В тени судьбы

Глава 7

Глава 7. Амина

Сидеть неподвижно, пока визажисты превращают моё лицо в маску, было невыносимо. Каждое прикосновение кисти ощущалось как мазок на холсте, который вот-вот сожгут. Инесса и Айла суетились вокруг, бережно расправляя складки моего платья. Оно было ослепительно красивым — тяжёлый шёлк, ручная вышивка, хиджаб, расшитый мельчайшим бисером, который блестел в свете ламп, как звёздная пыль. Но для меня это платье было саваном.

— Амина… ты такая красивая, — выдохнула Инесса, с восхищением глядя на меня. — Ты выглядишь как королева.

Я медленно повернула голову. Моё отражение в зеркале казалось чужим.

— Иногда мы можем быть красивыми, но совершенно не счастливыми, — ответила я, и в моих словах было больше горечи, чем я хотела показать.

Айла, стоявшая чуть поодаль, подошла ближе и крепко сжала мои плечи.

— Амина, послушай, — мягко начала она, заглядывая мне в глаза. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но посмотри на Инессу. Вспомни, как всё начиналось у них с Мурадом. они на дух не переносили друг друга, это была война, а не отношения.

Инесса согласно кивнула, её глаза потеплели.

— Да, Амина. Я ненавидела его. Я думала, что он — самое страшное, что случалось в моей жизни. Но посмотри, где мы сейчас. Сердце может оттаять даже там, где, казалось, был только лёд.

Я горько усмехнулась, глядя на них через зеркало.

— Вы говорите о Мураде. Он — человек. А Салих… он другой. Он ужасно жестокий. Он не знает, что такое любовь, Инесса. Для него я — лишь очередная вещь в коллекции, символ мира между кланами, который он будет держать в ежовых рукавицах. Он не умеет любить, он умеет только властвовать.

Айла опустила взгляд, её лицо омрачилось. Она знала правду, и её молчание ранило сильнее слов. В этот момент дверь тихо отворилась. Вошла мама. Она была в строгом сером платье и таком же хиджабе, её лицо светилось спокойствием, которое казалось мне сейчас недостижимым.

— Моя милая девочка, — прошептала она, подходя ко мне и заключая в объятия. От неё пахло домом, уютом и чем-то безвозвратно уходящим. — Ты так прекрасна. Пусть Аллах благословит тебя счастьем вместе с Салихом.

Я прижалась к ней, чувствуя, как слёзы предательски жгут глаза.

— Мама… пожалуйста, береги себя, — прошептала я, вдыхая её запах.

— И ты, моя милая. Ты сильная, — она отстранилась и взяла моё лицо в свои ладони. — Я знаю, что ты справишься с таким человеком, как Салих. Да, он сложный, он жёсткий. Но ты сильнее его духом. Ты не сломаешься.

Внезапно дверь распахнулась, и вошёл отец, Камал. Он выглядел постаревшим за эти дни. Он подошёл ко мне, его руки слегка дрожали, когда он коснулся моих плеч. Он нежно поцеловал меня в лоб.

— Будь счастлива, доченька, — сказал он тихо, и в его голосе я услышала скрытую мольбу. — Это лучшее, что я мог сделать для нашей семьи.

Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова.

За стеной послышался гул голосов. Мы вышли в гостиную. Это был огромный зал, залитый светом хрустальных люстр. Стены были украшены золотой лепниной, повсюду стояли живые цветы, аромат которых казался удушающим. Гости, разодетые в дорогие наряды, напоминали стаю хищников, пришедших на пир.

Ко мне начали подходить женщины.

— Какая невеста! Глаз не оторвать! — воскликнула одна из них, фальшиво улыбаясь. — Салих бэй — настоящий счастливчик.

— Да, Амина, ты сегодня просто сияешь, — подхватила другая. — Пусть в вашем доме всегда будет достаток.

Я лишь вежливо улыбалась, чувствуя, как внутри всё сжимается от их пустых слов.

Вдруг люди в коридоре начали расступаться. Равана, моя невестка, встала у двери с ножом в руках. Я видела, как Салих подошёл к ней. Он был безупречен в своём костюме, но от него исходила такая холодная аура, что даже воздух вокруг казался наэлектризованным. Он посмотрел на нож, на Равану, и на его губах появилась та самая жестокая, властная усмешка.

