Щенки-медвежатники

Заход

Гипотенуза, пересохшая дева с воротником по самые уши, перебирала глазами учеников: кого бы вызвать к доске? Кто-то тянул руку, а кто-то вжимал голову в плечи.

Андрей придавил ногу Мишке и прошептал:

– Ну, чего тянешь?

Мишка громко спросил:

– Можно выйти?

– В чем дело, Левитин? – прогундела Гипотенуза.

– Приспичило, – со смешком пояснил Андрей.

Мишка пихнул его локтем. Андрей врезал ему по шее.

Гипотенуза треснула ладонью по столу.

– А ну, встали и вышли. И чтобы я вас больше не видела! Лоботрясы чертовы!

Давясь от смеха, приятели выскочили из класса.

Они вышли из школы, сели на скамейку возле жилого пятиэтажного дома. Закурили. Пригревало апрельское солнце. Уже можно было загорать и не париться в этой чертовой школе.

– Домой надо, – сказал Мишка, – но так неохота.

– Чего тебе-то дома делать? – поинтересовался Андрей.

– В аптеку надо бы сбегать.

Андрей вздохнул.

– Меня тоже задание ждет. В письменном виде.

Андрей знал, что говорил. На кухонном столе лежала записка. Мать по пунктам расписала, что надо сделать. 1. Купить хлеба и молока. 2. Вытереть пыль. 3. Помыть полы. 4. Сдать бутылки.

Андрей поставил пластинку Владимира Трошина и начал прибирать квартиру.

Когда пластинка кончилась, Андрей поставил Гелену Великанову.

– Ландыши, ландыши, светлого мая привет, – пела Великанова.

Пришла мать. Она, как сержант в казарме, провела рукой под диваном, посмотрела на пальцы. Были видны следы пыли.

– Сейчас, небось, на кино будешь просить. Не заслуживаешь, – проворчала мать.

Андрей мигом вытер пыль там, где схалтурил. Мать открыла кошелек, отсчитала мелочь.

– Эти пятьдесят копеек ты даешь мне уже лет десять, – с досадой сказал Андрей.

– А что, цены на кино выросли? – ехидно отозвалась мать.

– Я вырос.

Мать поняла намек.

– Нечего баловать. Пусть на свои ходят.

– Я все-таки мужчина…

– Какой ты мужчина? Лучше бы об учебе думал. Сдай бутылки – будет тебе рубль.

– Мама, сдавать бутылки – такая стыдуха.

– Ничего, с тебя не убудет, – отрезала мать.

Хрустальщик был гад. Это у него на роже было написано. Каждого, кто подходил к нему с авоськой, полной пустых бутылок, он окидывал пакостным глазом: мол, я тут царь и бог, захочу – все приму, а захочу – все забракую.

Очередь покорно молчала. Потом одна женщина не выдержала:

– Каждый день новые правила. То темные бутылки не принимают! То светлые, то большие, то маленькие! То они тут работают! То не работают. Мало того, что идем сюда, стеклом звеним, еще и здесь унижение терпим.

Женщину поддержала бойкая бабулька:

– Принимает на копейку, а богатеет на тысячу. Видали, уже на «Москвиче» разъезжает.

Хрустальщик огрел очередь тяжелым взглядом.

– Бабы, еще одно слово – вообще ни у кого ничего не приму.

Очередь примолкла. Подошел черед Андрея. Хрустальщик осмотрел его бутылки, пощупал горлышки и отставил в сторону не меньше пяти. Почти половину.

– В чем дело? Нормальные бутылки, – возмутился Андрей.

– Где нормальные? Со сколом, – прорычал приемщик.

Андрей повысил голос:

– Где хоть один скол? Покажи!

– Будешь тут еще командовать? – рявкнул хрустальщик. – А ну, вали отсюда!

Андрей сложил все свои бутылки обратно в сумку. Его трясло. Он так надеялся на навар. Можно было сказать матери, что не приняли пять бутылок, а деньги зажилить.

