Протокол совместимости

4

К концу смены усталость наваливается такая, что даже ионный душ не спасает. Пятиминутная процедура в капсуле, где тело обдают потоком заряженных частиц, снимает мышечное напряжение, вымывает из тканей молочную кислоту и метаболиты, вызывающие ощущение «ватных ног». Однако с эмоциональной перегрузкой не справится ничто.

Да я и не надеюсь отделаться малой кровью. Всё равно душу греет осознание, что сегодня я спасла человеческую жизнь. По-настоящему. Своими руками.

Перед уходом домой заглядываю в палату к безымянному пациенту. Останавливаюсь у прозрачной перегородки, отделяющей коридор от палаты, и на секунду задерживаю дыхание. Входить не спешу – сначала нужно просто увидеть его вне операционной суеты: без мечущихся роботов, без криков Зигфрида и суетливых действий Сомины. Просто оценить картину, спокойно, по-врачебному.

Полицейский лежит неподвижно. Лицо, ещё недавно серое и искажённое болью, теперь выглядит почти спокойным. Только это затишье пугает больше любой агонии. В ней есть что-то слишком абсолютное, будто он не отдыхает, а прячется от мира за тонкой гранью между жизнью и чем-то ещё.

Его тело по-прежнему держат в узде технологии: экзоскелет-фиксатор, полупрозрачная биополимерная сетка, нейрошунт с тонкими нитями датчиков, кислородная наномаска.

Сама палата представляет собой стерильную камеру: стены из матового смарт-стекла, меняющего оттенок в зависимости от состояния пациента – сейчас они отливают мягким бирюзовым, призванным снижать тревожность.

Над кроватью висит голографический дисплей с жизненными показателями. Сейчас они в норме. Рядом тихо гудит автономный модуль поддержки. Он в реальном времени корректирует подачу лекарств и отслеживает малейшие отклонения.

Однако меня продолжает одолевать чувство тревоги.

Прижимаю ладонь к стеклу, будто могу через него почувствовать хоть каплю тепла. И тут же мысленно одёргиваю себя: эмоции – плохой помощник в диагностике. Но оно здесь, это трекоятое чувство сопереживания, и я не собираюсь прятать его даже от самой себя.

Первый настораживающий звоночек прозвенел ещё в операционной – личность пациента так и не удалось идентифицировать. Ни доступа к цифровому двойнику, ни отклика от нейроимпланта. Как будто он пришёл из пустоты.

В базе не нашлось ни отпечатков, ни генетического профиля, ни даже фрагмента данных с гиперлупа. «Сбой системы», – разводили техники. «Временные трудности», – бормотали администраторы. А я думала: как можно потерять человека в мире, где каждый шаг фиксируется, каждый вдох оцифровывается?

Второй звоночек пробивается в моём сознании прямо сейчас: у него нет браслета экстренной связи. Ни намёка на идентификационный чип. У полицейского – и ни одного маркера, по которым система могла бы найти родственников, коллег, хоть кого-нибудь.

Я прохожу в палату, и смарт-стекло за моей спиной плавно темнеет, отсекая лишний свет. Подхожу к кровати, вглядываюсь в лицо пациента.

Красивое, к слову, лицо, запоминающееся и яркое в своей индивидуальности. Тёмные ресницы лежат на бледных щеках, брови чуть нахмурены даже во сне – должно быть, привычка, выработанная годами напряжения.

Проверяю крепления фиксаторов, наблюдаю за траекторией нитей нейрошунта, сверяюсь с голограммой показателей. Всё в пределах допустимого. И от этого становится только страшнее. Потому что норма эта держится не на ресурсах его тела, а на тонком балансе технологий. Убери экзоскелет, и кости не выдержат собственного веса. Отключи нейрошунт, и мозг прекратит борьбу с отёком. Несчастный полицейский висит на волоске, и этот волосок сплетён из проводов и алгоритмов.

– Кто ты такой? – шепчу я почти неосознанно. – И почему о тебе никто не волнуется?

Ответа ждать не приходиться. Пациент в глубокой отключке.

Я достаю планшет, вывожу на экран протокол послеоперационного наблюдения и в графе «контактные лица» снова ставлю жирный прочерк. Пальцы замирают над кнопкой «сообщить о случае в отдел безопасности».

Ещё не время. Сначала нужно дать ему шанс проснуться. А потом, уже вместе с ним, искать ответы.

