Протокол совместимости

7

Сигнал тревоги ударяет по нервам раньше, чем я успеваю дочитать отчёт. Резкий, пронзительный, такой, что в груди всё сжимается: это не ложное срабатывание, не сбой датчиков – это крик системы о том, что где-то прямо сейчас рвётся тонкая грань между жизнью и хаосом.

Я вскидываю голову, и взгляд сам падает на монитор палаты 12Б. Показатели пациента, того самого полицейского без имени, взлетают до критических значений: пульс высоченный, адреналин в крови зашкаливает. А на записи с камер… на видео он уже не в качестве неподвижного тела под паутиной датчиков, он мечется, как загнанный зверь.

– Чёрт, – выдыхаю я, срываясь с места. – Чёрт, чёрт, чёрт…

Коридор проносится перед глазами, а в голове стучит всего одна мысль: «Только бы Сомка не оказалась там первой». Но я наперёд знаю, что она там.

Сомина всегда бежит впереди паровоза (ещё одно крылатое выражение моей бабули), у неё сердце слишком открытое и горячее, чтобы дожидаться инструкций.

Когда я врываюсь в палату, развёрнувшаяся в ней картина ударяет в грудь на манер разряда дефибриллятора. Сомина стоит у кровати – точнее, пытается отступить, прижавшись к стене, а всклоченный брюнет нависает над ней. Руки сжаты в кулаки, глаза – пустые, бешеные, будто он видит перед собой не девушку во врачебном бирюзовом комбинезоне, а самого лютого демона из своих кошмаров.

Он хрипит что-то бессвязное, и каждое слово пропитано желчью и яростью.

Сомина дрожит от макушки до пяток, но старается говорить спокойно, как нас учили на курсах по работе с возбуждёнными пациентами:

– Пожалуйста… пожалуйста, не надо. Вы в безопасности. Вы в клинике. Вам сделали операцию, вы… вы восстанавливаетесь…

Однако мужчина не слышит. Для него не существует ни клиники, ни двух смертельно испуганных девушек, ни слов. Только угроза. Только инстинкт выживания.

– Кто вы?! – рычит он. – Что вы со мной сделали?! – вопрошает, на краткий миг оборачиваясь ко мне. И я пугаюсь гримасы ненависти, которая уродует его лицо до состояния гротескной маски злобы. – Где я?! Снимите это… снимите с меня эту дрянь! Я не крыса для опытов!

Он дёргается, срывает с груди датчик. Тот издаёт пронзительный писк и гаснет. Ещё один рывок, и экзоскелет, который должен поддерживать ослабленное тело, хрустит под его отчаянной силой. Он всё ещё слаб после операции, но адреналин делает его всамделишной машиной для убийств.

Я бездумно шагаю вперёд, вскидываю руки – не для защиты, а чтобы показать: я не нападаю. Но двигаться нужно медленно, иначе он воспримет любое движение за атаку.

Заговариваю, чтобы пробиться сквозь панику:

– Стой, пожалуйста. Не трогай её, – эмоций не допускаю, чтобы не усугубить и без того отвратительное положение. – Посмотри на меня! Пожалуйста. – Мужчина нехотя поворачивается. – Меня зовут Аврора. Это я спасла тебе жизнь. Ты был на грани, но выжил. Благодаря мне... Нам! Благодаря нам. Мы обе приложили к этому руки. Сейчас ты в безопасности, но если сорвёшь ещё хоть один датчик, система отключит поддержку, и твоё тело просто не выдержит. Ты понимаешь? Ты можешь убить себя! Сам!

Он замирает на долю секунды, только чтобы перевести этот кишащий бешенством взгляд с меня на подругу и обратно. И я замечаю, что в глазах у него лишь первобытный страх загнанного в угол существа.

Пробую приблизиться ещё на шаг, и пациент замечает это неловкое движение.

– Не подходи! Не подходи ко мне! – понапрасну сотрясает он воздух. – Я нихера не помню… нихера! Только боль. И эти провода… они душат меня!

Сомина всхлипывает, прижимаясь к стене, и этот звук, кажется, прорывается сквозь блокаду животной ярости. Полицейский на секунду застывает, будто только сейчас заметил, что перед ним не враг, а испуганная девушка. Но первозданный ужас тут же накатывает на него новой волной.

