В тени судьбы

Глава 3

Глава 3. Амина

Мы с Мурадом стоим на балконе, и ветер бьёт мне в лицо — холодный, упрямый, будто хочет вытряхнуть из меня все мысли. А мысли и так путаются. Два дня прошли, как в тумане. Завтра уже никах.

Я опираюсь ладонями о перила и смотрю в ночь. Луна висит низко и ярко — единственное, что кажется спокойным и неизменным.

Мои волосы разлетаются по ветру. Они не слишком длинные и не короткие — просто мои. Я сняла платок, потому что я дома, в кругу семьи. Здесь нет чужих. Здесь, по идее, должно быть безопасно.

По идее.

— Помнишь, как в детстве ты постоянно пряталась на этом балконе? — вдруг говорит Мурад.

Его голос звучит мягко, но мне от него не легче. Я поворачиваю голову. Мой брат стоит рядом — высокий, знакомый до боли. И всё равно чужой, потому что после того, как Нурана сбежала, между нами будто выросла стена. Не одна. Несколько.

Я киваю.

— Да… помню.

— Ты всегда приходила сюда, — продолжает он, глядя куда-то вдаль. — Сядешь в угол, подтянешь колени… и молчишь. Я спрашивал: «Что случилось?» А ты делала вид, что тебя здесь нет.

Я сглатываю. Он прав. Так я и делала.

— Потому что это было место, где меня никто не трогал, — говорю я тихо. — Здесь можно было просто… исчезнуть.

Мурад медленно выдыхает, будто ему тяжело слышать это.

— Амина… — он поворачивается ко мне и кладёт руки мне на плечи. Руки тёплые, родные. — Я знаю, что причинил тебе боль.

Я поднимаю взгляд. Его глаза серьёзные. Он не пытается шутить, не пытается уйти от разговора.

— Ты должна знать одно, — говорит он. — Ты сильная девушка.

Я улыбаюсь — не потому что мне стало легче, а потому что если не улыбаться, я разревусь.

— Брат… я помню одну вещь, которую ты говорил мне в детстве. Помнишь? — я смотрю на него пристально. — «Никогда не сдавайся».

Мурад кивает, будто эти слова до сих пор где-то у него в груди.

— Говорил, — отвечает он. — И сейчас скажу то же самое.

— Ты готовил меня к этой жизни, — продолжаю я, сжимая пальцами холодное железо перил. — Ты знал, каким сложным может быть этот мир для девушек.

Он хмурится.

— Я хотел, чтобы ты умела держаться.

— А держаться — это не сила, — резко говорю я, сама удивляясь, сколько во мне злости. — Нельзя называть стойкость силой, брат. Нельзя. Если я держусь — это не значит, что я сильная. Это значит, что у меня… нет выбора.

Мурад смотрит на меня так, будто я ударила его словами.

— Неправда, — наконец произносит он. — Ты сильнее многих мужчин, которых я знаю, цветочек.

Цветочек.

Слово, которое он говорил мне, когда я была маленькой. Когда я верила, что в мире есть только дом, семья и любовь. Я резко отворачиваюсь, потому что от воспоминаний больнее, чем от ветра.

— Не называй меня так, — прошу я тихо. — Не сейчас.

Он молчит секунду, потом осторожно говорит:

— Ты боишься завтрашнего дня?

Я усмехаюсь — коротко и сухо.

— Я боюсь не завтрашнего дня. Я боюсь всей жизни после завтрашнего дня.

Мурад сжимает мои плечи крепче, будто хочет удержать меня от падения.

— Если Салих обидит тебя, я убью его, Амина. Убью. Никто не смеет обижать тебя. Никто.

Я смотрю на него в упор.

— Ты ничего не сможешь сделать, — говорю я спокойно, но внутри у меня всё дрожит. — Он станет моим мужем. Моим махрамом. Ты можешь быть рядом, можешь говорить красивые слова… но если мне будет больно, вы будете просто смотреть. Если я буду плакать — вы это увидите. И всё.

Мурад резко втягивает воздух.

— Амина…

— Вы сами согласились отдать меня за него, — добавляю я, и голос у меня становится жёстче. — Сами.

Он отпускает мои плечи, делает шаг назад, будто я действительно его оттолкнула.

— Мы отдаём тебя ему как жену, — произносит он низко. — Не как рабыню.

Я смеюсь без радости.

— Не тому человеку отдаёте, Мурад. Салих не тот, кто сможет сделать меня счастливой. И я — не та, кто сделает счастливым его.