До Кванта – для непосвящённых поясняю, что это сеть станций мгновенного перемещения, – идём под руку с Соминой. На разговоры нет сил, мы обе совершенно выжаты экстренной операцией.

У входа в герметичную кабину я по привычке задерживаю дыхание. Как в детстве, когда с разбега прыгаешь в холодную реку: страшно, но знаешь, что через секунду станет нормально. Только тут река – это пространство, а прыжок длится меньше мгновения.

Ещё пять лет назад я жила в глубинке, в небольшом областном центре. У нас было сверхзвуковое метро: поезда неслись под землёй на скоростях, от которых закладывало уши, а платформы сверкали хромом и голограммами. Казалось, быстрее уже некуда.

Но стоило приехать в Москву, и всё сразу встало на свои места. Сверхзвуковое метро здесь считали чем-то вроде музейного экспоната: да, быстро, да, технологично, но всё равно слишком… медленно. Пока ты мчишься по тоннелю, пока тормозишь на станциях, пока идёшь от платформы до выхода – минуты складываются в часы. В Москве же время научились не экономить, а стирать.

А теперь… теперь мы вместе с Соминой выходим из вестибюля клиники, преодолеваем двести шагов до стеклянного куба с мягким голубым свечением, приветствуем дежурного андроида (он всегда говорит: «Удачного перемещения, гражданки»), и занимаем места. И всё. Лёгкое мерцание, будто кто-то щёлкнул выключателем в глазах, и вот мы уже на окраине.

В первый раз я, конечно, чуть не закричала. Вышла, схватилась за стену, смотрела по сторонам и думала: «Это шутка? Где тряска? Где гул тоннелей? Где хотя бы объявление: «Осторожно, двери закрываются»? А вокруг люди спокойно идут, кто-то листает голограмму, кто-то допивает кофе, будто ничего особенного не случилось. Для них это обыденность. Для меня тогда – чудо.

Сейчас я уже не пугаюсь. Привыкла к этому мгновенному переходу, к тому, что расстояние больше не имеет веса. Но кое-что до сих пор цепляет. Например, как меняется воздух.

В моём родном городе пахло озоном от сверхзвуковых поездов, горячим металлом и пылью с платформ. Там технологии были громкими, ощутимыми, почти живыми.

Здесь же всё благоухает стерильностью, лёгким ароматом антисептика, тишиной, в которой слышно, как работает будущее. Иногда я скучаю по тому гулу, по той ощутимой скорости, которая хоть и уступала московской, но была родной.

Зато сколько всего я успеваю! Утром – навестить маму в глубинке (три секунды туда, три обратно), днём – забежать на выставку в другом районе, вечером – выпить чаю с подругой, которая живёт у самого моря. Раньше на всё это ушла бы неделя, да и то если повезёт с расписанием сверхзвукового метро. Теперь – всего один день.

Иногда, перемещаясь по сети Кванта, я думаю о тех, кто так и не привык. О знакомых из родного города, которые до сих пор выбирают сверхзвуковое метро, потому что «так надёжнее», потому что телепортация кажется им слишком уж… неестественной. О тех, кто боится, что при перемещении «что-то потеряется». Не нога или рука, а какая-то маленькая, но важная частичка души.

Я их понимаю. Но когда двери капсулы открываются в знакомом районе, а до работы остаётся ровно пять минут пешком, я улыбаюсь и думаю: пусть это и необычно, но по-своему правильно.

На платформе нас уже встречают мужья Сомки. Да, во множественном числе, потому что их двое.

Близнецы Радик и Казимир одновременно раскрывают руки для объятий и с мягкими улыбками на одинаковых лицах ловят мою подругу в путанное кольцо своих рук. Целуют они тоже синхронно.

А я смотрю на них со смесью зависти и восхищения.

Где-то глубоко внутри мне тоже хочется быть такой раскованной, купаться в океане мужской любви, но...

Ох, и сколько этих «но» всплывает в мозгу. Пальцев на руках не хватит, чтобы пересчитать.

__________________

Приглашаю Вас в увлекательную историю от Юлианны Клермон "Куколка для звездных охотников" https://litnet.com/shrt/0AE4

5

Я родом из Иркутска – города, который в 2558 году всё ещё умудряется хранить в себе что-то от старой, настоящей России. Не той, что мелькает в пропагандистских роликах про «великое будущее», но той, где люди смотрят друг другу в глаза, а не в свои голограммы.

Мои родители люди простые, достойные. Мама – учительница начальных классов. Она часто любит повторять: «Авушка, ты только не забывай, что за каждым экраном стоит живой человек. И ему нужно не решение нейросети, а доброе слово».

