В тени судьбы

Глава 5

Глава 5. Амина

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю эту девушку.

Красиво. Даже слишком. Лицо спокойное, кожа ровная, губы чуть бледнее обычного, глаза — большие, тёмные. Со стороны можно подумать, что я готовлюсь к счастью. К новой жизни. К празднику.

Но это не мой день.

Я надела чёрное платье. Длинное, закрытое, не слишком обтягивающее — ткань ложится по фигуре мягко, не цепляясь за каждое движение, как будто и она понимает: мне сейчас не нужно внимание. На голове — чёрный платок, сверкающий мелкими нитями, будто кто-то решил добавить блёсток к трауру и назвать это «красотой».

Обычно так нельзя. Мне уже говорили, что «невеста должна быть в белом». Что белое — это чистота, радость, благословение.

А белое надевают, когда девушка счастлива.

А я… счастлива ли?

Я смотрю в зеркало дольше, чем надо, как будто надеюсь, что в отражении вдруг появится другая Амина — та, которая улыбается, та, которая мечтает, та, которая хоть немного верит.

Но нет. Там только я. И холод внутри.

С моих глаз не идут слёзы. Их нет. Я даже завидую тем, кто может плакать. У слёз хотя бы есть выход. А у меня всё заперто где-то глубоко, будто кто-то закрыл дверь на ключ и выбросил его.

Я просто смотрю на своё отражение и понимаю, насколько же мне больно.

И насколько бессмысленно кому-то это объяснять.

Дверь тихо скрипит.

В комнату заходит Саида. Она останавливается на пороге, будто наткнулась на стену. Ладонь у неё на сердце, и я вижу, как на секунду у неё перехватывает дыхание.

— Амина… ради Аллаха, что на тебе надето?..

Я даже не поворачиваюсь к ней сразу. Мне кажется, если я повернусь — внутри что-то сломается, и тогда уже точно польются слёзы. Не от слабости, а от злости. От бессилия.

— Свадебное платье, — говорю я ровно.

Саида делает шаг ближе.

— Оно… чёрное.

— И? — я наконец смотрю на неё через зеркало. — Это мой выбор. Я не иду туда, чтобы быть счастливой.

Она моргает, и в её глазах появляется то самое жалкое выражение, которое люди надевают, когда хотят тебя пожалеть, но не знают как.

— Почему ты так говоришь, родная?..

Я усмехаюсь — коротко и без радости.

— Саида, ты же знаешь, что это правда. Ты знаешь. Я знаю. Все знают.

Саида кивает. Медленно. Как будто признаёт приговор.

Она не спорит — потому что спорить нечем.

Её взгляд опускается на подол моего платья, потом снова поднимается ко мне.

— Ты… ты уверена? — тихо спрашивает она. — Это будет… скандал.

— Пусть будет, — отвечаю я. — Хоть что-то в этом доме сегодня будет по-моему.

Я слышу шаги в коридоре.

В комнату заходят мама Равана и Инесса. Они останавливаются так же, как и Саида — резко, растерянно, будто ожидали увидеть совсем другое.

Равана первая приходит в себя. Она смеётся — не зло, скорее нервно, как будто смех помогает ей не сказать что-то лишнее.

— Я думала, невесты в белом выходят замуж, — говорит она, приподнимая брови.

Я поворачиваюсь к ним уже лицом. Платье тяжёлое, и вместе с ним тяжёлое всё: воздух, мысли, жизнь.

— Нет, — говорю я. — Я не замуж выхожу. Ты разве забыла? Я иду туда быть ему инкубатором и слугой.

Слова вылетают резко, как пощёчина. Я замечаю, как мама дёргается, Инесса раскрывает рот, а Саида отворачивается, будто ей стыдно за правду.

— Амина… — Инесса делает шаг ко мне и говорит осторожно, будто я могу рассыпаться. — Почему ты так говоришь? У такого богатого человека, наверное, сто слуг. Зачем ему из тебя делать слугу?

Я улыбаюсь уголком губ — горько.

— Чтобы помучить, Инесса. Чтобы показать, что он имеет надо мной власть.

Равана перестаёт смеяться. Теперь она смотрит внимательно, и её взгляд становится серьёзным.

— Ты уверена, что он… такой?

— Я не уверена, — отвечаю я. — Я знаю.

Мама делает попытку улыбнуться, как всегда. У неё это защитный механизм: улыбаться, когда страшно.