Мурад долго смотрит на меня, будто хочет возразить, но не находит слов. В конце он просто кивает. Губы сжаты. Лицо каменное.

— Я… поговорю с Салихом, — говорит он, но звучит это без уверенности.

— О чём? — спрашиваю я. — О том, что уже решено?

Мурад молчит. Потом разворачивается и уходит с балкона. Его шаги тяжёлые.

Я остаюсь одна.

Я поднимаю голову к луне.

Это моё единственное успокоение. Кроме молитвы.

Я стою так несколько секунд, пока не слышу лёгкие детские шаги.

В балкон заходит Джихан — сын Раваны. В руках у него игрушечный пистолет. Ему никакие игрушки не нравятся, кроме пистолетов. Я бы улыбнулась, если бы сердце не было таким тяжёлым.

«Будущий мафиози растёт», — думаю я про себя и даже почти смеюсь.

Я приседаю на корточки и раскрываю руки.

— Иди сюда, герой.

Он бежит ко мне и обнимает меня крепко, как будто я его крепость.

— Как ты, Джихан? — спрашиваю я, гладя его по макушке. — Тебя никто не обидел?

Он сияет и показывает мне свои четыре зуба — две сверху, две снизу.

— Неть! Меня ник-то не мозет обидеть! — говорит он, путая слова.

— Конечно не может, — отвечаю я мягко. — Ты же у нас сильный.

Я поднимаю взгляд на стекло балконной двери — и замерзаю.

Потому что с улицы на меня смотрит… Салих.

Он стоит внизу, в тени фонаря, и его взгляд цепкий, прямой, тяжелый — как рука на горле. Он не улыбается. Не делает вид, что случайно проходил. Он просто смотрит, будто оценивает вещь, которую скоро заберёт.

Салих всегда такой.

Жёсткий. Грубый. Не умеющий быть тёплым даже на секунду. В нём нет мягкости — ни во взгляде, ни в губах, ни в походке. В нём всё угловатое, резкое, будто он создан не для людей, а для приказов.

Он не знает, что такое доброта. И, кажется, даже не понимает, зачем она вообще нужна.

Я чувствую, как внутри поднимается старый страх — тот, который я старалась закопать два года.

Я глажу Джихана по волосам, но мой взгляд прикован к мужчине, разрушившему мою жизнь.

Он поднимает руку — не машет, нет. Просто делает короткий жест, будто говорит: «Вижу тебя».

Я резко беру Джихана за руку.

— Пойдём в дом, — говорю я как можно спокойнее.

— Куда? — спрашивает он, оглядываясь.

— К маме. Она тебя ищет.

Мы заходим внутрь, и только когда дверь закрывается, я делаю вдох. Но даже здесь, в тепле дома, мне кажется, что его взгляд всё ещё на мне.

Я иду прямиком к Раване и передаю ей её сына.

— Ах ты проказник! — смеётся она, подхватывая Джихана на руки. — А я-то тебя искала!

Джихан сразу начинает показывать ей пистолет и что-то быстро рассказывать.

Равана счастливая. Инесса тоже рядом — улыбается, гладит Джихана по щеке.

И в этот момент я снова думаю то, о чём думаю всегда: Инесса сделала из моего «дьявола-брата» любящего мужа. Мурад рядом с ней другой. Мягче. Тише. Настоящий.

А Салих…

Салих — сущий шайтан. И я не верю, что он когда-нибудь изменится.

Он грубый. Холодный. В нём будто нет милосердия. Он из тех, кто не спрашивает «как ты?», потому что ему всё равно. Из тех, кто не извиняется, потому что считает, что прав по умолчанию. Из тех, кто ломает — и называет это порядком.

Смогу ли я быть счастлива в доме человека, который стал причиной моих слёз? Моих болей? Моих ночей, когда я не могла дышать нормально?

Два года.

Два года, которые я до сих пор чувствую в теле, даже если молчу о них.

— Амина, ты в порядке? — спрашивает Равана, и в её голосе уже нет смеха.

Я моргаю, возвращаясь в реальность.

— Конечно, — отвечаю я слишком быстро.

Она прищуривается.

— Ты в последнее время сама не своя. Почти не разговариваешь. Завтра никах… Ты из-за этого расстроена?

Я смотрю на Равану. Она хорошая. Тёплая. Она правда переживает.

И мне хочется сказать правду.

Сказать: «Да, я боюсь. Я не хочу. Я задыхаюсь».