Андрей был уже у выхода, когда хрустальщик крикнул вслед:

– Чтоб я тебя больше здесь не видел!

Андрей с размаху жахнул сумкой по стенке подвала. Вытряхнул битое стекло и со всей силы хлопнул за собой дверью.

– Ну, погоди, сволочь такая! Ты мне еще попадешься! – вопил хрустальщик.

Андрей подошел к своему дому. Генка и Мишка ждали у подъезда.

– Что-то случилось? – спросил Мишка.

– Убил бы гада, – с ненавистью выдохнул Андрей.

Генка протянул ему сигарету.

– Я говорю, давайте возьмем магазин, – подал голос Мишка.

– Закрылся б ты, Мишаня, – проворчал Генка.

Помолчали. Поплевали на тротуар. Потом Генка сказал:

– Андрюха, у меня идея. Давай купим сто лотерейных билетов. Вдруг выиграем?

– Купим… – передразнил Андрей. – На какие шиши?

Генка с гордым видом вынул из кармана деньги.

– Продал сегодня Крюку выкидушку и два кастета. Давай я покупаю билеты, а ты приносишь лотерейную таблицу. Завтра, ага?

– Глупо, – обронил Мишка.

– Что глупо? – спросил Генка.

– Играть с государством в азартные игры глупо.

– Лучше украсть?

– Представь себе. Шансов разжиться куда больше.

Андрею на вельветовую курточку села божья коровка. Мишка осторожно снял ее и сказал:

– Андрюха, загадай три желания.

– Загадал, – отозвался Андрей.

– Ну, говори.

– Хочу свободы и денег.

– Деньги и свобода – одно и то же, – сказал Мишка.

– Значит, много денег.

– Ладно, давай еще два желания.

– Хочу кого-нибудь поиметь, – признался Андрей.

– Ну, это само собой. А третье?

– Чтобы слободские и центровые не мешали жить.

– Много хочешь, – вставил Генка.

– А я с Андрюхой согласен, – сказал Мишка.

Снова помолчали.

– Мы всем еще покажем, – запальчиво произнес Андрей.

Генка и Мишка промолчали; видно, они не разделяли этой уверенности.

Ребята еще немного посидели и разошлись по домам.

– А где деньги? – спросила мать, когда Андрей вернулся.

– Нет денег.

– То есть как?

– Так. Завтра отдам. Заработаю и отдам.

Удивительно, но мать не стала ничего выяснять.

Андрей ушел в свою комнату, взял книгу Льва Шейнина «Старый знакомый», лег на диван и стал читать про благородных грабителей и удачливых медвежатников.

Послышались осторожные шаги матери. Андрей взял учебник химии и прикрыл им книгу Льва Шейнина.

– Что читаешь? – поинтересовалась мать.

– Как видишь, химию.

– Покажи-ка дневник, химик.

Андрей протянул дневник. Мать полистала, вздохнула:

– Сплошные тройки.

– Ну почему? – возразил Андрей. – И пятерки есть, и четверки. По истории, по географии, по литературе, по физкультуре.

– А где двойки? Тебе что, двойки не ставят?

– Хорошо, получу двойки, если так хочешь, – согласился Андрей.

– Не верю я тебе, – сказала мать.

«В кого же мне быть лучше?» – подумал Андрей.

Мать пошла на кухню. Андрей проводил ее взглядом и начал соображать, как бы отомстить хрустальщику. Ничего путного в голову не приходило. Откуда Андрею было знать, что судьба уже распорядилась.

Когда очередь к хрустальщику иссякла, к приемному пункту подошли четверо пацанов лет четырнадцати-пятнадцати. Один остался стоять на стреме. Трое спустились в подвал. Один встал в дверях. Двое самых старших и крепких подошли к хрустальщику.

Тот сидел на стуле среди ящиков с бутылками, которые громоздились под самый потолок.