— Ну что ты так… Всё же не так плохо.

Я смотрю на неё и вдруг чувствую усталость — такую, что хочется сесть прямо на пол.

— Ты помнишь те хинкали, которые я сделала?

Мама замирает, вспоминая. Инесса нервно хихикает.

— Эм… — мама тянет, выбирая слова. — Они почти получились…

— Почти? — я выдыхаю. — Они сырые были, мама.

Я сажусь на край стола, потому что ноги вдруг становятся ватными.

— Я реально опозорюсь. И разочарую брата. Все будут смотреть и думать: «Вот эту он выбрал? Эту?»

Саида подходит ближе и берёт меня за руку.

— Ты не обязана быть идеальной хозяйкой в первый день, — шепчет она. — Ты… ты просто будь осторожна.

— Осторожна? — я чуть наклоняю голову. — С ним? Ты думаешь, с ним можно быть осторожной?

Мама вздыхает, как будто хочет сказать тысячу вещей, но выбирает самое безопасное:

— Ладно. Давайте не сейчас. Сейчас никах начнётся.

И вдруг — как будто по сигналу — дверь снова открывается.

В комнату заходит Айла. Она явно спешила: дыхание сбито, глаза бегают, в руках телефон. Она уже открывает рот, чтобы сказать что-то привычное, официальное:

— Меня попросили узнать…

И замирает.

Как будто слова ударяются об мой чёрный платок и падают на пол.

Айла ошарашенно смотрит на меня.

— …долго ли вы тут.

Её голос становится тоньше. Она даже не пытается скрыть шок.

Я спрыгиваю со стола.

— Ничего не говори, Айла, — говорю я тихо, но так, что она сразу понимает: лучше и правда молчать. — Ничего.

И я прохожу мимо них. Мимо всех. Будто я уже не часть этой комнаты и не часть этой семьи. Будто меня выталкивает воздух, и остаётся только идти вперёд.

На первом этаже шумно. Дом полон людей, но никакого тепла в этом шуме нет. Никах решили сделать у нас дома — «так удобнее», «так приличнее», «так спокойнее».

Только вот спокойнее не стало.

Везде стоит охрана. Мужчины в строгой одежде, с холодными глазами, как у тех, кто не пришёл на праздник, а пришёл на работу. И я не понимаю, зачем столько людей в нашем доме. Зачем такая защита, как будто здесь не свадьба, а сделка.

Когда я выхожу, разговоры стихают. Сначала медленно, потом резко — как будто кто-то выкрутил звук.

Все взгляды — мужчин и женщин — на мне.

И я вижу это по лицам: шок, недоумение, осуждение. Женщины переглядываются. Мужчины делают вид, что им всё равно, но всё равно смотрят.

Невеста в чёрном.

Как на похороны.

И внутри я тихо, очень тихо говорю себе: Так оно и есть. Сегодня похороны. Только хоронят не тело. Хоронят меня.

Я ищу глазами его.

Салих.

Он стоит ближе к мужчинами, высокий, широкоплечий, в тёмной одежде. Лицо — камень. И когда он видит меня, его глаза мгновенно темнеют. Я вижу, как напрягается челюсть, как на скулах играют желваки.

Он весь злой.

Злись, муж. Злись.

Имам тоже смотрит на меня шокировано, но молчит. По его лицу видно: он такого не ожидал. Но он слишком воспитан, чтобы комментировать.

— Проходи, дочка, садись, — говорит имам наконец и показывает рукой на зону, где женщины отделены вуалью от мужчин.

Я делаю шаг, второй. Чёрная ткань шуршит, как будто шепчет обо мне всем вокруг. Я сажусь напротив Салиха — так, что мы не можем коснуться друг друга, но можем видеть друг друга.

И он не отводит взгляд.

Его руки сжаты в кулаки. Настолько сильно, что я думаю: если он сожмёт ещё — кровь остановится.

Моя мама с девочками проходят и садятся чуть поодаль. Они смотрят на меня, но я не могу понять, что в этих взглядах сильнее: жалость или страх.

Имам начинает читать Коран. Голос спокойный, размеренный, будто он пытается накрыть этим чтением весь этот дом, как одеялом. Будто он хочет, чтобы мы все забыли, что здесь происходит.

Но я не забываю.

Я слышу каждое слово, но оно проходит мимо — потому что в голове только одна мысль: как я дошла до этого?

Имам заканчивает и поднимает глаза.