– Прости… прости, я не хотел… – лепечет он бессвязно, – но я не могу… я не могу дышать!

– Ты можешь, – рискую я возразить. – Ты дышишь. Прямо сейчас ты дышишь, и ты жив. Но нам нужно, чтобы ты перестал рвать на себе датчики. Они не враги. Они держат тебя на плаву, пока твоё тело учится снова быть собой. Пожалуйста… просто замри. Дай нам помочь. Дай мне помочь.

На последнем слове я всё же предпринимаю отчаянную попытку вызволить подругу из плена неприятностей – встаю между ней и сбитым с толку пациентом.

В тот же миг за стенами из смарт-стекла прорисовываются силуэты службы безопасности.

Я хочу вскинуть руку, чтобы оставить их жестом, только не успеваю.

Двери открываются максимально быстро, с сильным гулом и треском реле. Воздушная завеса не включается, чтобы не мешать охране. Зато добавляется тяжёлый, глухой «бух» – это аварийные упоры встают в нейтральное положение, не позволяя створкам закрыться случайно.

С потолка на нас обрушивается голос, леденящий кровь:

– Режим изоляции снят. Вход разрешён. Уровень угрозы: красный. Соблюдайте протокол 7-Б.

Я лихорадочно пытаюсь припомнить суть этого протокола, но перегруженный мозг отказывается работать. Вижу обезображенное яростью и неглубокими порезами лицо – красивое, к слову, если забыть на время о гримасе гнева, – и выбираю между спасением чужой жизни и собственной.

Киборги-охранники врываются в палату чёткой связкой. Их всего двое, так легче контролировать пространство и не создавать паники сверх необходимого.

Их корпуса – не громоздкая броня, а гибкие сегменты из поликомпозита с матовым покрытием. На груди светятся бледно-голубые метки миротворческого контура.

В руках у них компактные электроимпульсные модули. До сей поры я ни разу не сталкивалась с их грубой силой, но слышала, что заряд, выпущенный из такой штуковины, гарантированно выводит из строя агрессивного человека без необратимых повреждений. Если угроза возрастает, модули за доли секунды перестраиваются в кинетические излучатели и выдают импульс такой силы, что тот способен остановить даже киборга.

– Зона под контролем, – механическим басом рапортует охранник. – Персонал, сохраняйте позиции. Пациент, оставайтесь на месте. Любое резкое движение будет расценено как угроза.

Они не занимают центр, встают по диагонали, перекрывая линию атаки и одновременно страхуя друг друга. И в этой готовности ощущается самое пугающее: они здесь, чтобы спасти, но если придётся – уничтожат. Быстро, точно, без колебаний.

Напряжение в воздухе становится таким плотным, что его можно резать скальпелем.

Сомина, воспользовавшись короткой передышкой, тихо сползает по стене. Её глаза полны слёз, однако в них всё ещё светится это нелепое, невозможное сострадание. k2iCu7o_

– Он не угроза… он просто напуган, – блеет она тихонько. – До смерти напуган.

Я цепляюсь за её мысль: именно это и нужно сказать ему. Не про безопасность, не про датчики – про страх.

– Да. Ты напуган. И это нормально, – с трудом ворочаю языком. – Ты очнулся в незнакомом месте, твоё тело не слушается, вокруг чужие люди и провода. Любой бы испугался. Но ты не один. Мы здесь. И мы не хотим тебе зла. Просто позволь нам быть рядом. Позволь нам помочь тебе вернуться к себе.

Он слушает сосредоточенно. Оглядывает нас с сомнением, притом дольше всего присматривается к киборгам. Затем опускает руки.

Кулаки разжимаются. Дышит он действительно тяжело, грудь вздымается словно через усилие, а взгляд беспрестанно мечется между мной, Соминой и безопасниками, будто ожидая подвоха.

– Я… я ничего не помню, – говорит он растерянно. – Ни своего имени. Ни лица. Только… только темноту. И боль.

– Это пройдёт, – я осторожно, самыми кончиками пальцев касаюсь его плеча. – Память вернётся, или мы поможем её собрать по кусочкам. А сейчас тебе нужно просто отдохнуть. Приляг, – я указываю рукой на разгромленную постель. – Давай снимем только те датчики, которые действительно мешают. Не всё. По чуть-чуть. Договорились?