– Гони монету! – приказал пацан.

– Чего? – набычился хрустальщик. – Салага, ты на кого тянешь?

Другой пацан сказал твердо:

– С тобой люди говорили? Говорили. Тебя предупредили? Предупредили. Плати, урод!

Хрустальщик поднялся с шоферской монтировкой в руках.

– Сейчас заплачу.

Но он не успел даже толком замахнуться. Пацаны толкнули на него ящики. Бутылки с грохотом посыпались вниз. Хрустальщик упал, порезал руки об осколки, но тут же вскочил и бросился на пацанов.

Те кинулись к двери. Они готовы были сбежать, но на пороге выросли двое постарше с ножами, какими обычно режут свиней.

Они проткнули хрустальщика с двух сторон. Мужик издал стон, похожий на рев животного, и стал оседать на пол.

Один из старших обвел глазами пацанов:

– Ну чего стоите? Делайте!

Пацаны вытащили отточенные велосипедные спицы и принялись тыкать неподвижное тело хрустальщика.

Белый танец

Отец вошел в комнату, врубил на полную катушку радио и начал копаться в шкафах. Каждое утро он что-то искал, не находил, психовал, мешал спать. Есть такая болезнь – ангедония. Плохое настроение по утрам.

Диктор сказал сначала по-русски, а потом по-казахски, что время семь часов десять минут утра. И предложил послушать музыку Брусиловского. Из динамика полились звуки домбры.

«Какого черта этот Брусиловский сочиняет казахскую музыку?» – подумал Андрей и разлепил глаза. Рядом сопел на раскладушке девятилетний Славик. В кресле-кровати спал младший брат Валерка. Счастливый пукеныш, он еще не учился.

Андрей натянул одеяло на голову. Отец тут же сдернул.

– Вставай, хватит нежиться.

Славика, любимчика своего, пока не будил. Давал доспать.

В ванной Андрей продрал глаза. Глядя в зеркало, выпятил челюсть. Так он себе больше нравился, выглядел мужественней. Почистил зубы, поскреб отцовской бритвой щеки и подбородок. Эта чертова борода никак не хотела расти.

Отец распахнул дверь в ванную.

– Хватит рисоваться. Марш завтракать.

Андрей скорчил в зеркало рожу и дурашливо отдал честь.

Отец метал котлеты с картофельным пюре и шмыгал носом. У него было хроническое воспаление носоглотки. Мать ела, не поднимая глаз. Значит, уже поссорились.

– Почему композитор Брусиловский пишет казахскую музыку? – спросил Андрей.

– Нравится, вот и пишет, – сказала мать.

Отец поднял глаза.

– Видишь, что у него на уме вместо учебы? Следишь за ним? Дневник проверяешь?

– Проверяю, – отозвалась мать.

К дому подкатил автобус, отвозивший служащих на стройку. Отец торопливо допил компот и приказал матери:

– Глаз с него не спускай! – Тихо добавил, обращаясь к Андрею: – Завалишь экзамены – пеняй на себя. Снова на железку пойдешь шпалы ворочать.

Андрей перестал есть. Его мутило. Ну почему все вздрючки обязательно устраивать за едой?

Дверь за отцом захлопнулась. Стало легче дышать.

– Не превращай мою жизнь в ад, – с пафосом сказала мать.

– Для меня ад – школа, – ответил Андрей.

– Что ты себе внушил! – воскликнула мать. – Ты в такой школе еще не учился.

Кто спорит, новая пятиэтажная школа с высокими потолками, широкими лестничными маршами, большими классами была что надо. Только это ли главное?

Андрей подошел к окну. Вне дома отец был совсем другим: разговорчивым и добродушным. Вот и сейчас он стоял с мужиками у автобуса и, судя по их веселым лицам, рассказывал анекдот.