Он вытащил пачку денег — огромную сумму, почти 300 тысяч лир — и небрежно положил её на нож. Женщины ахнули. Равана поспешно пропустила его.

Салих вошёл. В его руках был огромный букет пионов. Он подошёл ко мне, и наши взгляды встретились.

— Ты моя, — прошептал он, и в его глазах не было нежности — только холодное осознание собственности.

Я забрала цветы, стараясь не касаться его рук. Разия, тётя Салиха, подошла ко мне, открывая коробку с белым золотом. Она начала надевать на меня украшения: обручальное кольцо, два других с огромными камнями, браслет в 32 карата, цепочку с бриллиантовым цветком. Это было похоже на надевание оков.

Так как у Салиха не было брата, ленту на талии мне завязывал мой родной брат. Трижды. «Gayretli olsun» — «Пусть будет прилежной». Каждый узел казался мне удавкой.

Наконец, нас пропускают вперёд. Салих подставил локоть. Я не взяла его под руку, лишь вцепилась в подол платья.

Когда мы вышли в центр зала, он наклонился к моему уху. Его голос был низким, грубым и полным скрытой угрозы:

— Ты сейчас же берёшь меня под руку, Амина. Не позорь меня перед этими людьми, иначе я устрою тебе такой приём дома, что ты взмолишься о пощаде. Ты моя жена, и ты будешь вести себя так, как я сказал.

Я вздрогнула, но не подчинилась.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я в ответ, глядя прямо перед собой.

Он усмехнулся, и это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела.

— Твоя ненависть меня только забавляет, — отрезал он. — Но запомни: через час ты будешь в моей машине, и там ты не сможешь убежать от моих слов. Ты будешь моей, хочешь ты того или нет.

Я шла, чувствуя, как каждый мой шаг — это ещё один гвоздь в крышку гроба моей свободы. Салих был скалой, о которую я была обречена разбиться.

Глава 8

глава 8 Салих

Было что-то унизительно-неправильное в том, что радость для всех звучала как музыка, а для меня — как звук лезвия по металлу. Банкетный зал был огромным. Настолько огромным, что даже шаги по мрамору казались чьим-то чужим присутствием — будто я не хожу по полу, а прохожу по сцене, на которой мне назначили роль.

Высокий потолок тонул в золотых лепестках люстр. Они свисали густыми каскадами, и свет от них не просто освещал — он втаптывал в блеск всё вокруг: и ткань на столах, и серебро приборов, и бокалы с янтарной жидкостью. Белые колонны тянулись вверх, как если бы зал хотел дотянуться до неба. Между колоннами висели тяжелые портьеры тёплых оттенков — кремовые, молочные, чуть с розовым отблеском — и каждая портьера повторяла рисунок на ковре: геометрия, которую я всегда узнавал сразу. Наши узоры были не просто украшением — это напоминание о том, кто здесь хозяин.

На каждом столе горели свечи в стеклянных фонарях. Аромат благовоний — тонкий, сдержанный — смешивался с запахом еды: пряности, жареное мясо, сладость фруктовых пирогов, свежесть льда в ведёрках с напитками. Официанты двигались бесшумно, как тени, поднося блюда так, будто не касаются мира, а просто обслуживают привычку.

Музыка играла так, что тело само подчинялось ритму. Гул голосов, смех, звяканье бокалов — всё сливалось в общий шум, но я слышал каждую мелочь отдельно. Слышал, как поскрипывает каблук по мрамору. Слышал, как кто-то громче смеётся, чем надо. Слышал даже то, что люди стараются не замечать: взгляд Амины — не из тех взглядов, которые ищут кого-то, она смотрела “в сторону”, будто я для неё — препятствие, которое нужно пережить.

А она сидела — маленькая моя жена — неподвижно. Точно так, как сидят дети, когда взрослые начинают праздник слишком рано и слишком громко. Она не смотрела на меня. И не потому, что ей не интересно — мне было ясно. Её “не смотрела” значило другое: ты мне противен, но я заставляю себя не показать это всем.

Она держала руки ровно, на коленях, пальцы плотно сомкнуты. Лишь иногда — едва заметно — её плечи подрагивали. Будто она не просто ждала конца, а считала секунды, как будто конец праздника — это конец её унижения.

