордились даже те, кто меня ненавидел, моим именем пугали детей в северных провинциях.

Я убил семнадцать командиров в долине Ёсино, перерубал сталь, как бумагу, и шёл сквозь стрелы, как сквозь дождь.

Войска, что шли за мной, думали, что я бессмертный.

Я и сам так думал.

Глупец…

Смерть не спрашивает, кто ты по рождению и готов ли ты, она просто приходит, когда хочет. А иногда её приводят те, кому ты верил.

Я не хочу вспоминать это лицо, не хочу слышать тот голос, который шепнул в шуме боя: «Прости, Такацугу-сама, так нужно. Приказ императора». Но память, как и смерть, не спрашивает разрешения, тоже приходит сама.

Клинок вонзился мне в спину, когда я смотрел на врагов впереди.

Я обернулся и увидел того, кто клялся мне в верности, кто называл меня своим другом и, все еще не веря, упал на колени, а потом повалился на землю, удивленно наблюдая, как заливала траву моя алая кровь, я смотрел на небо, такое голубое и спокойное.

«Не сейчас», – пронеслось в моей голове. – «У меня ещё есть дела».

Но смерть не интересовали неоконченные дела смертного, а проклятый предатель уже вынимал кинжал из моего тела.

Я знаю, как сложилась его судьба, он прожил долгую жизнь и умер в своей постели, окружённый внуками.

Так часто бывает с теми, кто предаёт. Справедливость приходит не всегда, иногда она приходит слишком поздно или не приходит вообще.

Моя жена, Киё, она была очень красивой…

Умирая, я вспоминал её лицо, думал о ней до самого последнего своего вздоха.

Видел ее лицо так же отчётливо, как в день нашей свадьбы. Эти тонкие брови, тёмные волосы, собранные в тяжёлый узел на затылке, и такие же чёрные, как у Аями, глаза.

Та особая глубина и изящный разрез, как у всех женщин нашего рода.

Она ждала меня дома пока я умирал на поле боя, истекая кровью, потом ждала ещё три дня, пока гонцы везли моё тело через горы. А когда увидела, даже не заплакала, только сжала губы так, что они побелели, и сказала:

«Ты обещал вернуться, ты мне солгал Кагэхира Такацугу».

Она не дождалась от меня ответа, я уже был мёртв, но еще не был таким как сейчас, тогда я мог только наблюдать за происходящим.

Через месяц она пришла в наш сад, на то самое место, где мы впервые поцеловались под цветущей сливой. Она села на камень, обняла свой округлившийся живот и закрыла глаза.

Я кричал и звал её, бился о невидимую стену между мирами, пытаясь достучаться, но она не слышала меня. Она чувствовала только пустоту, которую я оставил своей смертью.

Она родила наше дитя и вскормила его, но потом все равно умерла на том же камне, где теперь сижу я, просто от тоски.

Я помню каждое мгновение того дня, хотя с тех пор прошли века.

Солнце садилось за горами, окрашивая небо в цвет старой крови: багровый, тяжёлый, почти чёрный по краям.

В саду пахло хризантемами – Киё любила хризантемы, она посадила их сама однажды весной, ещё когда я был жив.

А теперь она лежала на камне, обнимая его руками так, словно прилегла отдохнуть, но я почувствовал, как вздрогнул и изменился мир, когда нить ее жизни оборвалась.

В тот момент пустота внутри меня стала такой огромной, что я перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинается этот мир.

Я закричал.

Я кричал так, как никогда не кричал в битвах, когда стрелы рвали мою плоть, а мечи рубили кости.

Я кричал всей своей призрачной сущностью, всей той тьмой, что осталась от моей души.

«Верни её!» – требовал я у неба, у земли, у богов, которые давно забыли дорогу в этот мир. – «Верни её или я уничтожу всё!»

Я сыпал пустыми угрозами, но небо молчало.

И тогда ярость, которая копилась во мне с того самого момента, как моя жизнь оборвалась, вырвалась наружу.