Но вместо этого я улыбаюсь, как привыкла.

— Не переживай, Равана. Я справлюсь. Это тяжело… но я справлюсь.

— Ты не обязана всё тянуть одна, — тихо говорит она.

Я опускаю взгляд.

— Обязана, — отвечаю я почти шёпотом. — У меня нет другого варианта.

Равана берёт меня за руку.

— Амина… — она запинается. — Ты говорила с Салихом? Хотя бы… хоть раз по-настоящему?

У меня внутри всё сжимается.

— Салих не разговаривает «по-настоящему», — говорю я. — Он разговаривает так, будто отдаёт приказ. Будто я… подчинённая.

— Он завтра станет твоим мужем, — осторожно напоминает она.

Я поднимаю глаза.

— Вот именно. И это самое страшное.

Равана молчит. Потом пытается улыбнуться — но у неё не получается.

— Может, он просто… строгий? — произносит она, будто сама не верит.

Я коротко качаю головой.

— Строгий — это когда человек справедливый. А Салих… он жестокий. Ему не нужны причины, чтобы быть грубым. Это его язык. Его характер.

Равана осторожно спрашивает:

— Он делал тебе больно?

В комнате будто становится тише. Даже Джихан на секунду перестаёт шуметь.

Я заставляю себя дышать.

— Я не хочу говорить об этом, — отвечаю я. — Не сегодня.

— Прости, — шепчет Равана. — Я просто… я волнуюсь.

Я делаю ещё одну улыбку — самую привычную, самую пустую.

— Я понимаю.

В этот момент у входной двери слышатся голоса. Мужские. Резкие. И среди них — один, который я узнаю сразу, даже если он будет шептать.

Голос Салиха.

— Где она? — грубо спрашивает он внизу, будто не в доме, а на рынке.

Кто-то отвечает ему — кажется, отец или кто-то из мужчин семьи — но Салих перебивает:

— Мне не нужно «подождите». Я спросил: где она?

Равана напрягается, её пальцы сильнее сжимаются на моей руке.

— Амина…

Я выпрямляюсь. Сердце бьётся громко.

Через минуту Салих появляется в коридоре. Он идёт так, будто это уже его дом.

Высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Лицо жёсткое. Взгляд холодный и прямой. На губах нет ни улыбки, ни даже попытки быть вежливым. Он смотрит на всех так, как смотрят на препятствия.

Его глаза останавливаются на мне.

— Встань, — говорит он.

Не «пожалуйста». Не «можно». Просто: «встань».

Я медленно поднимаюсь.

— Салих, — говорит Равана тихо, — Амина сидела с Джиханом…

Он даже не смотрит на неё.

— Мне всё равно, — отвечает он. — Мне нужна Амина.

Я чувствую, как во мне поднимается протест.

— Я здесь, — говорю я ровно. — Что тебе нужно?

Он делает шаг ближе.

— Завтра никах, — произносит он так, будто напоминает мне о приговоре. — Ты будешь вести себя достойно. Без истерик. Без сцен. Поняла?

Я смотрю ему в глаза.

— Я не собираюсь устраивать сцен.

— Хорошо, — коротко кивает он. — И ещё.

— Что «ещё»? — не выдерживаю я.

Он наклоняет голову, будто оценивает, насколько мне можно позволить говорить.

— Ты не выйдешь больше на балкон без платка, — говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Я сказал: не выйдешь, — повторяет он, и в голосе металл. — Я видел тебя. Стояла там без платка.

Равана делает шаг вперёд.

— Салих, — пытается она, — это дом семьи, она у себя…

Салих резко поворачивается к ней.

— Ты мне сейчас будешь объяснять, что и где? — бросает он. — Не вмешивайся.

Равана отступает. Её лицо бледнеет.

Я чувствую, как внутри всё начинает гореть.

— Ты не имеешь права говорить с ней так, — произношу я.

Салих смотрит на меня долго. Потом усмехается — без тепла.

— Право? — говорит он. — Завтра у меня будет право гораздо больше, чем тебе нравится.

Слова ударяют. Не по уху — по душе.

Я сглатываю.

— Уходи, — говорю я тихо. — Сейчас.

Он делает ещё шаг.

— Ты командуешь? — спрашивает он, и в голосе явная насмешка.

Я чувствую, как дрожит Равана рядом.

И я понимаю: вот он. Вот этот человек. Он не знает доброты. Не знает уважения. Он ломает словами так же легко, как другие просто разговаривают.

Салих смотрит на меня сверху вниз.