Я чувствовал, как меня начинает разбирать злость. Не громкая — не театральная. Тяжёлая. Липкая. Та, что поднимается изнутри и делает дыхание коротким. Я не мог позволить себе взорваться. Не при людях. Не в день свадьбы. Не при моей семье. Не при клане.

Но внутри меня всё кричало.

И всё же я улыбался. Так улыбался человек, который привык быть камнем: снаружи гладкий, внутри — всё время тлеет и готово превратиться в огонь.

— Салих… — голос Амира зазвенел рядом так, будто он просто поздоровался, а не подошёл к человеку, которого может опалить взглядом.

Я резко повернулся — и увидел его. Амир широкоплечий, с уверенной осанкой. Он поздравлял так, как будто вручал не слова, а приказ.

Он хлопнул меня по плечу.

— Поздравляю!Наконец-то женился. Так долго ждал этого.

Я кивнул. Коротко. Как ставят точку в разговоре, который не нужен.

— Благодарю.

Он усмехнулся, и его улыбка не смягчила лица — только сделала его грубее.

— А ты что думал? Девочки сами в очередь выстроятся у твоих дверей? — Амир бросил взгляд в сторону, где стояли официанты и крутилась суета.

Его взгляд скользнул по банкету, и он увидел, как моя жена сидит, как будто хочет исчезнуть.

Амина повернулась на его голос. Услышала. И… усмехнулась. Не мне, а от его слов — будто ей было смешно, что кто-то считает свадьбу концом, когда для неё это начало пытки.

Её пронзительный взгляд на мгновение задержался на Амире, но затем она снова отвела глаза. Я заметил это и почувствовал, как злость во мне ещё плотнее сжимается.

Я не смотрел на неё долго — иначе сорвусь. Я смотрел на людей, на танцы, на толпу. И делал вид, что внутри всё спокойно.

Но внутри не было спокойствия.

Мелодия стала громче, и танцпол заполнился. Мужчины и женщины кружились, кто-то хлопал в ладоши, кто-то поднимал бокалы. Смех женщин был звонкий, как посуда. Мужчины разговаривали громче, чем нужно, — и каждый разговор будто доказывал: “мы имеем право”.

Я стоял на месте и держал лицо.

Мне подошёл Зейд.

Он приехал с Америки — так говорили. Я не верил в “приехал” как в случайность. Слишком у него было всё отточено: голос, манера говорить, взгляд, которым он измерял расстояние до собеседника, будто собирался командовать не людьми, а пространством.

Зейд наполовину турк — наполовину американец. И это чувствовалось. Он держался иначе, чем наши мужчины: резче, прямее, без той вязкой церемонии, которая у нас считается “правильной”. Он говорил так, как будто всё вокруг — его территория, а не чужой банкет.

Он подошёл, и я увидел, что в руке у него всё ещё держится бокал. Он не предложил мне, не спросил. Просто стал рядом и начал поздравлять.

— Поздравляю, дружище.— его голос был грубым, как ремень. — Ты наконец-то сделал то, что должен был сделать.

— Спасибо.

Я заметил, как он оглядел зал. Не уважительно — оценивающе. Словно искал глазами слабое место.

И он произнёс, будто это не разговор, а установка на будущее:

— А знаешь… когда ты видел, чтобы я ждал? — Он наклонился чуть ближе, будто мы были не на свадьбе, а в приватной комнате.

Я ответил ровно:

— Когда придёт время.

Зейд усмехнулся.

— Время?— он сделал паузу, и его пауза была похожа на угрозу. — Нет такой, которая мне нужна.

Я не выдержал и слегка поднял бровь.

— То есть… даже не ищешь?

Зейд повернул голову в сторону, где были свободные девушки. Их было много. Красивые, ухоженные, смеющиеся. И всё же Зейду было будто плевать на их красоту.

— Мне не до этого.— сказал он грубо.

Я усмехнулся.

— А какая тебе нужна?

Он смотрел так, будто заранее знает ответ, но всё равно хочет, чтобы его повторили за него.

— Чтобы была красивой, умнойи… подчинялась мне.

Слова были произнесены так уверенно, что некоторые женщины рядом сделали вид, будто не услышали. Но я видел по лицам: услышали.

Моё лицо оставалось спокойным. Внутри я же чувствовал, как меня раздражает всё: и то, как он говорит, и то, что это правда для него, и то, что он словно ставит на женщин клеймо.