— Ты, Амина Умарова… согласна ли взять в мужья Салиха Сайдаева?

Я опускаю взгляд на свои руки.

Они дрожат.

Почему они дрожат?

Я же решила. Я же знала. Я же готовилась. Я же даже платье надела как броню.

И всё равно тело выдаёт меня.

Как же я ненавижу этого человека.

— Я согласна, — говорю я.

Голос звучит чужим. Будто это не я сказала, а кто-то за меня.

— Ты согласна? — переспрашивает имам, как будто надеется услышать другое.

Я поднимаю голову. Салих всё ещё смотрит на меня так, словно я сделала ему личное оскорбление своим существованием.

— Согласна, — повторяю я. — Согласна.

Кто-то начинает хлопать. Сначала робко, потом громче. Как будто люди боятся тишины больше, чем меня.

Имам поворачивается к Салиху.

— Ты, Сайдаев Салих… готов ли взять Амину Умарову в жёны?

Салих молчит секунду.

И эта секунда кажется вечностью.

Потом он выдыхает — резко, раздражённо, будто его вынудили.

— Согласен, — говорит он.

И добавляет, уже грубее, с явной злостью, чтобы слышали:

— Согласен.

И последнее слово он будто оттягивает.

— …Согласен.

В зале начинаются крики, шум, радостные возгласы. Женщины хлопают, кто-то говорит: «Машаллах». Кто-то поздравляет мою мать. Кто-то уже обсуждает платье — шёпотом, но так, чтобы я, конечно же, слышала.

А я остаюсь в недоумении.

Для всех этот день — счастье.

А для меня — день, когда умерла моя душа.

И самое страшное не то, что я это чувствую.

А то, что я понимаю: назад дороги нет.

Глава 6

Глава 6. Амина

Кухня ночью — совсем другая.

Днём здесь всё кажется обычным: чашки, тарелки, запах еды, голоса женщин, шорох тканей. А ночью кухня становится холодной и чужой, будто дом выдыхает всех людей и оставляет только стены — слушать, запоминать и молчать.

Я стою босиком на плитке. Она ледяная, но мне даже нравится это ощущение — хоть что-то настоящее. В руках стакан воды. Я пью жадно, большими глотками, будто водой можно смыть то, что случилось сегодня.

Никах.

Слова имама.

Слова Салиха.

Хлопки.

«Машаллах».

Чужая радость.

И моё чёрное платье, которое я так и не сняла. Оно как броня, как вызов, как единственное “нет”, которое мне позволили сказать.

Я допиваю воду почти до дна, когда слышу шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Раздражённые.

Не женские. Не осторожные. Не такие, когда человек сомневается.

Мужские.

И в следующую секунду кухня словно сжимается: будто потолок становится ниже, стены ближе, воздух — плотнее.

В дверь врывается Салих.

И это именно “врывается” — не входит. Не появляется. А врывается, как буря, как удар, как наказание.

Его лицо перекошено злостью. Глаза горят, будто его кто-то унизил при всех, и он теперь пришёл забрать обратно своё превосходство. На нём тёмная рубашка, рукава закатаны, вены на предплечьях выделяются — я замечаю это зачем-то, как замечают опасность.

Он даже не здоровается.

— Что ты себе позволила?! — орёт он с порога.

Я не вздрагиваю. Я не отступаю. Я просто продолжаю пить воду.

Потому что если я сейчас покажу страх — он будет уверен, что победил. А я сегодня уже слишком много проиграла. Хватит.

Я делаю ещё один глоток, медленно ставлю стакан на губы, как будто он не человек, а шум на улице.

Салих делает шаг ближе. Потом ещё. Я чувствую, как от него пахнет резким дорогим одеколоном — не приятным, а колющим, словно он специально выбирал запах “власти”. Этот аромат заполняет кухню так быстро, будто он действительно хозяин здесь, а я — случайный предмет.

— Ты меня не слышишь? — голос становится ниже, опаснее. — Я спросил: что ты себе позволила, Амина?

Я допиваю воду до конца и только потом, спокойно, поднимаю на него глаза.

— Слышу, — говорю я ровно. — Ты просто слишком громко разговариваешь. У тебя… привычка?

Его лицо дёргается.

Он резко хватает мой стакан со стола — пустой, лёгкий — и с размаху швыряет в стену.

Стекло взрывается.

Осколки разлетаются по плитке, звон стоит такой, будто он разбил не стакан, а мою тишину.