Он кивает, едва заметно, но это уже путь к осмысленному общению. Не капитуляция, а крошечное доверие.

Киборги опускают оружие и отходят к дверям.

Сомина, дрожа, поднимается и подходит ко мне, встаёт плечом к плечу, не потому, что готова к новой атаке, а потому, что мы – команда. И в такие моменты команда – это когда ты стоишь рядом, даже если колени подгибаются.

Мы снимаем с бедолаги только самые раздражающие крепления, те, что впиваются в кожу, вызывая панику. Оставляем главное: систему поддержки, контроль давления, кислород. И пока я тихо объясняю мужчине, что мы делаем и зачем, Сомина держит его за запястье, будто напоминая: «Ты не один. Здесь есть и другие, кто разделяет твои страхи и боль».

_________________________

А для самых внимательных бонус - промик "Мои две половинки 2" e1fW6zrH

Представляю вам следующего участника литмоба "Эра близнецов" автора Максимиан "Сердце пополам" https://litnet.com/shrt/IM2s

8

Кухня в общежитии кипит своей обычной жизнью: гудит старый термоблок, дегидратор фырчит, превращая вчерашние засохшие лепёшки в ароматнейшие лаваши, а воздух пахнет корицей, озоном и чем-то неуловимо «общажным», будто сама комната хранит запахи всех, кто в ней когда-либо бывал.

Я устраиваюсь у стойки, тереблю идентификационный жетон. Тот самый, что сняли с пациента при поступлении. Рядом, прислонившись к стене, стоит бывший следователь по особо важным делам Гарим – седой, неторопливый, с лицом, которое видело слишком много смен и слишком мало отпусков.

Он неспешно наливает себе травяной настой и слушает мой сбивчивый рассказ так, как умеют только старые оперативники: чутко, не перебивая и в то же время ища подвох в каждом слове.

– Понимаешь, я его пробила по всем базам, каким только смогла. По городской биометрии – ноль. По федеральному реестру граждан – ноль. Даже по ведомственным полицейским протоколам за последние пять лет, есть у меня один институтский знакомый... А в результате – ничего, дырка от бублика, как будто его никогда не существовало. Человек-призрак. Я даже полезла в архив «Цифрового следа»: там хранятся все транзакции, все входы в транспорт, все покупки, даже штрафы за превышение скорости. У каждого человека к тридцати годам там по тысяче записей. А у него – пусто. Ни одной.

Гарим ставит кружку, смотрит на меня внимательно. Пожёвывает кончик языка и лишь затем резюмирует:

– «Цифровой след» не врёт. Если там пусто, значит, человек либо жил в глухой зоне без покрытия, либо… его специально стёрли.

– В глухой зоне? – честно говоря, я впервые слышу о чём-то подобном. – Но он был в форме патрульного. И экипировка у него не кустарная, не самоделка. Это стандарт полиции мегаполиса.

Кираса вклинивается между нами, хватает из навесного шкафа банку с чем-то светящимся и бросает на ходу:

– Может, он из параллельного измерения? Я читала статью: квантовые флуктуации иногда создают временные «окна», и через них…

– …и через них вываливаются полицейские без памяти, – саркастично добавляет Томаш, высовывая голову из-за буфета. Надо же, мы и не подозревали о его присутствии. – Кира-джан, ты опять свои научные журналы запойно читаешь по ночам?

– Зато я хотя бы не собираю самотёкииз мусора, – фыркает соседка и улепётывает вместе со своей добычей.

Томаш орёт ей вслед:

– Это называется са-мо-лёт, невежда! И с их помощью я реконструирую огромную веху в истории человечества, которая...

– Не слушай их, – Гарим невесомо касается моего локтя. – Расскажи про вещи. Что было при нём?

Я беру с соседнего стула небольшой герметичный пакет, стандартный больничный, с маркировкой и штрих-кодом. Внутри лежат три предмета. Выкладываю их на стойку, как улики в крайне запутанном деле.

Наручный коммуникатор, но не гражданский, а служебный: тяжёлый, с усиленной защитой, без серийного номера. Экран не откликается, будто его намеренно заблокировали на уровне прошивки.

Следом идёт жетон патрульного, только личный код у него отсутствует. Просто металл, гравировка, номер участка… и всё. Словно кто-то аккуратно стёр с него всю информацию, оставив только форму.