— Удачи, — произнёс я ровно. — С поисками.

— Да я даже не ищу.— Зейд бросил фразу, как нож: коротко, быстро, без сожаления. — У меня сейчас проблемы в Лас-Вегасе. Мне не до этого.

Я кивнул. Понимал. Понимал, что у него бизнес и войны — не только снаружи, но и внутри.

— Кто же тебе создает проблемы? — спросил я.

Зейд ответил резко:

— Его зовут Мазур.

Он произнёс имя так, будто Мазур уже повержен, а разговор — только предисловие к следующему удару.

— Он пытается захватить Лас-Вегас в свои руки, — добавил Зейд. — Поэтому отдыха у меня нет.

Я качнул головой. Не из сомнения — из привычки оценивать реальность.

— И ты называешь это “проблемы”? — я бросил взгляд на то, как люди смеются и танцуют.

Зейд не улыбнулся. Только сжал губы.

— Это война.А ты, когда женился, думаешь, что война закончится?

— Война — всегда, — сказал я.

Его взгляд скользнул в зал. И тут же я увидел движение рядом с Аминой.

К моей жене подошла Мия.

Мия была из тех, кто умеет делать себя нужной — улыбкой, жестом, знанием. Она подхватила сумку с косметикой и наклонилась к Амині. Я заметил, как женщины стали тише. Мужчины смотрели, но делали вид, что заняты своими разговорами. На таких праздниках каждое движение — скрытая демонстрация власти.

Мия что-то прошептала, подправляя макияж. И когда Мия подняла глаза, её взгляд выловил Амина — резко.

Но Зейд сделал то, что делал всегда: он не отвёл взгляд.

Он смотрел на Мию так, будто в эту секунду мог бы стереть её с дорожки к празднику одним только взглядом. И на лице Зейда не было интереса — была заявка: “моя территория”.

Я увидел, как Мия испугалась. Она замерла на долю секунды, будто забыла, что держит кисть. И тогда Амина… пошевелилась.

Она кивнула — в знак протеста, в знак того, что ей не нравится этот контакт. Будто она хотела сказать: моя свадьба — не ваша сцена.

Мия подняла глаза ещё раз, и тут взгляд встретился с Зейдом.

Мия резко опустила взгляд и отступила. Сделала шаг назад — и исчезла так быстро, будто её выдернули из мира.

— Где она? — Зейд спросил так, будто даже воздух рядом обязан ответить.

Я посмотрел туда, где Мия только что была.

— Она убежала, — произнёс я.

— Мышка, — слово сорвалось с губ Зейда без фильтра. — Ты видел её?

Я холодно ответил:

— Вижу.

Но Зейд не остановился. Он повернулся ко мне полностью. Лицо стало ещё жестче.

— Кто эта испуганная мышка?

Я не хотел продолжать разговор. Но он уже залез в тему, и теперь не выйдет сам.

Я ответил коротко, чтобы поставить точку:

— Её мать работает на меня несколько лет. А она — дочь. Помогает и учится.

Зейд сделал жест рукой, будто отрезал разговор:

— Окей. Не интересно.

И он ушёл. Просто ушёл — так, как уходят хозяева территории: не спрашивая разрешения.

Я же вернулся к самому важному: к своей жене.

— … — я не сразу понял, что всё это время стою, как будто не двигаясь.

Только когда банкетная суета стала громче, я дошёл до её места.

Амина сидела всё так же. И я увидел главное: она не съела ни кусочка. Даже бокал воды стоял почти полным. Она не притронулась.

Я выдохнул, медленно. И медленно же подошёл ближе.

— Ешь, — сказал я грубо. — Я не хочу, чтобы ты падала в обморок. Ещё не хватало таскать тебя.

Она подняла на меня глаза. Тонкие губы дрогнули.

— Какое тебе дело до меня? — спросила она. И в голосе было не “я боюсь”, а “ты мне чужой”.

— Я сказал — ешь.

— Хочу ем, хочу не ем, — ответила она так, будто спорила не со мной, а с законом мира. — Хочу умру.

Слова ударили в меня сильнее, чем могли. Потому что она произнесла их не как вызов ради красивой фразы. Она сказала так, как будто всерьёз решила.

Я медленно приблизился. Настолько близко, чтобы ей пришлось смотреть на меня, не отводя взгляд.