Рядом была стройплощадка, огороженная высоким забором с колючей проволокой. По углам на вышках уже топтались вертухаи, в основном «урюки».

Наконец-то, с большим опозданием, на машинах с высокими бортами привезли зэков. Лаяли овчарки, покрикивали конвойные. Люди шли мимо, никто не удивлялся. Зэки в городе были такой же частью жизни, как пыль или грязь.

В дверь позвонили. Пришла соседка Зойка Щукина. Глянула в зеркало в прихожей, вздохнула:

– Что-то я сегодня плохо выгляжу.

Поделилась последней новостью:

– Слышали? Хрустальщика убили.

– Кого? – не поняла мать.

– Приемщика стеклотары.

«Вот это да!» – удивился Андрей.

Мать всплеснула руками.

– Господи, что же это делается! За что его?

– Какое это имеет значение? – равнодушно обронила Зойка и вполголоса спросила Андрея: – У тебя сегодня снова гуляш по коридору?

Андрей почесал в голове.

– Хочешь, я тебя заложу? – прошептала Зойка.

– Валяй, – насмешливо отозвался Андрей.

– О чем шепчетесь? – спросила из кухни мать.

– Анна Сергеевна, – сообщила Зойка, – завтра 22 апреля, день рождения Ленина. А стенгазета не готова. Классная наша, Гипотенуза, рвет и мечет.

Мать появилась в прихожей.

– Не поняла юмора. Газета готова, Андрей вчера нарисовал.

– Покажи, – потребовала Зойка.

Андрей развернул лист ватмана. Зойка прыснула.

– Псих, ты зачем так Ленина изобразил? Он же у тебя на директора похож!

«И, правда, зачем я это сделал?» – подумал Андрей.

– Ты точно псих, – подытожила Зойка. – Сам неси свою мазню Гипотенузе.

Андрей вышел из дома и сделал вид, что идет в школу. На самом деле вошел в другой подъезд и поднялся на крышу.

С пятого этажа было видно полгорода. Мазанки, халупы, старые купеческие особняки. Только вокруг стояли такие же пятиэтажные дома. Это был единственный в городе современный квартал. И звали его Новостройка.

Небо было чистое, солнце ласковое. Андрей закурил сигарету и лег, положив под голову школьную сумку. Перед глазами была крыша соседнего строящегося дома. Вертухай на вышке дремал. Зэки в поте морды укладывали рубероид и заливали щели битумом. Тот, что помоложе, свистнул:

– Эй, фраерок, кинь пачечку чая.

– Откуда у меня? – лениво отозвался Андрей.

– Сгоняй домой.

– Мать не даст.

– Стырь.

– Я дома не ворую.

– А вообще тыришь?

Зэк развлекался. Но Андрею было не до шуток. Он огрызнулся:

– Ты кто такой, чтобы меня исповедовать?

В сторонке от работавших зэков сидел еще один. Как и Андрей, просто грелся на солнышке. И выделялся особенными татуировками. На груди – пасть тигра, на ключицах – звезды, на спине – крест с распятой женщиной. «Блатной», – определил Андрей.

Вертухай навел на Андрея винтовку.

– А ну, мотай с крыши. Мотай, кому сказал!

– Щас, разогнался, – процедил Андрей

– Правильно, пацан, не бойся его, – подал голос блатной. – Это он так, для порядка шумит. Он сам чифир любит.

Вертухай заткнулся и стал смотреть в другую сторону.

– Эй, дружок, тебя как зовут? Кликуха есть? – спросил блатной.

– Корень.

– Будем знакомы, Корень, – сказал блатной.

Голос у него был густой, властный. Себя он не назвал. Лег и прикрыл глаза зэковской кепочкой. Вроде задремал. «Расписной», – подумал Андрей. Так в городе называли зэков с наколками на всем теле.

Из чердачного окна вылез Генка Сорокин. В зубах у него торчала спичка. Генка увлекался английским, почти непрерывно учил слова. Спичка помогала отрабатывать правильное произношение.