Закрывает тройку маленький плоский чип, похожий на носитель данных, однако же и он какой-то нестандартный. Ни одного знакомого разъёма, ни единого символа.

– Вот, – по очереди пододвигаю диковинные предметы бывшему следователю. – Коммуникатор мёртв. Жетон сгодится разве что в качестве сувенира. А этот чип… я даже не знаю, куда его вставить. В нашей лаборатории сказали, что это не гражданский формат, не военный, не корпоративный. «Неизвестный протокол», – вот и весь ответ.

Гарим вглядывается в жетон, вертит его в пальцах, хмурится.

– Номер участка… знакомый, – произносит после минутной паузы. – Я там служил лет двадцать назад. Но тогда жетоны были другие. А этот… стиль новый, но… будто из другой ветки реальности.

– И участковый мне то же самое сказал: «Отделение вроде наше указано, но... Нет. Нет у нас таких сотрудников», – вздыхаю я и качаю головой, отказываясь соглашаться с самой очевидной версией – пациент мой попросту свалился с неба или прибыл из параллельной вселенной. – Но разве такое возможно? В эпоху тотальной цифровизации человек не может просто… появиться из ниоткуда.

– Может, – твёрдо заверяет отставной полицейский. – Если он не должен существовать.

– То есть как не должен?

– Слушай, давай не будем гадать на кофейной гуще. Ты мне дай этот чип. Есть у меня свой институтский знакомый, в техническом отделе штаны протирает. Где именно, не скажу, потому как не следует нам о таком месте болтать. Так вот, он ещё помнит, как чинили устройства, у которых нет инструкции. Может, и подскажет, что это за морковина и каким хреном её приправляют.

– Спасибо, Гар. Я больше не знаю, к кому обратиться. Понимаешь, мы никак не можем подобрать верный курс лечения для этого несчастного. Без цифрового двойника у меня фактически руки связаны, а помочь очень хочется. Ведь где-то там у него есть семья, возможно, даже дети, которые обеспокоены его внезапным исчезновением.

– Всё будет в лучшем виде, – напоследок успокаивает меня Гарим, складывает вещи обратно в пакет и кивает на прощание.

А меня ждёт новый рабочий день и одна очень неприятная встреча с чиновником из городской администрации.

_________________

Знакомлю вас еще с одной историей нашего литмоба от автора Рита Лурье "Два по цене одного" https://litnet.com/shrt/JsMT

9

Кабинет клерка всегда встречает едва уловимой ноткой ванили – стандартный ароматизатор для «смягчения стресса». На стене тихо мерцает голографический герб Службы демографической стабилизации, а под ним, нацепив на лицо самую радушную из всех улыбок, сидит контролёр. Мужчина лет сорока, с идеально уложенными волосами, в тёмно-синем кителе с тонкими серебряными полосами.

Ведёт он себя непринуждённо, будто мы встретились на дружеской вечеринке, а не на очередном допросе.

– Аврора Ильинична, – великодушным жестом он приглашает меня занять стул для посетителей, жутко неудобный, между прочим, – искренне рад, что вы пришли вовремя. Это уже хороший знак. Ведь какая наша главная задача?

Вопрос ставит меня в тупик, и всё же осмеливаюсь предположить:

– Профилактические беседы на тему семейных ценностей?

Госслужащий выдавливает из себя жеманный смешок.

– Ох, и любите же вы поострить, – после чего прокашливается и расхваливает меня на все лады. – Вы ценный специалист, талантливый врач. И мы очень хотим, чтобы вы были счастливы. По-настоящему счастливы, а не делали вид, что всё в порядке.

Невольно выпрямляю спину и говорю спокойно, хотя всё внутри бурлит от напряжения:

– Я и так счастлива. У меня есть работа, которая мне нравится. Есть люди, которым я помогаю. Разве этого мало?

– Мало, Аврора Ильинична. По закону – мало, – он кивает и делает пометку в планшете, словно мой ответ был столь дерзок, что требует занесения в протокол. – Законы в нашей с вами стране не про «нравится» или «не нравится». Они про баланс. Про выживание вида. Вы ведь не станете спорить, что продолжение рода – базовая потребность человека?

И снова всё летит к чертям, потому что эти душещипательные беседы о демографии набили на мне не одну оскомину.