Она всегда учила детей писать от руки, хотя все уже давно перешли на нейроперья. Её каждодневный девиз: через пальцы к мозгу идёт другой путь, тёплый, человеческий, поэтому так важно овладеть навыком механического письма.

Отец… Папка у меня мастер по обслуживанию городских энергоузлов. Не какой-нибудь блестящий инженер из столичных лабораторий, а тот, кто лазает по шахтам, знает наперечёт каждую гайку и каждый провод. В его мировоззрении технологии – это всего лишь инструмент, а не смысл жизни.

Он может починить любой модуль, но раздражается, когда люди начинают прятаться за экранами и чипами. «Цифровой код не заменит совесть», – любит говорить он.

Они с мамой поженились по любви. Один мужчина, одна женщина – и точка. Никаких сложных семейных конфигураций, никаких государственных льгот за «оптимизацию демографии». Они до сих пор часто вместе готовят ужин, вместе ходят гулять по набережной Ангары, как когда-то вместе переживали, если у меня в школе что-то не получалось.

И меня растили так же, в простоте: держаться корней и не терять себя в этом сверкающем, но холодном мире.

Когда я приехала в столицу, поначалу казалось, будто я попала на другую планету. Здесь всё было слишком… расчётливым. Даже чувства. Даже семья.

Мне двадцать пять. Возраст, когда уже следует задуматься о детях, о своём уголке, о том, с кем будет приятно встречать рассветы.

Я бы и сама хотела этого. Хотела бы просыпаться рядом с кем-то, кто спросит не про показатели здоровья, а про то, как мне спалось. Кто просто обнимет, когда день выдался тяжёлым.

Но здесь, в столице, всё иначе. Мужчины… они другие. Столичные жители, особенно из обеспеченных семей, кажутся мне чрезмерно… искушёнными. Будто они уже априори перепробовали все возможные удовольствия, все цифровые и реальные наслаждения, и теперь смотрят на мир с такой усталой снисходительностью, что становится не по себе.

В них есть какая-то внутренняя пустота, прикрытая дорогими имплантами и модными чипами. Иногда мне даже страшно представить, каково это – быть с таким человеком.

А ещё этот проклятый демографический закон… Что будет, если вдруг случится чудо, и я влюблюсь, а у моего избранника окажется брат-близнец? Ведь по нынешним правилам мне придётся вступать в союз с обоими.

Как я объясню это родителям? Как посмотрю в глаза маме, которая всю жизнь верила в нержавеющую формулу: любовь – это когда двоевыбирают друг друга, а не становятся частью какого-то сложного уравнения во славу повышения рождаемости?

Воображаю их лица… Отец, наверное, молча встанет и выйдет на балкон, чтобы не сказать чего-то резкого. А мама будет сидеть, теребя край скатерти, и тихо повторять: «Но ведь ты же хотела просто быть счастливой… Зачем же так спонтанно, девочка моя?» После чего непременно расплачется.

Иногда я думаю: а может, мне стоило остаться в Иркутске? Работать в местной клинике, где все друг друга знают, где пациенты приходят не только лечиться, а даже просто поговорить. Где ещё жива эта старая, добрая человечность.

Но потом вспоминаю, сколько людей нуждается в моей помощи именно здесь, в этом огромном, равнодушном городе. Сколько жизней висит на волоске, и только я могу этот волосок удержать. И понимаю: я здесь не случайно.

Просто… иногда очень хочется, чтобы среди всех этих технологий, протоколов и цифровых двойников нашлось место для чего-то настоящего. Для маленького, тихого счастья.

Для семьи, которая начинается не с генетического прогноза и не с государственной субсидии, а с двух пар глаз, которые смотрят друг на друга и видят не статистику и не демографические показатели, а человека. Моего человека. Одного.

Я поднимаюсь на седьмой этаж не на лифте. Он опять завис из-за сбоя в энергосети. Топаю по лестнице. В коридоре пахнет озоном от старых очистителей воздуха и чем-то домашним, вроде тёплого хлеба: соседи опять, небось, готовят в дегидраторе запрещённые Минздравом пирожки.

Светильники мигают, подстраиваясь под уровень освещённости, но делают это с запозданием, будто не хотят признавать, что будущее тут слегка потрёпанное, неликвидное.

Моё общежитие – это бывший жилой модуль научно-производственного кластера, который в какой-то момент решили отдать под нужды бюджетников.