Глава 20. Сад недоступного забвения

Глазами Кагэхира Такацугу

Слова слишком слабы для того, что потом случилось, ими сложно описать, как всё моё существо, вся моя боль, вся моя любовь и моя вина перед любимой, всё это разорвалось внутри меня, словно переспелый плод, и брызнуло во все стороны призрачным огнём, наполненным силой.

Дом, который я построил для Киё, осветило серебристое пламя, деревья в саду согнулись, будто от урагана, а потом застыли в новых, неестественных позах, сбросив листья и цветы.

Земля под ногами вздыбилась, каменные плиты треснули и из трещин потянулся холодный туман.

Камень, на котором умерла Киё, навсегда почернел, позднее, ни дожди, ни годы не смогли смыть эту черноту, будто сама смерть оставила на нём свою печать.

Когда всё стихло, я стоял на коленях рядом с телом жены и смотрел на то, во что превратилось мое поместье.

Это больше не был уютный сад, где резвились наши дети.

Это место стало другим – местом, где грань между мирами истончилась до предела, где живые чувствуют призраков, а мёртвые почти живут.

Я не хотел находиться здесь без нее и попытался уйти навсегда, переступить Призрачную Грань окончательно, уйти туда, откуда не возвращаются, туда, где, возможно, меня ждала Киё.

Но у меня не получилось, моя ярость, моя любовь и вина сплелись в невидимую цепь, которая держала меня здесь, привязывала к этому камню, к этим деревьям, к этому саду, который теперь навсегда стал моим домом.

Когда не можешь отпустить, потому что ты не можешь простить себя, не можешь и уйти.

И я остался.

На месте моего дома потомки построили новое поместье – Осеннюю обитель.

Они знали, на какой земле строят, уже чувствовали, что здесь грани, разделяющие живых и мёртвых, очень тонки.

Магия места пропитала всё вокруг, и теперь мёртвые здесь могли разговаривать с живыми. Не со всеми, только с теми, в ком текла моя кровь или с теми, кто прикоснулся к Призрачной грани, но вернулся в мир живых.

А мой сад… Здесь время стало течь иначе, будто кто-то нарочно растягивал каждое мгновение, чтобы я не чувствовал его течение и не спешил умирать.

Мои потомки назвали это место Садом Забвения.

Я рассмеялся, когда услышал это впервые, но позволил названию прижиться.

Ироничное название, я не могу ни забыться, ни забыть даже в этом саду.

Я часто думал о том, что было бы, если бы я принял смерть жены тихо, как подобает воину? Может быть, тогда я смог бы уйти, может быть, тогда я был бы сейчас с ней?

Когда я впервые увидел Аями, я почувствовал то же самое, что чувствовал века назад, глядя на остывающее тело Киё. Тот же холодок в груди, то же странное бессилие перед судьбой и страх потерять навсегда.

Аями… В её взгляде, когда она впервые увидела меня, не было страха, только любопытство и принятие всего, что посылает ей судьба.

Она совсем не боялась призраков, не боялась меня и даже предстоящей смерти.

Аями.

Мне нравилась главная пагода, хотя она и была странной помесью современного и старого.

Остальные ученики жаловались на холодные коридоры, скрипучие полы и отсутствие современных отопительных печей в некоторых комнатах, но я не понимала их страданий.

После тесного домика в Хигаси-Накано, это место казалось мне почти дворцом, в Осенней обители я прожила слишком мало, чтобы привыкнуть к роскоши и комфорту, как к чему-то само собой разумеющемуся.

За окнами медленно падал снег.

Крупные хлопья кружились над внутренним двором Академии и ложились на дорожки ровным белым покрывалом.

Зима здесь выглядела совсем иначе, чем в моём детстве.

Она была чистой…

Раньше зима означала для меня вечную грязь.

Промокшие ботинки, замёрзшие пальцы и бесконечное беспокойство о том, хватит ли денег на уголь.

Теперь я могла просто смотреть на нее и любоваться ее красотой.

Иногда мне до сих пор казалось, что я живу чужой жизнью.

Занятие по этикету проходило в зале для приемов Академии. Я быстро прошла, занимая место среди учеников, лишь скользнув взглядом по Кацуро.

Но и этого было достаточно, чтобы мое сердце сбилось с ритма, я встала и опустила взгляд, рассматривала паркет под своими ногами, стараясь успокоиться.

