Умрёшь, когда умрёшь

Глава десятая. Два отряда

Первая встреча на рассвете у могильного кургана Открывателя Миров Олафа стала самым любимым часом в жизни Финнбоги. Гуннхильд почти каждое утро заявляла: «Мужчина должен подниматься рано: ленивый волк редко находит добычу, а сонный мужчина – победу». Впервые Финнбоги уловил какой-то смысл в этом затертом высказывании.

Собрались там Толстый Волк, Сасса Губожуйка, Бодил Гусыня, Бьярни Дурень, Киф Берсеркер, Чноб Белый, Тайри Древоног и… он сам! Единственный, кто ему не нравился в этой компании, был этот ублюдок Чноб Белый. Ну и Бодил слегка больная на голову, зато остальные – лучшие люди в Трудах. И они приняли и выбрали его! Гарт Наковальня, Гурд Кобель, Фиск Рыба и остальные – их никто не выбрал. А вот его – да!

И они прислушивались к его идеям. Он знал, что земля к западу заболочена, так что, по идее, должна становиться тем более топкой, чем дальше они будут уходить от Несоленого Моря, потому что воде там некуда стекать. Все покивали и согласно замычали в ответ на его слова, и потому он предложил взять с собой в поход маленькую берестяную лодку Кифа, чтобы перевозить припасы через реки и озера. Все признали, что это отличная мысль. Волк даже хлопнул его по спине, а Киф сразу же сбегал за лодкой, чтобы спрятать ее вместе с запасенной в дорогу едой. Но лучше всего было то, что Тайри улыбнулась ему, словно жена, которая гордится тем, как хорошо поработал ее муж.

В тот день он вернулся домой, не чуя под собой ног и улыбаясь до ушей.

Через две недели Финнбоги пришел на вторую встречу тех, кого с удовольствием называл про себя Убегающим Стадом. Эта встреча была в целом такой же восхитительной, однако не настолько, как первая, потому что они как-то не приблизились к моменту настоящего ухода. Провизии заговорщики припасли достаточно и были более-менее готовы выдвигаться в путь, только никто не называл день.

Пророчеству Оттара о нападении скрелингов было теперь уже больше двух недель, и все согласились, что это просто фантазия странного мальчишки, поэтому насущной причины уходить нет. Когда Финнбоги предложил отправиться через неделю, Волк посоветовал не спешить. Он не особенно возражал: было приятно сознавать, что они все же уйдут в какой-то момент, только хотелось, чтобы они поторопились уже.

Они расходились после встречи по одному, чтобы не вызывать подозрений. Волк попросил Финнбоги остаться до самого конца, что в некотором роде обозначало его как самого неважного участника, но он не возражал. «Самый неважный за столом ярла все равно за столом ярла», – сказала бы Гуннхильд. Он потопал обратно в Труды через лесные поляны, залитые золотистым светом утреннего солнца, и улыбался, как чокнутый.

Когда Финнбоги пробирался сквозь ветки дерева, упавшего поперек тропинки, на него злобно зажужжала черно-желтая пчела. Он замахал на нее, а потом решил: «Нет! Больше вам меня не напугать, громадные черно-желтые пчелы!» Там, куда они собираются, им каждый день придется сталкиваться с пчелами, а то и чем-нибудь похуже. Он закалится, научится драться… Ведь Тайри научит его, пока они будут путешествовать по новым землям!

Он один из них, он принят, и они сбегут все вместе. Он проведет многие часы, неделю за неделей – до конца своих дней – с Тайри Древоног. Там будут еще три холостяка, но она же наверняка выберет его, а не этих чудил? Бьярни и Киф, конечно, хорошие парни, но трудно отрицать, что оба они с приветом, а Чноб Гроб – брат Тайри, и вообще он дубина. Шансы у Финнбоги неплохи.

Бьярни с Кифом недавно пошарили в заброшенном хранилище и нашли кожаные спальные мешки, привезенные из старого мира. Каждый предназначался для двух человек. Киф хотел взять по мешку на каждого, однако Сасса сказала, что вес их ноши необходимо свести к минимуму и мешком можно пользоваться вдвоем. Все согласились. Финнбоги старался не думать об этом, чтобы не сглазить, однако он надеялся, как не надеялся ни на что и никогда в жизни, что будет делить спальный мешок с Тайри.