Высокие потолки, панорамные окна с видом на бесконечные неоновые уровни города, но сами комнаты – крошечные, зато с умными стенами: хочешь – они показывают лес, хочешь – звёздное небо, а хочешь – просто становятся матово-серыми, чтобы не давить на глаза после тяжёлой смены.

В комнате у меня всего по минимуму: кровать-трансформер, которая днём складывается в шкаф, кухня размером со скворечник, голографический терминал для учёбы и узкая полка с бумажными книгами – подарок мамы.

Она до сих пор считает, что «бумагу приятно держать в руках». И я не спорю: иногда именно эти шершавые страницы возвращают меня в беззаботное детство, где не было ни цифровых двойников, ни демографических квот, ни сетей Кванта.

Соседи, к слову, у меня… колоритные.

За стеной живёт Кираса, студентка-биотехнолог. Она вечно что-то выращивает в маленьком биореакторе: то светящиеся грибы для арт-проекта, то съедобные водоросли, которые, по её словам, «спасут мир от голода». Иногда её эксперименты пахнут странно, но она такая неунывающая, что на острые, а порой и тлетворные запахи просто не обращаешь внимания.

Справа обитает Томаш, инженер по обслуживанию городских дронов. Молчаливый, сосредоточенный, он собирает в своей комнате миниатюрные модели старых самолётов. Из деталей, которые находит на городских свалках. Говорит, что в этих винтиках и крыльях, в отличие от современных беспилотников, есть душа.

А напротив, в комнате побольше, обосновалась целая маленькая коммуна из трёх пожилых женщин – бабушек, как мы все их называем, хотя в Москве больше в ходу термин «инфопредок» или «динозавр», что сокращённо звучит как «динка». Мне подобное обращение кажется унизительным, так что я с первых дней пребывания тут отучила местный электорат «динкать».

6

Бабулечки мои ненаглядные переехали сюда из старого района, который снесли ради очередной ветки квантового узла, и до сих пор уморительно ворчат, что «раньше воздух был чище, люди – добрее, а сахар – натуральным».

Именно эти бабушки сразу же бегут ко мне, когда что-то болит, тревожит или просто хочется человеческого тепла. Они не доверяют участковым андроидам: те, мол, слишком быстро ставят диагнозы и чересчур охотно предлагают «оптимизировать режим сна» или «скорректировать уровень стресса нейрочипом».

Вот и сейчас, едва я успеваю снять куртку и включить на стене вид на Байкал (пусть и голографический), в дверь уже стучат.

– Аврора, деточка, ты дома? – голос у бабушки Нины звонкий, несмотря на более чем столетний возраст. – Можно зайти на минутку?

Я открываю и улыбаюсь сразу всей троице. Бабушки Зоя и Люба смущённо переглядываются. В руках у Нины старая тканевая сумка, из которой выглядывает пучок какой-то травы.

Нина решительно переступает порог со словами:

– Ты же врач, хоть и молодой, а всё равно человек. Не жестянка какая пропащая. У Зойки со вчерашнего давление скачет, а этот титановый доктор в поликлинике только и твердит: «Повышен уровень кортизола, требуется нейрокоррекция». Да какая коррекция, если она просто скучает по дочери, которая на орбитальной станции?!

Зоя бочком протискивается в тесный коридорчик, тяжело опирается на бионическую трость и смущённо поправляет подругу:

– Ну, Нина, не выдумывай… Просто голова кружится. Может, витаминчики какие употребить… на каждодневной основе...

– А у нас вот, трава эта, с дачи ещё, с прошлого лета. Полынь да зверобой, – вклинивается в разговор Люба, выхватывает у Нины кулёк с душистыми травами и потрясает им передо мной. – Говорят, от бессонницы помогает. Но я боюсь: вдруг несовместимо с таблетками, что Зойке выписали? Ты скажи, Аврора, можно или нет? Не будет ли вреда от такой гомеопатии?

– Ой, совсем ты, Семённа, из ума выжила! – накидывается на неё бабушка Нина. – Гомеопатия – это ж микродозы по принципу подобия. Ежели у тебя сопли текут, надобно луковый жмых в ноздри класть. А лечение травами – енто целая наука, фитотерапия называется. Правильно я говорю, деточка?

Я улыбаюсь, приглашаю их войти, сажаю на складной диванчик. Включаю на стене тёплый, приглушённый свет. Такой, чтобы казалось, будто мы сидим не в тесной комнате общежития, а за столом в уютной кухне.