Вдоль стен здесь стояли изящные стулья из темного дерева, учитель этикета, господин Асано, был пожилым мужчиной в безупречном черном смокинге европейского кроя, но с традиционным веером в руке.

Он медленно прошелся перед учениками и разговоры мгновенно стихли.

Глава 21. Шелк, скрывающий сталь.

Казалось, этот человек обладал удивительной способностью заставлять учеников замолчать одним взглядом, даже самых шумных.

Он остановился, резко щелкнул веером и внимательно посмотрел на нас,

– Сегодня мы продолжим изучение дворцового этикета.

Несколько человек тяжело вздохнули, я удивлённо моргнула, мне эта тема казалась очень интересной.

Гораздо интереснее некоторых математических дисциплин.

– Многие из вас считают эти занятия скучными, – продолжил говорить преподаватель. – Однако через несколько месяцев большинство из вас поймёт, насколько они важны.

Он сделал небольшую паузу.

– Наша Академия занимает особое положение в Империи.

Эту фразу я слышала уже не первый раз, но сейчас преподаватель явно собирался рассказать что-то новое, по крайней мере для меня.

– За последние двести лет здесь обучались представители крупнейших кланов страны, дети министров, генералов и высокопоставленных чиновников.

Кто-то рядом тихонько зевнул, прикрываясь веером, похоже, для многих это тоже не было новостью.

– Более того, среди выпускников Академии был наследник императорской семьи.

На этот раз учителю удалось привлечь внимание учеников, в зале стало заметно тише, даже те, кто минуту назад скучал, сейчас выпрямились.

Я тоже невольно расправила плечи, наследник императора? Настоящий наследник и он учился здесь?

В этой самой Академии, где учусь теперь я?

Почему-то эта мысль казалась мне невероятной, я понимала, что будущий император тоже из плоти и крови, и его тоже должен кто-то учить… Но все равно не верилось.

Преподаватель словно ожидал такой реакции, осмотрел нас с превосходством во взгляде.

– Императорская семья традиционно уделяет особое внимание нашей Академии. Поэтому каждый год для учащихся здесь проводится праздник во дворце.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, приглашение во дворец!

До сих пор я видела его только на рисунках.

– Кроме того, представители императорского дома лично присутствуют на выпускных экзаменах старших курсов.

Некоторые ученики выглядели испуганными, другие наоборот довольными, а я пыталась представить, как выглядит человек, который каждый день может разговаривать с императором.

Наверное, он должен быть совершенно особенным и уж точно не таким как я...

– Для поездки во дворец Академии выделяется специальный дирижабль, на котором мы полетим на праздник.

После этих слов я перестала слышать всё остальное.

Дирижабль.

Не маленькая точка высоко в небе, не картинка в учебнике и не фотография на газетной странице.

Настоящий дирижабль, который можно посмотреть изнутри.

С каютами, коридорами и смотровыми палубами.

Я смотрела на преподавателя так внимательно, будто от каждого его слова зависело счастье моей жизни.

Дирижабль.

Мы полетим на дирижабле. Я полечу! Я готова была стать лучшей в этой Академии, только чтобы взойти на его борт.

Мне казалось, что я должна переспросить ещё раз, просто чтобы убедиться, что не ослышалась.

В детстве я могла часами смотреть в небо, я покосилась на Кацуро, он часто смеялся над моей одержимостью дирижаблями, только вот… сейчас он не помнил этого. Сейчас слова преподавателя оставили его совершенно равнодушным…

В детстве каждый раз, когда над районом появлялся дирижабль, я бросала все дела и выбегала на улицу.

Мачеха бесилась, наказывала, но я ничего не могла с собой поделать.

Тогда мне казалось, что оказаться на его борту невозможно, такие вещи происходили только с богачами, а не с девочками из бедных кварталов.

А Кацуро называл меня глупышкой и смеялся.

И вот теперь преподаватель говорил об этом так, словно полёт на дирижабле был самой обычной частью школьной жизни.

Мне хотелось вскочить и начать расспрашивать его о каждой мелочи, большие ли там окна?

Можно ли потрогать винты и как выглядит кабина пилота?