— Ты не умрёшь, — произнёс я медленно, низко. — Пока не проживёшь жизнь, которую я для тебя приготовил. Дикарка.

От этого она вздрогнула. Я увидел, как в её глазах мелькнул страх — но тут же спрятался за упрямство.

И вдруг… зал изменился.

Мелодия стала другой. Зазвучал танец. Объявили композицию — и ведущий позвал гостей на середину.

Кто-то начал двигаться первым. Остальные подхватили.

Слишком быстро.

Я не дал Амині времени передумать.

Я взял её за руку и потянул на танцпол.

— Иди.

Она дёрнула рукой, пытаясь убрать мои пальцы.

— Нет, — сказала она и попыталась отстраниться. — Не хочу.

— Ты будешь хотеть то, что я скажу, — ответил я и притянул её ближе.

— Ты не имеешь права…

Я не дал ей договорить. Взял её за талию.

Тело Амины было лёгким, слишком лёгким, будто она не женщина, а тень. Она попыталась сопротивляться — но сопротивление было слабым. Её сила не дотягивала до моего контроля.

Её вдох стал чаще. Она закрыла глаза — не от удовольствия, а от внутреннего бессилия.

— … — она вздохнула.

Вокруг нас закружились люди. Свет прыгал по лицам. В какой-то момент стало казаться, что зал — живой организм, который хочет проглотить все чувства разом. Но я видел только её.

Вокруг нас поднялся дым.

Тонкая белая вуаль расползлась по танцполу. И затем — механические светящиеся бабочки. Их рой стал медленно летать в воздухе, мерцая светом. Это выглядело красиво. Как сказка. Но для меня красота не лечила — она раздражала, потому что каждый в зале считал, что это “романтика”, а я ощущал, что это клетка.

Фотограф и видеограф суетились на краю танцпола, пытаясь снять “идеальный кадр”. Я видел камеры. Видел вспышки. Видел, как оператор подбирает угол.

Амина подняла голову — и в этот момент я понял: она действительно маленькая. Даже в каблуках едва достигает мне подбородка.

Её зелёные глаза… они отражали свет так, будто внутри них горит зелёный огонь. И я поймал себя на том, что не могу смотреть ни на что, кроме её лица.

Я резко поднял её — достаточно высоко, чтобы у людей перехватило дыхание. Она закрыла глаза. Её руки чуть дрогнули, и я почувствовал, как она сжалась изнутри.

Сверху начали падать белые лепестки — лепестки с баллонов, с шаров. Зал зашумел сильнее. Кто-то засмеялся.

Я опустил её, и мы оказались ближе, чем положено.

И тогда её упрямство вспыхнуло окончательно.

— Салих, отпусти меня, — сказала она тихо, но в тоне было железо. — Я не играю в это.

— Ты играешь уже тем, что стоишь рядом со мной, — ответил я. — Дышишь. Улыбаешься. Смотришь.

— Я не улыбаюсь.

— Тогда ты будешь делать так, как надо.

— Нет.

Я почувствовал, как меня накрывает злость. Не потому, что она сказала “нет”. Потому, что она сказала это так, будто готова бороться до конца. Будто у неё в голове есть план — выжить из меня контроль.

— Повтори, — потребовал я.

Она посмотрела прямо на меня — не отводя взгляд.

— Ты не командуешь мной.

Слова ударили.

Я сжал её пальцы — чуть сильнее.

— Ошибаешься. Я — командую.

Она попыталась разорвать руки.

— Ты не человек! Ты… ты… — она запнулась, словно не знала, какое слово выбрать, чтобы меня добить.

Я наклонился к ней так, чтобы воздух между нами стал слишком тесным.

— Не смей говорить так, будто ты имеешь право на правду, — сказал я тихо, но угроза в моём голосе была как камень.

Её грудь вздымалась быстро.

— Я имею право, потому что это моё тело! — выпалила она.

И в этот момент зал снова “заметил”. Люди не любили настоящие конфликты. Они любили конфликты, которые можно разглядывать как шоу. Но сейчас было слишком близко к драке.

Я увидел, как несколько гостей повернули головы. Заметили. Перешёптывались.

И тогда Амина решила добить меня — в прямом смысле.

— Пусти, — повторила она уже громче. — Пустишь меня — и я сижу. Я не буду танцевать. Не буду…

Её голос сорвался на дрожь.