Я инстинктивно делаю шаг назад, но тут же злюсь на себя за этот шаг.

— Что ты творишь?! — кричу я в ответ. — Ты ненормальный?!

Салих приближается так быстро, что я не успеваю отступить дальше.

Он хватает меня за локоть.

Не “берёт”. Не “держит”.

Сжимает так, что внутри мгновенно вспыхивает боль.

Он тянет меня к себе, и я замираю — не от покорности, а от неожиданности. Его рука горячая, сильная, уверенная. Я впервые так близко к мужчине, чтобы чувствовать не просто присутствие, а давление — физическое, прямое, без права выбора.

Салих наклоняется ко мне, и одеколон ударяет в нос, смешиваясь с теплом его дыхания.

Я вижу его глаза близко. Очень близко.

И понимаю: он не пришёл разговаривать. Он пришёл ломать.

— Отпусти меня, — говорю я тихо, но чётко.

— Нет, — выплёвывает он. — Сначала ответишь. Что за цирк ты устроила сегодня?

Я выпрямляю спину, насколько могу, хотя его рука всё ещё держит мой локоть.

— Цирк? Это ты называешь никах цирком?

— Я называю цирком тебя в чёрном, — рычит он. — Что на тебе надето, чёрт возьми?

Я медленно провожу взглядом по себе, будто действительно впервые заметила платье.

— Платье, — отвечаю я. — Я его специально для тебя выбирала.

Он моргает. Я вижу, как в нём на секунду смешиваются злость и недоверие — будто он не понимает: я издеваюсь или говорю правду.

Я наклоняю голову и добавляю, максимально сладким голосом:

— Тебе нравится, “муж”?

Салих сжимает мой локоть сильнее.

— Ты решила выставить себя героиней?! — орёт он. — Решила показать характер? Надеть это платье и опозорить меня?

— Опозорить тебя? — я делаю вид, что удивляюсь. — Тебя может опозорить платье?

Он резко тянет меня ближе.

— Ты знаешь традиции. Ты знала, как должно быть. Но всё равно решила поступить по-своему, — шипит он. — Ты специально это сделала.

Я смотрю ему прямо в глаза и медленно вырываю руку — не потому что он отпускает, а потому что я вкладываю в это всю злость, всю усталость и всю гордость, которая у меня осталась.

— И что? — говорю я. — Что ты мне сделаешь?

Он будто не ожидал такого тона. В его мире женщины так не спрашивают.

Я делаю шаг вперёд — сама. Нарочно. Чтобы не он “подошёл”, а я “подошла”. Чтобы не он “давил”, а я “врезалась” своим упрямством ему в лицо.

— Убьёшь? — продолжаю я холодно. — Заживо закопаешь? Сделаешь мне одолжение.

Салих на секунду замолкает, и в этой паузе я вижу не растерянность — я вижу, как он выбирает, насколько далеко может зайти.

— Ты совсем с ума сошла, — произносит он глухо.

Я усмехаюсь.

— Нет. Я просто наконец начала говорить то, что думаю.

Он смотрит непонимающе, и я вбиваю слова ровно туда, где, уверена, больнее всего:

— Знаешь почему это будет услуга? — говорю я, не отводя взгляда. — Потому что лучше умереть, чем жить с тобой.

Его ноздри раздуваются.

Я вижу, как у него дрожит челюсть.

И я добавляю, добивая:

— И я рада, что помогла Нуране сбежать. Рада, что она не осталась рядом с таким зверем, как ты.

Мир будто трещит.

В следующую секунду Салих хватает меня обеими руками и резко вжимает в стену.

Моё плечо ударяется о плитку. Воздух вылетает из груди.

Он нависает надо мной так, что я чувствую себя маленькой — нет, не маленькой. Беззащитной. Его тело — как стена. Как клетка. Я не могу развернуться, не могу уйти, не могу даже нормально вдохнуть.

Он дышит мне в лицо.

И в этом дыхании — ярость.

Я чувствую холод стены за спиной и жар его тела впереди, и эта контрастная ловушка заставляет сердце биться быстрее. От страха? От злости? От унижения? От всего сразу.

Он резко приподнимает меня, будто я не человек, а вещь, которую можно поставить выше или ниже. Как будто моё тело — не моё.

Я сжимаю зубы, чтобы не издать звук.

Он рычит почти в ухо:

— Поаккуратнее со словами, дикарка.