— Я пришёл предупредить, — холодно произносит он. — Запомни одно, Амина: ты — не в той позиции, чтобы спорить.

Он разворачивается и уходит так же резко, как пришёл, будто не люди вокруг, а тени.

Когда его шаги затихают, Равана шепчет:

— Амина… ты правда… сможешь?

Я смотрю в ту сторону, где он исчез.

И честно отвечаю — только себе:

«Я не знаю».

Но вслух говорю другое:

— Я обязана.

И снова улыбаюсь. Потому что иногда улыбка — единственная броня, которая у меня есть.

Глава 4

Глава 4. Салих

— Салих!

Голос Мурада догоняет меня уже у ворот — резкий, злой, будто он вообще имеет право повышать на меня голос. Я останавливаюсь не сразу. Даю ему пару секунд, чтобы догнал. Пусть запыхается. Пусть почувствует разницу между тем, кто бежит, и тем, кто стоит.

Я медленно оборачиваюсь.

Мурад идёт быстрыми шагами, плечи напряжены, лицо перекошено от ярости. Он не здоровается — он сразу лезет в лоб. Как будто перед ним его ровесник. Или кто-то, кому можно хамить без последствий.

— Кто дал тебе право зайти в этот дом?! — бросает он.

Я смотрю на него так, будто он ребёнок, который не понимает, где стоит и с кем разговаривает.

— Закрой рот и сбавь тон, — говорю я ровно. Без крика. Так даже лучше. — Ты не в том положении, чтобы задавать мне вопросы.

Мурад делает шаг ближе.

— Это дом моей сестры.

— Это территория, на которой она живёт до завтрашнего дня, — отрезаю я. — А завтра она будет моей женой. И ты сейчас либо учишься говорить нормально, либо будешь учиться иначе.

Он открывает рот снова, но я не даю ему воздуха.

— Твоя сестра стояла на балконе без платка. В футболке. В штанах. — я делаю шаг к нему. — Без платка, Мурад. Где ты был, когда её могли увидеть с улицы? Где ты был, когда на неё могли смотреть чужие глаза?

Его челюсть сжимается.

— Это её дом, — говорит он, пытаясь держать себя в руках. — Она имеет право ходить так, как хочет.

Я усмехаюсь — коротко, холодно.

— Нет. — я режу слово, как ножом. — Права заканчиваются там, где начинается ответственность.

— Завтра она станет моей женой. И то, как она выглядит, — моё дело. Потому что последствия — на мне.

Мурад резко выдыхает.

— Ты не хозяин ей.

Я наклоняюсь к нему ближе. Не угрожаю руками. Я угрожаю расстоянием — тем, что ему становится тесно рядом со мной.

— Слушай сюда.

— Я не “хозяин”. Я — тот, кто закрывает её от чужих глаз, кто держит крышу над головой, кто отвечает за каждую тень вокруг неё.

— А ты… — я окидываю его взглядом сверху вниз. — ты пропустил момент, когда должен был быть мужчиной в своём доме.

Он вспыхивает.

— Ты вообще слышишь, что несёшь? — шипит он.

— Я слышу, что ты слишком много говоришь. — я разворачиваюсь к машине. — И мне это уже надоело.

Мурад хватает меня за руку.

Ошибся. Глупо. Дёшево.

Я резко сбрасываю его хватку — так, что он отступает на полшага.

— Ещё раз дотронешься — я тебе кисть сломаю. Не пальцы. Кисть. Чтобы ты потом неделю вспоминал, что руки нужны не только для того, чтобы хватать людей, которых тебе нельзя трогать.

Он замирает. И в глазах у него впервые появляется не злость, а понимание: дальше будет больно.

Я сажусь в машину и хлопаю дверью так, что металл звенит. Завожу двигатель.

Мне не нужно его одобрение. Мне не нужно ничьё одобрение.

Я выезжаю и сразу вдавливаю педаль газа.

Дорога

Ночь тёмная, холодная. Середина марта — воздух сырой, тяжёлый, будто город мокрый изнутри. Фонари светят жёлтым, ленивым светом, и каждая лужа отражает их, как разбитое зеркало.

Шины шипят по мокрому асфальту. Машина послушная — как оружие в руках. Я люблю, когда всё под контролем: нажал — и оно сделало. Повернул — и оно подчинилось. Никаких вопросов, никакого “а может”.

Я ловлю себя на том, что челюсть сжата. Хорошо. Пусть. Злость — это чистое топливо. Она не мешает мне думать. Она просто заставляет действовать быстрее.