– Хай! – поздоровался Генка.

Андрей презрительно посмотрел на приятеля. Белобрысый, сероглазый, вылитый фриц. Ну и учил бы немецкий.

– Хайль, – передразнил Андрей. – Нафиг тебе этот инглиш? Что ты с ним будешь делать? С кем разговаривать?

– С иностранцами.

– Где?

– За границей.

– Размечтался. Кто тебя туда пустит?

– Сбегу. Перейду границу. Попрошу политического убежища.

Андрей сплюнул.

– Зачем тебе это нужно?

Генка вздохнул:

– Надоело жить в дерьме. Вся наша жизнь, Андрюха, дерьмо. Старшеклассники в США ездят в школу на своих машинах. А ты, для того чтобы сходить в кино или на танцы, сдаешь бутылки. А я делаю ножи для чеченцев, которыми они потом режут русских.

Глядя на интеллигентную физиономию Генки, трудно было подумать, что он работает на механическом заводе простым токарем.

– С чего ты взял, что американские пацаны ездят на своих машинах? – спросил Андрей.

– Читал в журнале «Америка». Отец выписывал.

«Странно, вроде друг, а ничего не рассказывает о своих родителях. Значит, не друг, а так, кент», – подумал Андрей.

– Ну что, начнем? – предложил Генка.

– Давай, – согласился Андрей.

Генка достал из кармана пачку лотерейных билетов, Андрей развернул газетную таблицу. Стали проверять номера. Расписной наблюдал за ними.

– Что такое не везет и как с ним бороться? – возмущался Генка, отбрасывая в сторону один билет за другим.

Наконец, стало ясно, что не выиграл ни один из целой сотни билетов.

– Эх, надо было купить пачку, где номера идут подряд, – простонал Генка.

Он сгреб билеты и швырнул их с крыши. Они полетели, как листовки.

– Что, Корень, чахотка замучила? – насмешливо спросил Расписной.

Друзья переглянулись. Они петрили по фене, знали немало жаргонных слов. Но тут было что-то новенькое.

– Карманная чахотка, говорю, замучила? – переспросил Расписной. – Не морщи попу, Корень. Это дело поправимое. Сгоняй за коньяком.

Точным движением зэк перебросил груз с деньгами. Андрей подобрал, пересчитал деньги.

– Купи два пузыря, грелку, ну что тебе объяснять? – оживился Расписной.

Андрей пошел в магазин. Вообще-то спиртное продавали только после одиннадцати. Но за два рубля сверху продавщица без разговора полезла под прилавок.

В соседней аптеке Андрей купил грелку, влил в нее коньяк и поднялся на крышу.

– А ты нормальный пацан, – похвалил Расписной.

Андрей подмигнул Генке.

– С тальком будет пить.

Это их слегка развеселило.

Было девять утра. Пришло время спускаться с крыши.

Перед тем как войти в квартиру, Андрей на всякий случай позвонил. Тишина. Все нормально. Матери нет, отвела Валерку в детский сад и пошла по магазинам.

Андрей начал угощать друга.

– Хорошо тем, у кого есть дом, – со вздохом отметил Генка.

И набросился на котлеты. Он метал в рот, как в топку, будто его держали впроголодь. Отчасти, наверно, так и было. Генка что-то натворил на Брянщине и сбежал сюда, в Казахстан. Жил в семье родной тетки, а там хватало своих ртов.

Потом они закурили и стали обсуждать убийство хрустальщика. Генка уже знал кое-какие подробности. Оказывается, смертельные удары были нанесены длинным ножом. Но на теле оказалось еще множество мелких колотых ран. Значит, скорее всего, дело рук чехов. Так здесь называли чеченцев. Только они носили похожие на кинжалы длинные ножи. И только они, по слухам, давали потыкать тела убитых своим мальцам.