Я смотрю на него снизу вверх и заставляю себя улыбнуться. Потому что улыбка — это тоже оружие. Особенно когда тебя пытаются задавить.

— Дикарка? — хрипло говорю я. — Тебе идёт это слово. Ты его так любишь.

Салих резко встряхивает меня, и мои волосы под платком сдвигаются, ткань царапает щёку.

— Тебе жить со “зверем”, — произносит он тихо, но так, что от этого “тихо” мороз по коже. — И я покажу тебе настоящего зверя, поверь.

Он наклоняется ещё ближе.

— Остались считаные дни, как ты окажешься в моей власти. Тогда я посмотрю, насколько длинный у тебя язык.

Я смеюсь. Не потому что смешно. А потому что если я не засмеюсь — я закричу. А кричать нельзя. Кричать — значит признать себя слабой.

— Поверь, — говорю я, выдыхая прямо ему в лицо, — он станет длиннее. Но точно не укоротится.

Он замирает.

На секунду.

И в этой секунде я вижу, что я его действительно бешу. Не платьем. Не традициями.

Тем, что я не ломаюсь.

Он резко отпускает меня.

Я едва удерживаю равновесие, ноги дрожат, но я не падаю. Я расправляю плечи и смотрю на него так, будто это он ударился об стену, а не я.

Салих отступает на шаг, презрительно оглядывает пол с осколками стакана и бросает:

— Убери это.

— Сам убери, — отвечаю я спокойно.

Он делает резкое движение, будто сейчас снова подойдёт, но в последний момент сдерживается. Сжимает кулаки, поворачивается.

— Ты ещё пожалеешь, — бросает он.

— Сомневаюсь, — говорю я ему вслед. — Мне уже нечего терять.

Он резко выходит из кухни, хлопнув дверью так, что стекло в шкафчике дребезжит.

Я остаюсь одна.

Сердце колотится. Пальцы холодные. Локоть ноет там, где он держал меня, и я чувствую — останется синяк. Конечно останется. Он всегда оставляет следы. Даже если не бьёт.

Я смотрю на осколки на полу и думаю: вот так и моя жизнь сейчас — разбита и разбросана. Только собрать её некому. Кроме меня.

Мне плевать, что он собирается делать.

Я ненавижу его.

И если его злит моё поведение — оно станет ещё хуже.

Потому что это единственное, что принадлежит мне.

Я наклоняюсь, беру тряпку, начинаю медленно собирать осколки в совок — не потому что “приказал”, а потому что мне не нравится беспорядок. И потому что стекло на полу — опасно. Особенно ночью.

Я почти закончила, когда слышу новые шаги.

Эти шаги мягче. Осторожнее. Сомневающиеся.

Дверь приоткрывается, и на кухню заглядывает Айла.

Она входит тихо, словно боится потревожить воздух. На ней светлое домашнее платье, платок аккуратно прикрывает волосы. Лицо у неё усталое, но глаза тёплые, внимательные. Она сразу замечает осколки, пятно на стене, мой веник в руках — и меня.

— Амина… — произносит она тихо. — Что случилось?

Я выпрямляюсь, стряхивая со лба прядь, которая выбилась. Смотрю на неё и пожимаю плечами.

— Твой брат решил показать характер, — отвечаю я с ядовитой спокойностью. — Разбил стакан. Почти разбил меня.

Айла делает шаг ближе. Её взгляд скользит к моему локтю.

— Он… тебя схватил? — спрашивает она осторожно, словно боится, что одним словом сделает мне ещё больнее.

— А как ты думаешь? — резко отвечаю я. — Он что, пришёл пожелать мне спокойной ночи?

Айла вздрагивает, но не отступает. Наоборот — становится ближе, мягко, как будто хочет заслонить меня от чего-то.

— Я не оправдываю его, — быстро говорит она. — Правда. Я просто… я хочу понять.

Я фыркаю.

— Понять? Тут всё просто. Он грубый, вспыльчивый и считает, что может делать что угодно.

Айла опускает глаза на осколки, потом снова на меня.

— Он был очень зол после никаха, — тихо говорит она. — Он… он тяжело переносит, когда ему бросают вызов.

— Так пусть привыкает, — резко бросаю я. — Я не мебель.

Айла на секунду молчит, а потом говорит мягче, почти шёпотом:

— Ты не мебель. И ты не одна, Амина.

Я смотрю на неё с недоверием.

— Не одна? — повторяю я. — В этом доме?