– Стану. Потому что потребность должна быть внутренней, а не продиктованной сверху. Я не отказываюсь от идеи семьи. Просто… – делаю короткую паузу, чтобы подобрать корректное слово, – не сейчас. Мне нужно время.

Контролёр всё ещё улыбается, но этот лицевой оскал становится жёстче, как застывающий пластик:

– Время – это роскошь, которую государство сейчас не может себе позволить, дорогая наша Аврора Ильинична. Показатели рождаемости падают. И мы обязаны реагировать. Вы уже состоите на учёте... – он деловито водит пальцем по экрану и осуждающе цокает языком. – Н-да, без малого три года. И каждый раз, когда вы приходите сюда и говорите «не сейчас», система фиксирует это как… нежелание сотрудничать. А нежелание сотрудничать – это уже риск.

В дверь тихо стучат, и в проёме показывается синеволосая ассистентка.

– Простите, Игорь Акирьевич, – шипит она, – но у вас через десять минут совещание по квотам для многодетных.

– Спасибо, Изи, – буднично роняет он, не сводя с меня испепеляющего взора. – Я скоро буду.

Дверь закрывается с мягким стуком. И в этот момент что-то в комнате меняется, будто температура резко обваливается на пару десятков градусов.

– Давайте без иллюзий, Аврора, – без прежних кривляний продолжает диктатор. – Вы не просто «не готовы к чувствам». Вы нарушаете закон. И это не шутки. У нас есть рычаги. Мы можем направить вас на углублённую психологическую диагностику. И если у вас отыщутся признаки устойчивого сопротивления социальным нормам, а именно к этому всё идёт, – это уже будет классифицироваться как психическое отклонение. А с отклонением – прости-прощай лицензия врача.

Мне нечем дышать. И ладони взмокли так, что хочется потребовать полотенце.

– Это шантаж, – заявляю я с куда большей бравадой, нежели ощущаю внутри. – Вы не можете лишить меня права заниматься медициной только потому, что я не замужем.

Контролёр усмехается и сбрасывает с себя шелуху весёлости.

– Могу. И дело вовсе не в замужестве, уж поверь. Всё сводится к тому, что ты, моя горделивая, демонстрируешь неспособность к интеграции в социальную структуру. Это, кстати, точная формулировка из регламента. Очень удобная, правда? Она покрывает всё: от нежелания заводить отношения до отказа посещать групповые релаксации. Ты ведь отказалась от них в прошлом месяце, верно?

– Да, – я тоже отбрасываю маски и стараюсь выглядеть решительной. – Потому что это не лечение. Это… промывка мозгов.

Чиновник резко подаётся вперёд, и на секунду мне кажется, что передо мной уже не вежливый служащий, а кто-то совсем другой – жёсткий, циничный, пугающе хладнокровный, привыкший ломать сопротивление. Не ошибусь, если скажу, что путём физического насилия.

– Не надо пафоса, милочка. Здесь нет никакой идеологии. Есть статистика. Есть план. И есть ты – молодая, здоровая женщина, которая по всем параметрам должна быть в отношениях, а вместо этого прячется в своей каморке в общежитии и носится с чужим насморком в надежде когда-нибудь встретить вселенскую любовь. Вот только так не бывает, девочка.

– Бывает, – стою я на своём, вопреки тревожным звоночкам от чувства самосохранения. – И я имею право выбирать, что для меня важнее.

– Право… – эхом повторяет законник Игорь Акирьевич. Он откидывается на спинку кресла, скрещивает пальцы и всю меня обдаёт противно липким взглядом. – Интересное слово. В нашем обществе право – это привилегия, которую нужно заслужить. Ты пока этого права не добилась. А если и дальше будешь отказываться от помощи: от психологов, от рехаба, от рекомендованных курсов эмоциональной адаптации; мы будем вынуждены перейти к более жёстким мерам.

Он замолкает на долгих две минуты, давая словам осесть, проникнуть под кожу, обжиться там и пустить корни в воображение.

Затем дополняет картинки описанием моих будущих страданий.

– Начнём с понижения твоего социального рейтинга. Это скажется на доступе к жилью, на возможности продлевать контракт в клинике, на праве пользоваться городским транспортом бесплатно. Тебе ведь нравится бывать у мамы не реже одного раза в неделю? Что ж, эту привычку легко можно признать пагубной.