Я резко отпустил её — но не потому, что согласился. Я отпустил, чтобы показать: я контролирую не её действия, а последствия.

Она сделала шаг назад.

— Салих… — снова его голос, как внутренний шрам.

Но тут меня остановил звук рядом.

Зейд.

Он вернулся неожиданно. Стоял чуть в стороне — будто случайно оказался рядом, но это был не “случай”. Он просто хотел увидеть, что произойдёт дальше.

Он посмотрел на Аминy так, как смотрят на вещь, которую можно захватить взглядом.

А затем — на меня.

— Ну что, брат?— Зейд усмехнулся. — Твоя жена кусается.

Я не повернулся полностью. Ответил, не отводя глаз от Амины:

— Она научится слушать.

— Слушать? — Зейд рассмеялся. — Ты слишком много говоришь про “слушать”. А ты сам умеешь терпеть?

Я холодно посмотрел на него.

— Ты вмешиваешься.

— Я оцениваю, — бросил Зейд. — И я вижу: она испугана. Значит, ты давишь.

Амина вздрогнула. Я понял, что она слышит каждое слово.

Она подняла голову к Зейду и сказала так, будто это уже не спор — это обвинение:

— Я не испугана.

Зейд наклонил голову.

— Правда? Тогда покажи.

Внутри меня всё напряглось. Я не позволю.

— Зейд, — сказал я жестко. — Уйди.

— Не командуй мной.

Слишком быстро.

Слишком громко.

Вокруг люди начали перешёптываться громче. Кто-то из мужчин шагнул ближе. И я увидел, как Амир наблюдает — без улыбки.

Амир медленно подошёл ближе и произнёс низко:

— Салих… не делай того, что потом будет сложно объяснять.

Но я уже не слушал.

Я смотрел на Аминy. На то, как её подбородок дрогнул. На то, как она сжимает ладони.

Я сказал ей тихо, но так, что она услышала и поняла угрозу:

— Ты сейчас скажешь мне “прощай, Салих”, и пойдёшь туда, где я скажу.

Она резко подняла глаза.

— Никогда.

— Повтори, — снова потребовал я, но на этот раз голос стал опаснее.

Амина шагнула вперёд.

— Ты думаешь, если ты сильный, ты можешь всё? — её голос дрогнул, но не сломался. — Ты думаешь, если ты женился на мне…

Она замолчала, будто хотела плюнуть словами, но сдержала. А затем сказала чётко:

— …если ты женился, ты купил меня.

Тишина на секунду сжала зал. Даже музыка как будто стала тише.

Амир вмешался резко, но всё равно сдержанно:

— Салих. Ты загоняешь себя. Сегодня праздник.

Я услышал. Но не согласился.

Я снова посмотрел на Аминy.

— Ты хотела спор? Ты его получила.

Амина сглотнула.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — оборвал я. — Потому что ты — моя жена.

— Я не твоя вещь!

— Ты — моя жена, — я сказал это громче. но так чтобы никто не услышал — И поэтому ты будешь рядом со мной. Понимаешь?

Она отвернулась. И это “отвернулась” было последней каплей.

Я не схватил её. Не поднял на руки — не сейчас. Я сделал хуже. Я взял её за руку так, чтобы она почувствовала боль, но не увидела синяков сразу. И потянул обратно — к месту.

Мы подошли к её столу. Я не дал ей сесть. Стоял рядом.

— Ты теперь будешь есть, — сказал я.

— Я не буду, — тихо ответила она.

Я наклонился ближе.

— Скажи ещё раз.

— Не буду.

Я выпрямился и медленно произнёс:

— Хорошо.

Затем я позвал жестом официанта. Ко мне сразу подбежал мужчина в тёмной форме.

— унеси ее тарелку, — сказал я.

Официант кивнул быстро сделал так как я попросил.

Амина смотрела на меня так, будто ждёт, что я сейчас ударю. Но я не ударю — я заставлю.

Я наклонился так, чтобы нас слышала только она.

— У тебя есть выбор: либо ты сейчас демонстрируешь покорность и сохраняешь лицо, либо ты устраиваешь скандал — а скандал я сделаю таким, что тебе будет стыдно даже перед собственной тенью.

Она побелела ещё сильнее.

— Ты угрожаешь?

— Я управляю.