– Давайте по порядку. Зоя, покажите мне ваш браслет здоровья,я посмотрю данные за последние сутки.

Бедняжка хватается за сердце и выпучивает глаза.

– Так, спокойно, без паники, – вмиг усмиряю я мнительную старушку. – Я всего лишь сверюсь с показателями, это вроде первичного медицинского осмотра. А вы, Люба, дайте траву, я её просканирую экспресс-анализатором, скажу, что там за вещества и с чем они могут конфликтовать. И, пожалуйста, не надо тайком ничего заваривать, ладно? Даже самое доброе народное средство может навредить, если не знать всех деталей.

Нина аж подпрыгивает на месте от удовольствия и по очереди заявляет подругам:

– А что я вам говорила! Побочные эффекты никто не отменял! Напортачишь ты, Зойка, с отваром, махнёшь лишка и всё, во всей общаге на завтра траур объявят!

– Типун тебе на язык, старая перечница! – зло огрызается Зоя.

– Я же говорила вам, девочки, говорила: живой человек лучше любой железки, – заводит излюбленную пластинку Люба. – У чурбана искусственного сердца ж отродясь не было, а вместо мозгов – алгоритмы. Где ж ему с настоящим специалистом тягаться?!

– Прости, что беспокоим… – робко говорит Нина. – Просто когда этот механоид смотрит на тебя своими светящимися глазами и говорит: «Вероятность депрессии – 73 процента», становится как-то… холодно. Будто с калькулятором разговариваешь.

– Ничего страшного, бабушки! – восклицаю бодро. – Мне в радость с вами поболтать! Да и самой интересно разобраться в этой вашей... фитотерапии.

Пока я снимаю показатели с браслета Зои, Люба рассказывает про свою дачу – вернее, про то, что от неё осталось: «Теперь там квантовый ретранслятор стоит, а раньше лепота: клубника по краю грядки, и кошка Мурка на заборе сидела… Стол на веранде выставим, самовар раскочегарим по науке, как предки завещали, и ну давай чаи гонять.

Знала бы ты, девонька, как вкусён чай из самовара! Его настолько крутым наливают, что из кружки пить невозможно. Аккуратно тоненькой струйкой его в блюдце переливаешь, да чфыркаешь с самого краешку. А всё равно испарина прошибает, да! Так для таких дел у тебя полотенце белое вафельное да крахмальное на коленях. Утираешь лоб и по новой глыкать, да с баранкой в прикосочку – это ж самый смак!»

Нина вспоминает, как в её молодости лечили простуду горячим молоком с мёдом и тёплым шарфом на шею.

Я слушаю, киваю, делаю пометки в планшете, но главное – не тороплю их. Им важно выговориться, почувствовать, что их мир, пусть маленький, однобокий и жалкий, всё ещё имеет значение.

Анализатор пищи выдаёт отчёт по траве Любы: в целом безопасно, но есть маленькая вероятность аллергической реакции при взаимодействии с её гипотензивным препаратом.

Я мягко объясняю, как можно использовать траву без риска. Например, не пить отвар, а просто держать мешочек рядом с подушкой: запах успокаивает, а химии – минимум.

– Ох, спасибо, родная, – облегчённо выдыхает Зоя. – Хоть спать нынче спокойно буду. А то прямо извелась вся.

Они собираются уходить, но задерживаются в дверях.

– Ты, Аврора, не теряй этого в себе, – обернувшись, с очень серьёзным лицом просит Нина. – Этого умения слушать. Сейчас все торопятся, бегут, сломя голову, всё боятся припоздать: диагноз им за три секунды, а лечение за минуту. Забывают, битюги, что человеку иногда нужно просто, чтобы его посидели да послушали. Разговор, он, знаешь ли, и не от таких недугов исцелит.

Я киваю. Закрываю за ними дверь. Сажусь на край кровати, смотрю на голографический Байкал. Он сегодня спокойный, без волн.

И думаю: может, в этом и есть моя профессия – не только чинить тела с помощью нанороботов и нейрошунтов, но и быть тем самым источником разговора, к которому тянутся пациенты, если им захочется выговориться? Тем, кто услышит их жалобы, и не останется равнодушным к чужому горю, каким бы микроскопическим оно не казалось?

А за окном город продолжает мчаться вперёд на квантовых скоростях, теряя те самые частицы, которые ничем не восполнить. Не руки или ноги, но частички души, отвечающие за сострадание.