Но остальные ученики сохраняли спокойствие и мне пришлось делать вид, что я тоже спокойна.

Получалось плохо.

Вторая половина урока оказалась ещё более странной.

Преподаватель рассказывал о правилах поведения в императорском дворце.

Господин Асано плавно раскрыл веер, щелчок кости прозвучал в тишине зала как предупреждение.

– Молодые господа и госпожи, – тягучий голос Асано был тихим, но от него пробирало до костей.

– Этой весной на Фестивале Глициний вы выйдете на сцену перед императорской семьей. Вы кровь и плоть великих кланов. И ваши враги и друзья будут смотреть на вас, они будут искать трещины в вашем воспитании. Ошибка в поклоне стоит потери лица, а потом и потери союзников.

Он остановился перед одной из девушек.

– Язык веера в руках аристократки – это полноценный телеграф. Расскажите мне, что вы знаете об этом.

– Раскрыт полностью – «я готова к диалогу», закрыт с щелчком – «разговор окончен», прикрывает нижнюю часть лица – «я применяю скрытое заклинание, скрываю улыбку». – Четко ответила девушка.

Господин Асано удовлетворённо кивнул и его взгляд скользнул дальше, остановившись на мне.

– Сатоми-сан, – мне показалось, что его голос смягчился немного, когда он обратился ко мне, – А как вы думаете, почему императорский двор до сих пор использует веера во времена, когда уже изобретены телеграф и радио?

Я замерла.

Вопрос был не из учебника, потому что весь учебник я прочла...

В голове пронеслись обрывки воспоминаний. Бабушка Сидзуэ за чайной церемонией и её слова: «Иногда молчание говорит громче слов, Аями. И те, кто забыл об этом, проигрывают, даже не успев начать бой».

Я сделала глубокий вдох.

– Потому что, господин Асано, язык веера видят только те, кому он адресован. И только если они воспитывались в тех же традициях и умеют его читать.

Преподаватель смотрел на меня задумчивым взглядом, и я не могла понять, доволен он или разочарован моим ответом.

– Продолжайте, – сказал он.

Я сглотнула.

– Веер – это ещё и защита. Раскрытый, он прикрывает лицо от чужих глаз, не давая прочесть по нему мысли. Сложенный, он может стать оружием, в старину придворные дамы прятали в его ребрах иглы с ядом.

Господин Асано медленно кивнул.

– Кто вас этому научил, Сатоми-сан?

– Моя бабушка, – ответила я. – Сатоми Сидзуэ.

Он ничего не сказал на это, только отвернулся и продолжил урок, будто ничего не произошло.

Но я заметила, как краем глаза он снова посмотрел на меня и в его взгляде было что-то похожее на одобрение.

А потом я встретилась взглядом с Кацуро.

Я не смотрела на него специально, точнее, даже запрещала себе смотреть, но чувствовала его присутствие все время.

А теперь, когда наши глаза случайно встретились, странный холодок, который возникал всякий раз, когда он оказывался рядом, снова пробежал по моей коже.

После урока я вышла в коридор последней, задержавшись, чтобы привести в порядок мысли.

– Сатоми-сан, – раздался до боли знакомый голос.

Я медленно обернулась, Кацуро стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к стене, его руки были скрещены на груди, и он смотрел на меня с новым выражением, которое я пока не умела читать.

– Мицу-сан, – ответила я, чуть склонив голову, чувствуя, как сердце снова сбивается с ритма.

– Вы сегодня хорошо ответили, – сказал он. – На вопрос про веер.

Это было похоже на похвалу, но голос его оставался ровным.

Глава 22. Взросление детских фантазий.

– Спасибо, – ответила я чуть растерянно, чувствуя, как теплеет на душе от его похвалы, и на лице выступает румянец.

Повисла неловкая для меня пауза, Кацуро спокойно молчал, я тоже не знала, что сказать, в коридоре было пусто, остальные ученики уже разошлись по павильонам.

Кацуро немного наклонил голову жестом, который я видела тысячи раз, и тонкая прядка волос упала ему на лоб, моя рука дернулась к нему, привычно взъерошить его волосы, но тут же опала.