Он остановился, чтобы отдышаться, и услышал впереди, в Трудах, крики. Это было необычно, в особенности для раннего утра. Он ускорил шаг. Жалобное блеяние разнеслось по лесу. Это был звук сигнального рога, того, который призывал в селение хирд в моменты вражеских нападений. Он подождал второго сигнала, который означал бы, что это просто учение. Его не последовало.

Финнбоги Хлюпик сорвался с места и побежал.

Он вырвался из леса на границе селения. С виду все было в порядке. Труды не горели, армии скрелингов не разбивали остатки стены и не истребляли жителей. Может, тот сигнал рога все-таки означал учения.

Двери с грохотом отворялись, пока он трусил по главной улице. Все бежали на Квадрат Олафа. Кто-то указывал на север. Финнбоги притормозил и обернулся.

Два столба дыма тянулись над лесом к светлому небосводу.

Гораздо позже Финнбоги вспоминал, что тот миг, когда зловещий дым тянулся по чистому мирному небу, изменил его жизнь навсегда. Именно тот миг, считал он, обозначал окончание детства и начало взрослой жизни.

Но тогда он этого не знал.

Он не стал бы утверждать наверняка, однако похоже было, что один столб дыма поднимается от фермы, где жила семья Сассы Губожуйки. А второй, и в этом он был совершенно уверен, тянулся от его дома, от старой церкви. Дядюшка Поппо, тетя Гуннхильд, старшие сестры, Альвильда и Бренна, и младшие дети, Оттар и Фрейдис, оставались там, когда он уходил на встречу на рассвете. Все спали. Завтрак на огне они никогда не готовили, редко занимались дома какой-нибудь работой, требовавшей огня, и уж точно не в это время года. Так откуда же дым? Один столб еще можно было как-то объяснить, но вот два сразу…

Он кинулся к ферме, но остановился. От него одного будет мало толку. Надо бежать на площадь и выяснить для начала, что происходит. Может, его родные уже там, может быть, этому дыму имеется объяснение.

– Сомневаюсь, что нам стоит идти всем вместе, – говорил Толстый Волк, когда Финнбоги влился в толпу, собравшуюся вокруг ярла Бродира и хирда. – Возможно, это военная хитрость, чтобы выманить из селения всех бойцов перед основным нападением. Я возьму рог и побегу к дому Сассы. И подам сигнал, если мне потребуется помощь.

– Ты присвоил себе право отдавать приказы?! – заорал ярл Бродир. Брызги слюны, летевшей в лицо Волку, заблестели в утреннем солнце, и парень отступил на шаг назад. Бродир шагнул следом, тыча его пальцем в грудь. – Да я командовал хирдом, когда ты еще пешком под стол ходил, а сейчас я правитель, избранный народом! Я и есть народ, а народ – это я, и мое слово не подвергается сомнению! Хирд будет делать то, что я прикажу. Львиный отряд идет на ферму, Волчий отряд – в церковь. Выясните, что происходит, разберитесь и возвращайтесь обратно!

– Я считаю, что… – начал Волк.

– Выполнять! – рявкнул Бродир, багровея от ярости.

Фросса Многоумная, или Фросса Вонючая Ведьма, как обычно называл ее Финнбоги, усмехнулась у него за спиной.

Хирд разделился на два отряда.

Финнбоги схватил за руку Бьярни Дурня:

– Кто идет к церкви?

– Другие, Волки, – ответил Бьярни. – И не переживай, дружище, я уверен, все в порядке.

– Ладно, спасибо.

Все это выводило из себя. Тайри была в Львином отряде, как и Волк, Киф и Бьярни. А Волчьим, за которым Финнбоги придется идти к церкви, командовал Гарт Наковальня, и в него входили еще четверо, которых Финнбоги недолюбливал: тощий паскудник с расчесанной надвое бородой, Гурд Кобель, мерзкий коротышка Фикс Рыба, гаденыш Хрольф Пума и скучный Фруд Молчаливый.