Меня бесит не сам Мурад. Меня бесит факт, что он решил: можно стоять передо мной и говорить “ты не имеешь права”. В этом мире право есть у тех, кто берёт, а не у тех, кто спорит.

Мимо пролетают витрины закрытых магазинов, пустые остановки, редкие машины. Люди прячут лица в воротники, бегут домой, к своим тёплым стенам. Мне смешно это слово — “домой”. У меня есть дом. Но “домой” — это про другое. Это про место, где тебе рады. Мне рады только тогда, когда я полезен. Когда я опасен. Когда я решаю чужие проблемы.

Я прибавляю скорость.

Город отходит назад. Дорога становится шире и темнее. Дома реже, заборы выше. Камеры чаще.

У ворот моего дома охрана узнаёт машину сразу. Шлагбаум поднимается без слов. Камеры двигаются вслед за мной, как глаза.

Я еду по длинной подъездной дорожке. С обеих сторон — голые деревья, подстриженные кусты, тусклые фонари. Всё ровное, идеально ухоженное, слишком правильное.

И слишком пустое.

Дом огромный. Трёхэтажный. Камень тёмный, почти чёрный, блестит после дождя. Большие окна — высокие, как в богатых европейских домах, но на них тяжёлые шторы. Балконы с коваными ограждениями. Широкая лестница. Два входа: парадный и боковой — для персонала и охраны.

Внутри — высокие потолки, тяжёлые двери, коридоры, где звук шагов глохнет. Этот дом не отдаёт тепло — он его держит, как трофей.

Первый этаж — гостиные, кабинет, столовая.

Второй — спальни, библиотека, гостевые комнаты.

Третий — почти закрытая зона: комнаты охраны, оружейная, архив документов. Всё то, что никто не должен видеть без моего приказа.

Я сам сделал этот дом крепостью.

И мне плевать, кто считает его тюрьмой. Тюрьма — это когда ты не можешь уйти. Я могу уйти куда угодно. Вопрос в другом: кто осмелится остаться здесь без моего контроля.

Я захожу. Пахнет чистотой, полиролью, дорогим деревом и тишиной.

Слишком много тишины.

Из бокового коридора выбегает Айнура.

— Здравствуйте, Салих бэй, — говорит она быстро, чуть кланяясь.

Я киваю. Мне не хочется разговаривать. Но она стоит, будто ей нужно что-то сказать.

И это раздражает.

— Что? — спрашиваю я коротко.

Она вздрагивает.

— Чай принести?

— Принеси.

Айнура исчезает почти бегом. Я прохожу дальше, бросаю ключи на столик у входа, снимаю пальто. Иду в большую гостиную.

Гостиная просторная: длинные диваны, камин, высокое окно в сад. На стенах — картины, дорогие и холодные. На полках — книги, которые никто не читает. Всё здесь сделано для статуса. Для того, чтобы любой, кто заходит, понимал: сюда не приходят с грязными руками и пустыми словами.

Я сажусь на диван. Не отдыхаю — фиксирую пространство взглядом. Привычка. В этом доме всё либо подчиняется, либо становится угрозой.

Через минуту Айнура приносит чай. Ставит аккуратно. И, как я и ожидал, не уходит.

— Говори и уходи, — бросаю я.

Она сглатывает.

— Сегодня… опять приходила мадам Элени.

Чашка в моей руке становится слишком лёгкой. Слишком хрупкой. Я ставлю её на стол — медленно. Сдержанно. Чтобы не раздавить.

Элени Раджаб. Настоящая мать Айлы.

— Она умоляла… — продолжает Айнура тихо, — чтобы вы позволили ей увидеться с Айлой… хоть на минуту.

— Нет, — говорю я ледяно. Без крика. Крик — это эмоции. Мне эмоции не нужны. — Ей не положено даже видеть ворота этого дома.

Айнура опускает взгляд.

— Она… плакала, Салих бэй…

Я встаю.

— Мне плевать. — мой голос ровный, но в нём уже сталь. — Она бросила ребёнка. И теперь решила сыграть в “мать”?

— Поздно.

Я делаю шаг ближе.

— На улице охрана. Как она вообще оказалась у ворот?

— Охрана… пустила её, — говорит Айнура дрожащим голосом.

Я даже не моргаю.

— Кто.

— Я… не знаю…

Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы она поняла: “не знаю” здесь не работает.

— В этом доме “не знаю” не существует.