Потом мы вывесим публичное уведомление о нарушении тобой демографических норм. Знаешь, как это работает? – Я надрывно молчу и молюсь только об одном: как бы не расплакаться на глазах у этой бездушной скотины. – Твой профиль будет помечен в городских сетях. Коллеги будут видеть: «Аврора Скай не соответствует социальным стандартам». Как думаешь, сколько дней пройдёт, прежде чем тебе перестанут доверять пациентов?

Чувствую, как холодок ползёт по спине. Не от страха, от осознания, насколько продуманной и безжалостной является эта система. Без криков и прямых угроз она медленно, методично перекрывала все пути, оставляя только один: подчиниться.

– Вы говорите так, будто любовь – это обязанность. А она не может быть обязанностью. Иначе это не любовь.

Контролёр встаёт, я при этом непроизвольно отклоняюсь назад, словно желая дистанцироваться. Он подходит к окну, смотрит на медленно утопающий в ярких неоновых огнях город, будто оценивая его масштабы.

– Любовь, дурочка моя замороченная – это роскошь. А государство не может позволить себе роскошь. Нам нужны семьи. Нужны дети. Нужны стабильные пары, которые выполняют свою функцию. И если чувства не приходят сами, мы их стимулируем. Психологией, медикаментами, социальной поддержкой. А если и это не помогает… тогда приходится применять санкции.

Он поворачивается ко мне, и в глазах невозможно рассмотреть ни капли сочувствия. Там только холодная уверенность в своей правоте.

– У тебя есть неделя, Аврора. Ровно неделя, то есть семь дней, чтобы записаться на приём к рекомендованному психологу. Неделя, чтобы начать посещать групповые занятия по эмоциональной регуляции. Если через семь дней в системе не появится отметка о твоём самом активном участии, мы начнём процедуру понижения рейтинга. И поверь, пташечка, обратной дороги с этого социального кладбища не существует.

Я тоже выпрямляюсь. Ноги кажутся освинцованными, руки мелко дрожат.

– Я подумаю, – бросаю невзначай и намереваюсь уйти, когда сзади ударяет окрик:

– Подумайте, Аврора Ильинична, крепко подумайте. Только не слишком долго. Время – наш самый ценный ресурс.

Он нарочно заканчивает наш разговор фразой из пропагандистского ролика, думает тем самым меня окончательно доконать.

И это срабатывает. По пути к сети Кванта я отчаянно смахиваю со щёк злые слёзы и изобретаю витиеватую многоходовочку, в которой собираю вокруг себя таких же «социально нестабильных» и даю рьяный отпор прогнившей до основания системе.

И хотя я знаю, что подобное возможно лишь в запрещённых цензурой фильмах об отчаянных революционерах, на душе всё равно становится спокойнее.

Всё у меня наладится. Непременно.

_________________________

Ещё одна новиночка нашего литмоба от Алексы Алс "Двойной сюрприз для наемницы" https://litnet.com/shrt/BCMf

10

Комната для групповых занятий выглядит как гибрид лектория и сенсорной капсулы: мягкие кресла-трансформеры, приглушённый янтарный свет, на стене висит бегущая строка с лозунгами: «Семья – опора общества», «Любовь – ресурс нации», «Стабильная пара – залог устойчивого развития».

В центре утопает в кресле психолог, доктор Лимара. Ярко‑рыжие волосы уложены в идеальную спираль, на шее болтается голографический кулон в виде сердца, который пульсирует в такт речи. Она говорит так, будто зачитывает сводку новостей с передовой – в голосе сплошные бравада и пафос.

Я устраиваюсь в самом дальнем углу, стараясь слиться с окружением.

Сегодня четвёртый сеанс этой навязанной терапии, и мне отчаянно хочется выть от нежелания здесь находиться.

Сколько времени тратится впустую!

По обе стороны от меня ещё несколько девушек, каждой не повезло родиться в мире, где собственное мнение расценивается как саботаж.

– Дорогие мои, мы здесь для того, чтобы перестать прятаться от счастья! – патетично восклицает психолог и обводит присутствующих блестящими от слёз глазами. Это её моноспектакль на тему «Как я рада, что мы наконец собрались вместе!» – Мы здесь, чтобы вернуть себе способность любить. Ведь любовь – это не роскошь, а базовая функция, как дыхание или сон. Кто хочет начать?