Львы двинулись первыми, за ними Сасса Губожуйка, которая жевала губы еще яростнее обычного, и Бодил Гусыня, которая всюду ходила за Сассой хвостом. Сначала дорога к ферме и церкви была общая, а разветвлялась уже в лесу, через пару сотен шагов, так что Финнбоги с Волками затопали следом.

Финнбоги сначала шел впереди, но Гарт схватил его за плечо, дернул, заставив остановиться, и сказал:

– Отвали, Хлюпик! Это работа для настоящих мужчин.

– Там моя семья, и я пойду. Ты меня не остановишь.

Гарт посмотрел на него сверху вниз, раздувая ноздри. Затем улыбнулся:

– Ладно, засранец, пошли. Только не путайся под ногами. И помни, что это я разрешил тебе пойти. Я могу и передумать, причем охотно.

Высказав столь дружелюбное напутствие, он трусцой побежал в лес.

Финнбоги бросило в жар, ему стало не по себе, но он гордился, что не спасовал перед Гартом. Может, он и не сумел придумать какой-нибудь остроумный ответ, но уже скоро все друзья Гарта уйдут из Трудов навсегда, и Финнбоги уйдет с ними, а Гарт останется, так что Финнбоги в любом случае победил.

Он кинулся бежать.

– Подожди меня! – окликнула его Фрейдис, когда он был уже под деревьями.

Она появилась на вершине дюны вместе с Оттаром, оба несли копченую рыбу. Дети обворовывали коптильни на берегу, пока никто не проснулся.

Финнбоги едва не зарыдал от облегчения, увидев, что они живы и здоровы, и это удивило его самого. Он явно любил малышню сильнее, чем подозревал.

Он подождал. Фрейдис бросила свою рыбу и побежала со всех ног, Оттар кинулся следом, крича что-то, пока скатывался с дюны.

Финнбоги ожидал, Фрейдис спросит, что происходит.

– Значит, – сказала она вместо того, – началось.

Глава одиннадцатая. Красная лисица Первая и красная лисица Четвертая

Эрику Сердитому снова снился странный мир с многокрасочными холмами причудливой формы и горячим красным песком, в котором детский голосок уговаривал его идти на запад в Луга. Он обогнул похожую на фаллос башню из красного камня и увидел каменную арку, безумно длинную и тонкую, и ребенок заплакал. Нет, это какой-то другой ребенок, голос у него пронзительный и полный боли…

Плач снова раздался у него в ушах, он проснулся и понял, что это не ребенок, а красная лисица Четвертая, которая скулит где-то под холмом, рядом с тропой, ведущей из деревни лакчан. С чего это Четвертая расшумелась с утра пораньше, когда Эрик накануне так засиделся в компании свежесваренной медовухи? Изгнанный трудяга лежал на кровати у стены своего маленького дома, с силой жмурясь в попытке прогнать головную боль, и старался понять, что именно пытается сказать ему Четвертая.

Когда животные пришли к нему знакомиться – или он с ними, Эрик не мог сказать наверняка, кто это начал, – он дал им обычные для трудяг имена: Торвальд, Снорри… и Астрид. А потом он понял, что каждый раз, когда кто-то из них умирает, он скорбит, и поэтому перестал их называть. В каком-то смысле стало даже хуже. Например, заслышав крик красной лисицы Четвертой, он вспоминал предыдущую красную лисицу Четвертую, добродушную, но вздорную малышку, которую лакчане убили за то, что съела священную индейку. Он мог бы давать каждой лисице следующий номер, но тогда красная лисица Четвертая была бы уже примерно Тридцать Второй, а с каждым новым днем, проведенным Эриком в одиночестве, он все хуже помнил большие числа. Редкие предметы в его жизни исчислялись цифрами больше шести, так что ему больше не приходилось помнить ни семерку, ни того, что после нее.

Красная лисица Четвертая снова затявкала, а красная лисица Первая отозвалась где-то еще ближе. «Бизонья моча, – подумал Эрик, – да это же означает опасность!» Только какую? Здесь никогда не бывало опасностей. Хищники его не тревожили, он теперь стал более-менее своим в племени лакчан, добрым приятелем вождя Кобоша. Он выхватил из петли свою боевую дубинку, Друг Индеек, скатился с кровати, а потом закатился под нее, сдвинул засов, толкнул доску и выбрался через заднюю часть своего домишки на задворки. Сел, постанывая от усилия. Вот так кататься, словно ребенок, играющий в «хирд-скрелинги», оказалось не настолько легко, как еще несколько лет назад.