— Ты выяснишь имя. Сегодня. Не завтра. Сегодня.

Она отступает.

— Салих бэй, я…

— Уйди с глаз моих. Сейчас же. — отрезаю я.

Айнура почти бегом уходит в коридор.

Я остаюсь один. И это даже не “одиночество”. Это нормальное состояние. Вокруг меня всегда люди — но рядом со мной никого нет.

Я поднимаюсь и иду по коридору туда, где начинается семейная часть дома.

Из кухни слышится тихий голос.

— Мам, неси быстрее, пожалуйста…

Мия. Дочь Айнуры. Ровесница Амины, но другая — тихая, правильная, не смотрит в глаза без необходимости.

Я захожу на кухню.

Мия замирает. На ней длинная юбка, закрытая кофта, волосы собраны. Она нервно поправляет рукава.

— Салих бэй… добрый вечер.

— Вечер.

Айнура стоит у плиты, спиной ко мне, будто боится повернуться.

— Мия. К себе. — говорю я.

— Да, Салих бэй.

Она уходит почти бесшумно.

Я смотрю на Айнуру.

— Завтра утром охрану меняю полностью, — говорю я холодно. — И ты назовёшь мне имена тех, кто пустил Элени.

Айнура дрожит.

— Да, Салих бэй…

— И ещё. — я делаю паузу. — Если она появится снова — ты не разговариваешь. Не слушаешь. Не жалеешь.

— Ты вызываешь меня. Поняла?

— Поняла.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Я поднимаюсь на второй этаж, в кабинет.

Там тише. Темнее. Толстые двери, стены с шумоизоляцией. Здесь можно принимать решения без лишнего шума.

Кабинет большой: массивный стол из тёмного дерева, кожаное кресло, карта районов на стене, схемы объектов, старые фотографии. Сейф. Второй сейф. Папки с документами. Телефон, который звонит только тогда, когда кому-то конец.

Я наливаю себе чай. Не потому что хочу — потому что руки должны быть заняты.

Шаги в коридоре тяжёлые, уверенные. Я не поворачиваюсь сразу. Я и так знаю.

Дверь открывается со стуком — не потому что он боится, а потому что он соблюдает порядок. В моём доме стучат. Даже он.

Самир входит и закрывает дверь.

Он смотрит на меня спокойно. Холодно. Он всегда таким был. Но хамить мне он не будет. Не здесь. Не сейчас.

— Ты вернулся, — говорит он ровно.

— Охрана пустила Элени, — отвечаю я сразу.

Самир прищуривается.

— Элени Раджаб?

— Да.

Он подходит к столу, кладёт ладонь на спинку кресла напротив, но не садится. Держит дистанцию. Правильно делает.

— Она просила встречи с Айлой?

— Умоляла. — я смотрю на него. — И кто-то решил, что может открывать ворота без моего приказа.

Самир молчит секунду.

— Значит, кто-то куплен. Или кто-то проверяет границы, — говорит он наконец.

— Границы здесь рисую я, — отвечаю я. — И я выясню, кто решил их трогать.

Самир кивает.

— Выясни сегодня.

Я даже не усмехаюсь. Просто говорю:

— Я и так выясню сегодня. Не командуй мне так, будто ты здесь начальник охраны.

Он смотрит на меня ровно.

— В твоём доме — ты хозяин. Я говорю не как хозяин, а как человек, который видел, как из мелочи начинается пожар.

— Я не допускаю пожаров, — отрезаю я. — Я тушу их на этапе дыма.

Самир чуть наклоняет голову.

— Завтра никах. В такие дни враги не отдыхают.

— Пусть не отдыхают. — мой голос тяжёлый. — Я тоже.

Он делает паузу, выбирая слова.

— Твой брак — это сигнал. Для союзников и для врагов. Любой, кто посмеет сунуться к твоей жене, будет пытаться ударить по тебе.

— И умрёт, — говорю я. Просто. Без лишних слов.

Самир кивает, как будто это и хотел услышать.

— Тогда действуй правильно: усили периметр, проверь внутренний круг, ограничь доступ к невесте. Никаких случайных людей рядом.

— Случайных рядом с ней не будет. — я смотрю на карту на стене. — И если кто-то полезет через Амину — я вырежу ему желание жить.

Самир не спорит. Он не моралист. Он понимает язык силы.

— Элени могла быть щупом. Через неё могут вести нитку. Не упусти.

— Пусть ведут. — я смотрю на него. — Я отрежу руку, которая держит нитку.

Самир задерживается у двери.