– Если это чехи, то получается, что они сами себя выдали, – недоумевал Генка. – Нет, не такие они дураки. Вообще тут что-то не так.

Андрей молча курил. Он был того же мнения.

– А если не чехи, то кто? – рассуждал Генка. – Только слободские, больше некому.

В городе было шесть районов и столько же группировок: вокзальные, затонские, абаевские (казахи), Гусинка (район компактного проживания чеченцев), центровые (смешанная кодла, поскольку русские и чеченцы жили в центре вперемешку) и слободские.

Самыми авторитетными были центровые. Их сила была в чеченцах, которые в любой момент могли призвать на помощь Гусинку. В сущности, Центр и Гусинка были одной группировкой. Но авторитет центровых держался еще и на умении держать фасон. Многие из них уже носили узкие брюки, твидовые пиджаки и яркие галстуки, отращивали длинные волосы. А отсталые слободские ходили в фуфайках, носили кирзовые сапоги с отворотами и стриглись наголо, под зону.

И вообще Слободка была полной оторвановкой. В последнее время там происходили жуткие вещи. Начали травиться и вешаться школьники разных классов. Даже те, кто не мотались, не входили в группировку. Чуть ли не каждый месяц мимо Новостройки шли на кладбище траурные процессии.

Родители били тревогу, утверждали, что это не простые самоубийства. Однако расследования ничего не давали. Что-то знал Костик Громов, партнер Андрея по баскетболу. До девятого класса он проучился в слободской школе, а потом почему-то перевелся в новостроевскую и бросил бокс. Но Костик не хотел говорить на эту тему.

Генке нужно было на работу. Андрею – на берег Иртыша. Им было по пути. Шли и обсуждали положение.

– Неважно, кто убил хрустальщика, чехи или слободские. Главное, что между ними вот-вот начнется война, – говорил Андрей.

– Первый бой может быть сегодня, – согласился Генка.

В Новостройке только что был построен широкоэкранный кинотеатр «Ударник». Значит, и держать его, по законам улицы, должны были новостроевские. Но они не были шпаной. Почти все – дети служащих строящегося тракторного завода. Они приехали из разных концов страны, только недавно познакомились. Их ничто не связывало друг с другом. Центровые и слободские считали их маменькиными сынками и дружно презирали.

Центровые держали парк с таблеткой – круглой танцплощадкой – и драмтеатр. У слободских был свой топтодром в зачуханном бараке под названием Дунькин клуб. Поэтому, по праву обделенных, они считали, что модерновый кинотеатр должен отойти к ним.

Сегодня вечером должно было состояться торжественное открытие «Ударника» и первый танцевальный вечер. В том, что придут слободские, никто не сомневался. Но было неясно, как поведут себя центровые.

– Зван так расставит своих троглодитов – не проскочишь, – сказал Генка.

Игорь Названов по прозвищу Зван был королем слободских.

– Пустить нас сегодня, – развивал свою мысль Генка, – значит, показать, что они не против, чтобы мы ходили в «Ударник».

– А если придут центровые? – спросил Андрей.

– Ну что, махаловка будет. Без боя слободские «Ударник» не уступят.

Они вышли на высокий берег Иртыша. Внизу, на песчаной косе, распластались первые загорающие. Перевозчики на двух лодках переправляли на другой берег людей с лопатами и тяпками. Там были огороды.

– Ты-то что решил? – спросил Генка.

– Лично я иду, – ответил Андрей. – Сейчас только подрублю бабок.

– Один пойдешь, что ли? – обиделся Генка.

– Если никто на надумает, то один.

– Ну да, ты ж у нас кибальчиш.

– Геныч, где наша не пропадала.

– Ладно, до вечера, – сухо бросил Генка.

Андрей спустился по склону вниз, взял у знакомого парня лодку, весла и начал перевозить через Иртыш огородников. Рубль с человека – туда, рубль – обратно. К обеду его карман был набит мятыми деньгами.