Айла кивает.

— Я знаю, что тебе кажется, будто все против тебя. Но… я рядом. Слышишь?

От её слов внутри что-то чуть ослабевает, но я не показываю. Я слишком привыкла, что любая мягкость — это уязвимость.

— Рядом, — усмехаюсь я. — А что ты сделаешь, если он снова придёт?

Айла опускает взгляд, но потом поднимает и говорит честно:

— Я не могу остановить его силой. Он мой брат… и он сильный. Но я могу быть рядом, могу поднять шум, могу позвать людей, могу не дать вам остаться наедине, пока ты не чувствуешь себя в безопасности.

Я молчу.

Айла осторожно кладёт руку мне на плечо. Ладонь тёплая. Не давит — поддерживает.

— Амина, — говорит она очень мягко, — он не всегда таким будет.

Я коротко смеюсь.

— Конечно. Завтра он проснётся добрым, принесёт мне цветы и попросит прощения, да?

Айла качает головой.

— Я не говорю, что он вдруг станет другим за одну ночь. Но я знаю его. Он… он умеет быть нормальным. Он умеет заботиться. Просто сейчас он живёт злостью. Он привык, что всё должно быть так, как он сказал. Его так воспитали.

— Бедный мальчик, — язвительно отвечаю я. — Его “так воспитали”, поэтому он ломает стаканы и хватает женщин за руки.

Айла морщится, но не спорит.

— Ты права, — тихо говорит она. — Это неправильно. И мне стыдно, что ты столкнулась с этим.

Её слова звучат искренне. И от этого мне становится ещё тяжелее — потому что злиться на Айлу сложно. Она не нападает. Она не требует. Она просто рядом.

— Он угрожал тебе? — спрашивает она.

Я поднимаю подбородок.

— Сказал, что покажет мне “настоящего зверя”. Что скоро я окажусь в его власти и он посмотрит, насколько у меня “длинный язык”.

Айла бледнеет.

— Господи… — шепчет она и сжимает губы, будто удерживает слёзы или злость. — Он перегибает. Он… он не имеет права.

— Но он всё равно будет делать что захочет, — отрезаю я. — Потому что ему можно.

Айла делает глубокий вдох, будто собирается с силами.

— Послушай меня, — говорит она. — Он вспыльчивый, да. Грубый, да. Иногда… невыносимый. Но он не чудовище каждую минуту. И ты… ты тоже не должна сжигать себя ради того, чтобы доказать ему, что ты сильная.

Я прищуриваюсь.

— Ты хочешь, чтобы я была мягкой? Удобной?

Айла быстро качает головой.

— Нет. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Есть разница. Дерзость — это красиво, но она опасна, когда ты одна. С ним нельзя оставаться один на один, когда он в таком состоянии. Обещай мне хотя бы это.

Я молчу несколько секунд, потом отвожу взгляд к полу, где ещё блестит один маленький осколок.

— Я не умею обещать, — говорю я наконец. — Особенно в этом доме.

Айла слегка улыбается — грустно, но тепло.

— Тогда не обещай. Просто… дай мне шанс помочь тебе.

Я поднимаю на неё глаза.

— Зачем тебе это? — спрашиваю я прямо. — Ты же его сестра. Тебе проще быть на его стороне.

Айла осторожно сжимает моё плечо.

— Он мой брат, — говорит она тихо. — А ты теперь… тоже моя семья. И я не хочу, чтобы твоя жизнь здесь стала адом. Я правда верю, что всё может стать лучше. Не сразу. Но станет.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри поднимается горькая усталость.

— Айла, — говорю я тихо, — я не верю в “лучше”.

Она наклоняется чуть ближе, её голос становится ещё мягче:

— Тогда верь хотя бы в одно: ты не обязана терпеть молча. И ты не обязана быть сильной каждую секунду.

Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела, как у меня на мгновение дрогнули губы.

— Я всё равно буду его злить, — упрямо говорю я. — Он думает, что может сломать меня. Пусть попробует.

Айла вздыхает, но не ругает меня. Просто тихо говорит:

— Зли его, если хочешь. Только делай это умнее. При людях. Чтобы он не мог сорваться так, как сейчас. И если он снова придёт ночью — позови меня. Сразу. Хорошо?

Я смотрю на неё несколько секунд.

— Хорошо, — отвечаю я наконец, неохотно, но честно. — Позову.

Айла кивает, словно это для неё уже победа.