Медведица Астрид сидела на утоптанной земле во дворе с таким видом, будто дожидалась его. Он сказал огромной животине, что крикнет, если она ему понадобится, после чего подкрался к углу дома.

В переднем дворе не оказалось ничего, что сразу испугало бы его, и он уже собирался вернуться в постель, когда красная лисица Четвертая снова заныла, на этот раз куда настойчивее.

Эрик двинулся по звериной тропе, которая плелась более-менее параллельно дорожке, протоптанной от его дома к деревне лакчан. Он был крупным мужчиной – рослым, широкоплечим, с грудной клеткой, напоминающей бочонок, и даже с брюшком, – но бежал легко и почти беззвучно, как бегают волки и лисы. Это нетрудно, стоит только один раз понять как.

Уже скоро он увидел причину лисьего беспокойства.

Пятеро молодых воинов из лакчан, три женщины и двое мужчин, направлялись к его небольшому дому, вооруженные луками и каменными топорами. Эрик узнал всех – из ближайшей деревни, – только не смог вспомнить их имена, что было не очень хорошо, потому что с одной из женщин он спал предыдущим летом.

Выглядели они испуганными. И ничего удивительного, раз уж шли к нему с оружием.

Он-то думал, опасность может исходить от какого-нибудь другого племени скрелингов, вероятно, даже от трудяг, которые спустя столько лет все же решили прикончить его, однако это, несомненно, были лакчане. У них имелись два главных божества: Дева Крольчиха и ее заклятый враг, Мать Паучиха. Чаще всего Дева Крольчиха считалась доброй, а Мать Паучиха злой, однако все было не так просто. Дева Крольчиха была в некотором смысле доводящей до исступления паинькой, которая мешала тебе выпить третью кружку медовухи, и тогда ты начинал понимать, отчего Мать Паучиха ее ненавидит. Мать Паучиха была плохой, но зачастую, как ни странно, вызывала сочувствие. Она бы предложила тебе и третью кружку, и четвертую. Многие лакчане, на самом деле – большинство из тех, что постарше, были куда больше привязаны к Матери Паучихе, чем к Деве Крольчихе.

Чтобы представить своих богинь, а заодно изобразить добро и зло в целом, каждый лакчанин носил на голове меховые кроличьи уши и шесть паучих «лапок» из кожи, притороченных к ремню набедренной повязки.

Выходит, лакчане ополчились против него, как когда-то ополчились трудяги. Эрик вздохнул. Какое разочарование. И недоумение. Тремя днями раньше он делил остатки предпоследней медовухи со своим, как он считал, старинным приятелем вождем Кобошем, и они так веселились.

– Кобош, должно быть, совсем рехнулся – отправил всего пятерых за этим мудилой, – произнес один из предполагаемых злоумышленников.

– Эта его долбаная медведица…

– Даже не столько долбаная медведица, сколько гребаные львы.

– Львы-то не так дружат с мудаком, как долбаная медведица, – сказала самая старшая в отряде женщина, та, с которой он спал. Как бишь ее? – Понадеемся, что медведицы там не будет, но все равно держите стрелы наготове. Перед самцом медведя стоит хорошенько чиркнуть паршивым кремнем, и этот хер сам удерет.

– А медведица, значит, не удерет? Что, медведицы, мать их, лучше медведей? – фыркнул писклявый юноша, которого Эрик знал чуть ли не с рождения и который всю свою жизнь был отвратительным мелким засранцем.

– Медведица не побежит, если у нее рядом медвежата, ни за что. А медведи не имеют с медвежатами никаких дел, и с другими медведями тоже, так что они удирают, если захотят. Твои гребаные родители научили тебя гребаному чему-нибудь?

– Жаль, что они не научили меня, как не ходить на самоубийственные задания.