В приподнятом настроении он окунулся в Иртыш. Вода была еще холодная, но Андрей не мог нарушить свою традицию: первый раз купаться в апреле.

Он зашел в столовку, обменял мелочь на бумажные деньги, пообедал и пошагал домой. По пути купил пачку сигарет и бутылку водки.

Дома развернул ватманский лист, всмотрелся. Великий вождь действительно получился похожим на директора школы.

«Но это его проблемы, Карпыча нашего, темную бы ему устроить», – подумал Андрей. Он свернул газету в трубку, взял сумку с кедами и спортивной формой и пошел в школу.

Во второй половине дня занимались только младшие классы. Коридоры были пусты. Андрей поднялся на третий этаж, повесил газету на стену и спустился в спортзал.

Там уже стучали мячи. В пропахшей потом раздевалке находился один Костик. Похоже, он был не в духе. Молча протянул руку, даже «здравствуй» не сказал. Андрей искоса посматривал на него, не переставая удивляться, до чего ж здоров его приятель. Просто верзила.

Молчание затягивалось, и Андрей не выдержал, сказал про убийство хрустальщика.

– Я знаю, чья это работа, – буркнул Костик. Он хотел что-то добавить и осекся. В раздевалку входил Жорик.

– Привет! – жизнерадостно поздоровался Жорик.

Андрей и Костик ответили, хотя и не так приветливо. Они не любили Жорика. Вместо того чтобы отдать пас, он обычно норовил сам забросить мяч в кольцо и постоянно мазал. И вообще был скользкий тип. Но пацаны его терпели, он всегда был при деньгах, легко мог одолжить рубль-другой, угощал хорошими сигаретами. Никто не знал, что Жорик покупал хорошее к себе отношение очень просто – потихоньку тащил денежки из родительского кошелька. Папаша у него был шишкой на строящемся тракторном заводе.

Игра у Костика сегодня не клеилась. Мяч выпадал из рук и не летел в кольцо. Но тренер и бровью не вел. Он уважал Костика. Все-таки местная знаменитость, чемпион области по боксу.

Пришла Ленка, девчонка Костика. Стоя в дверях спортзала, она наблюдала за игрой. Ленка закончила восемь классов, выучилась на парикмахера, хорошо зарабатывала, стильно одевалась. И вообще была девочка хоть куда.

После тренировки они втроем пошли по «Бродвею». Так громко называлась среди ребят единственная улица в Новостройке, покрытая асфальтом. Костик был все так же угрюм. Он сказал Андрею:

– Хочу, чтобы ты знал: слободские совсем оборзели. Гнут своих, опробовали эту систему и вот-вот начнут гнуть вас, новостроевских. Всем заправляют Зван, Жгучий и Волдырь.

Андрей спросил:

– Если ты знаешь, кто убил хрустальщика, почему не скажешь?

Костик скривился.

– Кому? Мусорам, что ли? – Добавил после паузы: – Я знаю, почему могли его убить и кто на это способен. Но конкретных доказательств у меня нет.

– Жорик, по-моему, слышал наш разговор, – напомнил Андрей.

Костик нервно рассмеялся.

– Поэтому у меня и игра не шла. Помнишь, прошлым летом слободские громили вашу танцплощадку? Всем тогда досталось, а Жорика почему-то не тронули.

Андрей кивнул. Он помнил. Только, как и все, думал, что Жорик просто вовремя сделал ноги.

Спросил:

– Так вы идете сегодня в «Ударник»?

Костик переглянулся с Ленкой и пожал плечами.

– Еще не решили. Вообще-то – никакого настроения.

Андрей стоял и смотрел им вслед. На душе скребли кошки. Что-то будет сегодня вечером…

Дома Андрей поставил пластинку с 1-м концертом Чайковского. Слушал и гладил брюки, готовился к вечеру. И думал, что теперь, после убийства хрустальщика, он останется без мелкого заработка.