Раньше он не был материальным и этот жест был просто нашей шуткой, я делала вид, что треплю его по голове, а он возмущенно отскакивал и ругался, делая вид, что я могу испортить его прическу…

Сейчас он стоял передо мной из плоти и крови, и дотрагиваться до него взрослой девушке было бы верхом неприличия.

– Вы сказали на днях, что спутали меня с кем-то из прошлого. – Я правда настолько похож?

Я посмотрела ему в глаза.

– Да, очень, – сказала я тихо. – Был один человек. Он… он был моим другом в детстве, но мы не виделись уже несколько лет.

Кацуро нахмурился.

– Он перестал к вам хорошо относиться?

Я не отвела взгляда, – Он меня не помнит.

Он смотрел на меня долго, потом его пальцы дрогнули едва заметно, будто тоже хотел протянуть руку, но передумал.

– Странно, – сказал он. – Забыть того, кто был твоим другом.

Темные глаза пристально смотрели на меня, он был такой серьезный, даже не улыбнулся ни разу, совсем не похож на старого себя. И это лицо, на котором совсем не отражаются эмоции…

– Да, – ответила я. – Вы правы, это очень странно.

Кацуро задумчиво кивнул, развернулся и просто ушёл, не сказав мне больше ни слова, а я осталась гадать, понял ли он, что я говорила про него?

Наверное, нет.

Если бы понял, разве не задал бы он еще вопросы? Не попросил все рассказать?

Я смотрела ему вслед и не знала что делать, оставить все как есть и отпустить или попытаться рассказать ему о нашей дружбе?

– Чтобы что? – сама себе задала вопрос. Зачем ему знать о ней, если он не помнит те чувства, он все равно не сможет почувствовать их.

Просто, чтобы знал, что у нас было что-то ценное и я помню об этом, а он потерял?

Я вздохнула и выбросила эти мысли из своей головы.

Для него я всего лишь незнакомка. Пусть так и останется.

Вечером я читала уроки в общей гостиной павильона «Ласточка», за окном было холодно, но в гостиной было тепло и уютно.

Касуми Рин тоже сидела в кресле, потом вошли еще несколько девушек.

– Сатоми-сан, – окликнула меня Мия, садясь на диван напротив. – Ты сегодня здорово ответила на уроке, господин Асано редко кого хвалит.

– Он меня и не хвалил, – удивилась я ее словам.

– Не отчитать, для него это уже похвала, – усмехнулась Сая. – Поверь мне.

Девушки переглянулись и в их взглядах не было враждебности, только любопытство. Мне показалось это удивительным.

– А правда, что ваш клан может разговаривать с мертвыми? – спросила Хана, понизив голос.

Я посмотрела на неё, вопрос показался мне слишком личным.

Но здесь, в Академии, девочки часто касались таких тем, которые, мне казалось, не должны обсуждаться в слух.

– Не с мёртвыми, – сказала я осторожно. – С теми, кто застрял между мирами, с призраками.

– Жутко, – сказала Мия, передёрнув плечами.

– Не жутче, чем жить с теми, кто живет так словно уже умер, – сказала Касуми Рин вдруг.

Все повернулись к ней, но она не смотрела на нас, и её лицо было совершенно бесстрастным.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Сая.

Рин медленно повернула голову.

– Ничего, – сказала она. – Я просто думаю вслух.

Она замолчала и никто не стал её переспрашивать, только тихо зашушукались.

– Каракури опять чудит.

– Странно, что она вообще вышла в общую гостиную.

– А мне кажется, она стала как-то общительнее в последнее время.

Мне не нравились их шепотки и чтобы отвлечь их, я решилась задать вопрос, который меня уже несколько дней беспокоил, но спросить я стеснялась.

– Девушки, простите мое невежество, но не могли бы вы прояснить, как именно выбираются пары для занятий и что именно это означает?

Девушки переглянулись, а потом дружно уставились на Ходзё Юки.

– Ничего такого, не переживай, Аями, просто партнеры по занятиям этикетом и другим урокам, нечто вроде тренировки, – Юки немного улыбнулась, закрыла журнал, который держала на коленях и продолжила.