– Мудозвон вчера весь вечер пил. Он будет спать. Выпустим в него пару стрел, и готово дело. А теперь потише, хватит уже гребаных разговоров, мы почти пришли.

Какой-то великий герой лакчан во время оно страшно ругался, и потому они все сквернословили, дабы почтить его память. Эрику когда-то подобные речи казались оскорбительными, однако теперь он лишь пожимал плечами: начиная от малышей, выговаривавших свои первые слова, и заканчивая умудренными седыми старцами, пересказывавшими легенды былых времен, матерились все через слово.

Он выскользнул из кустов на тропинку и беззвучно последовал за своими ругачими предполагаемыми убийцами-сквернословами обратно к дому.

Нагнав замыкающего, он долбанул его по голове Другом Индеек, подхватил падающего человека и опустил его в подлесок.

Как он и надеялся, остальные так и бежали дальше к передней двери его домика, не заметив потери воина. Когда один из них дернул запертую на засов дверь, Эрик набросился на них сзади, широко раскинув руки, и повалил на землю всех четверых. После короткой схватки, нескольких тумаков и пары ударов дубинкой молодые лакчане повалились без сознания.

Эрик обошел дом и обнаружил под задней стеной Астрид. Она широко зевала, демонстрируя зубищи, способные вмиг выпустить кишки бизону.

– Отправляйся в свою зимнюю пещеру. Я вернусь и разыщу тебя, когда все это закончится, – пообещал он.

Медведица опустилась на все четыре лапы и неуклюже затрусила прочь.

Эрик прокрался обратно в дом через потайной люк, взял моток бечевки, закинул за плечо ножны, в которых хранил свой обсидиановый обоюдоострый нож и сдвинул засов на двери. Потребовалось некоторое усилие, чтобы открыть дверь, потому что он привалил к ней двух бесчувственных лакчан. Он несколько возгордился, расправившись со всеми сразу, однако задумался об ошибке, которую совершил, забаррикадировав собственную дверь. Какими бы исключительными подчас ни казались люди, все они регулярно совершают невообразимые глупости. Вот тебе и твоя Дева Крольчиха, и Мать Паучиха.

Спустя полчаса Эрик сидел по горло в холодной озерной воде, наблюдая, как племя лакчан завтракает.

Деревня состояла в основном из тростниковых хижин с круглыми крышами, накрытыми шкурами бизонов и украшенными резными фигурками кроликов и пауков. Большая постройка была только одна. Длинный дом из бревен, обмазанных грубой штукатуркой, где жил вождь Кобош. Этот длинный дом спланировал и почти полностью построил своими руками Эрик, применяя методы старого мира, которые и впечатляли лакчан, и заставляли их плакаться, как много древесины он расходует.

Почему, ради зеленых лугов Одина, они пытались его убить?!

Он дождался, пока почти все жители отправились в поля и леса, чтобы собирать урожай, после чего прокрался между опустевшими хижинами к задней стене длинного дома, дрожа после утреннего купания. Когда Эрик возводил этот дом, его слегка мучила совесть из-за вделанного в стену потайного люка, такого же, как в его маленьком домике, однако сейчас он был рад, что все-таки предусмотрел это.

Потребовалось какое-то мгновение, чтобы глаза привыкли к освещению внутри, так что он успел порадоваться тому, как удачно прокрался в дом, прежде чем понял, что окружен доброй дюжиной воинов, нацеливавших на него заряженные луки. Вождь Кобош сидел на Паучьем Троне, его кроличьи уши величественно торчали над головой, в руке он держал трубку с длинными черенком.

– Эк… – сказал Эрик.

Вождь Кобош глубоко затянулся и выпустил облачко дыма.

– Доброе утро, Эрик, старый ты хрен, – проговорил он сиплым, булькающим голосом, – почему ты такой мокрый?

– Шел через озеро.

– Ты, дружище, всегда был чертовски странным. До усрачки жаль, что придется тебя убить.

Глава двенадцатая. Гусеницы

Сасса Губожуйка бежала позади Толстого Волка, Кифа Берсеркера, Бьярни Дурачка, Огмунда Мельника и Тайри Древоног. Ей было дурно от страха.

Рядом с ней бежала Бодил Гусыня, бормоча на ходу: