Протокол совместимости

11

Я усиленно пытаюсь не закатить глаза. Непрошибаемая женщина. Ей говорят о редкой генетической аномалии – синдроме тактильной эмпатийной боли, – а эта последовательница Фрейда только потешается, советует откровенную ерунду.

Что это за партнёр с низкой тактильностью? Человек-водица, что ли? Ей необходимо пройти курс лечения, серьёзную генную коррекцию. И я твёрдо намерена обсудить стратегию врачебного вмешательства после занятий, потому что представляю, каково жить с таким врождённым «наследством».

С мысли меня сбивает Лия, ещё одна яркая представительница нашей компании злостных нарушительниц социальных норм. Она на минуту отрывается от своего планшета и роняет вскользь:

– Да чё вы ваще прикопались? Есть у меня парень. Виртуальный. Его зовут Эхо. И ему срать на этот ваш грёбаный социальный рейтинг! Мы не церемонимся, по тусам не таскаемся с целью лишь бы засветиться у пипла на радарах! И не обсуждаем, когда детей начнём штамповать! Потому что во вам, – она складывает пальцы в дулю, смачно харкает на неё и суёт под скривившийся носик Лимары. – А ещё он не таращится на меня, будто я дырка в его идеальной картинке, которую срочно надо заткнуть. Ну, как вы там в своём клубе женатиков обычно дырки затыкаете, притом сразу все, чтоб уж наверняка! За этим ведь и подсовываете нам близнецов, правда ж?! Чтобы побольше затыкалок втюхать!

Так что отвалите от меня уже со своими умными фразочками: «нестабильная связь», «ячейка общества невозможна с искусственным интеллектом»… Да на херу я вертела эту вашу ячейку! Бюрократы офонаревшие! Всё вам надо по полочкам разложить, в графу вписать, галочкой отметить. Да какое вам вообще дело, как меня прёт, и кто это делает? Какое право вы имеете решать, что для меня «достаточно»?

Не собираюсь я шпилиться с двумя омерзительными мужиками до конца жизни! Я хочу перепробовать всё, и на данном этапе виртуального секса мне за глаза, ясно?! А за реальный надо будет вашим сучьим пожизненным браком расписываться. С какого ... уя ваще?

Доктор Лимара ни единого раза не дрогнула во время этой пылкой речи, но в какой-то момент в льдисто-голубых глазах мелькнуло что‑то жёсткое.

– Виртуальные отношения – это тренировка. Как тренажёр перед настоящим полётом. Но нельзя всю жизнь сидеть на тренажёре, когда за окном настоящее небо! Ты должна попробовать реальный контакт. Ведь настоящая любовь – это ответственность. Это вклад в будущее страны.

И тут я не выдерживаю. Рублю с плеча, раз уж все мы негласно настроены высказаться начистоту.

– А если я не хочу делать вклад в будущее страны ценой своей жизни? Если моя работа – это мой вклад? Я спасаю людей. Каждый день. Разве не это важно?

– Важно, – отвечает мне мозгоправ с материнской заботой, такой же фальшивой, как и её слепленная пластическими хирургами красота. – Но недостаточно. Один человек – это капля. А семья – это река. И именно реки питают государство. Ты можешь спасать людей, Аврора. Но если ты отказываешься строить семью, ты отказываешься от главного предназначения женщины. Поймите все! Вступление в активные отношения с одним мужчиной или несколькими – это ваша прямая обязанность, дело первостепенной важности.

– То есть если я не в паре, я – неполноценная? – фыркает Ивон, и в её голосе сквозит пренебрежение к речам психолога.

– Никто не говорит «неполноценная», – с приклеенной улыбкой поправляет Лимара. – Мы говорим «нуждающаяся в поддержке». И мы эту поддержку даём. Курсы, психологи, подбор партнёров, релаксации, рехабы – всё для того, чтобы ты смогла раскрыть свой потенциал.

– А если мой потенциал в том, чтобы печь пироги и не обещать никому вечности? – тихо спрашивает затюканная Тома.

– Или в том, чтобы вообще ничего никому не обещать и держаться подальше от всех потребителей? – подливает масла в огонь Зарина, жертва чокнутого отчима.

– Или в том, чтобы никто ко мне не прикасался без моего разрешения, – вносит свою лепту Мира, которой в принципе противопоказаны отношения, покуда не исцелена её генетическая мутация.

– Идите в жопу, – лаконично замыкает круг хабалка Лия. – С кем хочу, с тем и жахаюсь. И харкать на всех вас с небоскрёба.

– Я слышу вас, – подхватывает эстафету Лимара и опять пичкает нас агитациями. – Каждая из вас важна. Но закон есть закон. И наша задача не спорить с ним, а помочь вам в него встроиться. На следующей неделе у нас будут практические занятия: моделирование свиданий, тренировки эмпатии, анализ совместимости профилей. И я очень надеюсь, что к концу месяца каждая из вас сделает хотя бы один шаг навстречу своему счастью.

Она щёлкает пальцами, и на стене вспыхивает новый лозунг: «Счастье – это обязанность каждого гражданина».

Ладно, что уж там. Пойду становиться счастливой в угоду нашему процветающему государству.

________________________

А в следующей главе мы будем разбираться с памятью пострадавшего полицейского))

Не пропустите жаркую новинку нашего литмоба от Евы Романовской "Семь уроков соблазна" https://litnet.com/shrt/i8Pp

12

За те несколько дней, что я провела в группе поддержки, выслушивая о бесконечных долгах перед родиной, мой безымянный пациент стремительно пошёл на поправку. Молодой, пышущий силой организм заново учился быть живым. Пульс выровнялся, рефлексы вернули чёткость, мышцы снова стали послушными. Он окреп. Почти как раньше. И это вызывало радость.

Я вхожу тихо, чтобы не спугнуть эту хрупкую собранность, которая на нём теперь держалась, будто тонкий слой лака. Он сидит у окна, смотрит на город, спокойно, без напряжения.

– Привет, – говорю негромко, прислоняясь плечом к стенке шкафа. – Ты выглядишь… лучше. Намного лучше.

Он поворачивает голову, улыбается так, словно пытается подбодрить.

– Спасибо. Чувствую себя почти человеком.

«Почти», – царапает внутри меня.

Сажусь напротив, стараясь не выглядеть так, будто собираюсь обрушить на него что-то тяжёлое. Но тянуть дальше нельзя.

– Мы не можем больше делать вид, что это просто «временные трудности», – начинаю я, подбирая слова, но потом решаю: хватит этой вежливой осторожности. Он заслужил прямоту. – Твоя память не возвращается. Да, ты помнишь Социальный кодекс, будто зубрил его вчера. Помнишь любимых авторов, даты, статьи, законы – всё, что можно выучить и уложить в систему. Но себя ты не помнишь. Ни имени, ни возраста, ни того, кто был рядом. Это не пробел. Это пустота. И глупо ждать, что она заполнится сама.

Он не отводит взгляд. Только чуть наклоняет голову, будто прислушивается не к словам, а к тому, как они ложатся у него внутри.

Я уже привыкла к его внешности, хотя по началу ощущала лёгкий трепет от выверенных лицевых черт. Он очень недурён собой. Высокий, подтянутый голубоглазый брюнет. Смуглая кожа и жёсткая щетина, которая оставалась на лице даже после бритья, делали его весьма притягательным объектом для рассматривания.

– Пустота, – повторяет он. – Хорошее слово. Не «потеря», не «дыра», не «провал». Пустота. Как комната, в которую ещё не занесли вещи.

От этой метафоры у меня сжимается сердце. Слишком точно. Слишком страшно.

– Ты говоришь об этом так, будто это нормально. Будто можно жить, когда у тебя нет прошлого. Когда ты знаешь всё про мир и ничего про себя. Ты как клон, сбежавший от прототипа. Знаком с правилами игры, но не знаешь, какой ты в ней игрок.

Он молчит некоторое время. Скользит по мне кристально чистыми глазами. Потом тихо, почти про себя предполагает:

– А может, это и есть шанс? Начать без груза проблем. Без старых ошибок, без старых ярлыков…

Я резко качаю головой, не давая ему спрятаться за этой красивой мыслью.

– Не надо, – говорю жёстче, чем собиралась. – Не надо делать из этого дар. Это не свобода – это ампутация. Ты потерял не просто факты. Ты потерял ощущение себя. А без него любая победа – — пустая. Любой успех – чужой.

Он чуть хмурится. Не от злости, а от попытки понять.

– И что ты предлагаешь, доктор?

Я подаюсь вперёд, глядя ему прямо в лицо. Цепляюсь за губы – объёмные, сочные, именно такие, что мне вдруг хочется узнать, каковы они на вкус.

– Я предлагаю не мириться, – безжалостно выдворяю всю ересь из головы. – Не уговаривать себя, что пустота – это новая комната. Это не комната. Это чердак с прохудившейся крышей, откуда испаряется всё самое важное. У нас есть методы. Есть протоколы стимуляции автобиографической памяти. Нейромодуляция, работа с ассоциативными триггерами, контролируемые сенсорные стимулы… Мы можем попробовать вернуть твои «вещи» обратно. Или хотя бы помочь тебе собрать новые. Не идеальные. Не красивые. Но твои.

Он смотрит на меня долго. В этом взгляде нет ни слепой надежды, ни упрямого отрицания, только готовность услышать всю правду до конца. Решительность.

– Хорошо. Я готов рискнуть. Даже если окажется, что возвращать нечего. Я хочу знать, кто я.

И мне вдруг становится очень тепло от осознания: он не сломался. Просто стоял на краю и ждал, хватит ли у кого-то смелости подойти и сказать: «Прыгать не надо. Давай вернёмся».

– Тогда начнём сегодня, – я чувствую прилив сил и как внутри расправляется что-то тугое и тяжёлое. – С малого. С одного воспоминания. С любого. Даже если это будет просто запах. Или цвет. Или ощущение ветра на коже. Главное, чтобы оно было твоим.

Я кладу перед ним заранее припасённые блокнот и ручку – самые обычные пишущие принадлежности, которыми давно никто не пользуется. А зря.

Как любит повторять моя мама, рукописное письмо – это, конечно же, не единственный способ развивать мозг, зато оно даёт уникальный микс стимуляции, который при печати действительно теряется. В её понимании ручка и бумага заставляют разные отделы мозга активнее «общаться» между собой, и это укрепляет нейронные связи, чего, в конечном итоге, мы и добиваемся.

– Напиши первое, что приходит на ум, – предлагаю я едва ли не с восторгом. Горжусь собственной выдумкой в этот момент. – Хоть слово. Хоть букву. Пусть это будет нашей отправной точкой.

Он с недоумением смотрит на чистый лист. Потом медленно, осторожно берёт ручку. Прижимает её острым пишущим концом к бумаге и ведёт жирную вертикальную чёрту.

Снова задумывается, бросает на меня беглый взгляд и решительно добавляет рядом ещё одну линию. Затем закрывает от меня свой рисунок рукой и в несколько коротких штрихов завершает. Поворачивает блокнот ко мне. И я вижу схематичный набросок, чем-то напоминающий...

– Косу? Ты нарисовал косу?

Он смотрит на моё плечо, на котором лежат белокурые волосы, сплетённые в ту самую причёску, и меня осеняет.

– Ты нарисовал мои волосы!

– Это первое, что пришло на ум, – как бы извиняясь, говорит он.

А ситуация сложнее, чем мне казалось в самом начале

13

Следующие дни превращаются в методичную осаду потерянной памяти.

Я притаскиваю в палату компьютер, такой, что его экран занимает полстены. Вывожу голограммы: учебники по физике, тома классики, своды законов – всё, что он помнит, чтобы через знакомое пробиться к забытому.

Вечерами просматриваю лекции светил медицины, надеясь, что чья-то методика, опыт, отчаянный эксперимент окажется тем самым ключиком, который подойдёт к скважине его сознания.

Я заваливаю его всевозможными вопросами о разных отраслях знаний. Он кивает, отвечает, блестяще разбирает сложные концепции на простейшие составляющие, но когда речь заходит о чём-то личном: «А ты? Что ты чувствуешь по этому поводу? Что это значит лично для тебя?», он замолкает. В глазах появляется та самая пустота, которая пугает и вместе с тем завораживает.

– Я знаю, что это важно, – говорит он тихо, – но не помню, почему.

Однажды вечером, когда я уже собиралась уходить, в коридоре меня окликает профессор Скуратов, тот самый именитый нейрохирург, чьи статьи я запоем читала ещё в студенчестве.

– Ты всё через знание идёшь, Аврора, – говорит он, глядя на меня поверх очков. Должно быть, слухи о моих тщетных изысканиях достигли и его слуха. – А память, она не в логике живёт. Она в чувствах. В запахах, в холоде на коже, в том, как сердце вдруг подпрыгивает ни с того ни с сего. Попробуй не факты ему возвращать, а ощущения. Пусть одно чувство потянет за собой цепочку.

Я понимаю, куда клонит профессор, меня и саму неоднократно посещали подобные идеи, но...

– Это… рискованно, – прячусь я за наименее постыдным оправданием.

Пожилой нейрохирург согласно кивает.

– Да. Очень. Можно не вытащить воспоминания, а разбудить травму. Но если всё остальное не работает… иногда только это и остаётся. Плюс, конечно, ты можешь рассмотреть медикаментозный способ.

– Нет, Август Валерьянович, я этот путь даже в расчёт не беру, – невежливо перебиваю я и вся съёживаюсь в ожидании гневной отповеди. Однако её не следует.

– Да, слишком агрессивно. Ну, успехов тебе, Аврора, – он ободряюще сжимает моё плечо и скрывается за поворотом.

На следующее утро палата выглядит непривычно пустой. Компьютер мы убрали. Голограммы погасили.

Я расставляю на тумбочке три небольших предмета: маленький флакон, кусочек грубой ткани и тонкую металлическую пластинку.

Пациент заинтересовано следит за мной.

– Что это?

Перед пояснением глубоко вдыхаю, будто собираюсь нырнуть в ледяную воду.

– Мы попробуем другой путь. Не через голову. Через тело. – Протягиваю ему куцый отрез холста. – Потрогай. Скажи, что чувствуешь.

Он ведёт пальцами по шероховатой поверхности, хмурится.

– Грубо. Как мешковина. Или старая палатка…

Я, не в силах сдержать ликование, чуть подаюсь вперёд.

– Палатка?

– Не знаю, – он пожимает плечами. – Просто слово пришло.

Не даю надежде прорваться раньше времени. Спокойно беру флакон, свинчиваю крышку и подношу к его носу.

– Вдохни. Не спеши. Расскажи, что видишь, если видишь.

Он жадно втягивает ноздрями аромат. Замирает. Видно, как под тонкой тканью больничной пижамы проступают тугие мускулы. Особенно выразительны они на груди и предплечьях. На секунду его глаза словно теряют фокус, будто он смотрит не на меня, а куда-то очень далеко.

– Дождь, – бормочет он. – Мокрый асфальт. И… запах резины. Как у старых сапог.

У меня ощутимо дрожат пальцы. Да и сидеть в статичной позе становится невыносимо.

– Где? Где ты видишь этот дождь? – выспрашиваю с маниакальной озабоченностью.

Он жмурится, пытаясь удержать образ, но тот рассыпается в мгновение ока – вижу по его недовольному выражению.

– Не знаю… просто картинка. Без места. Без времени.

Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не взвыть от отчаяния. Этого катастрофически мало. Ничтожно!

Остаётся последняя вещь – металлическая пластинка. Холодная, гладкая, с едва заметной гравировкой. Вручаю её пациенту и прошу:

– Не пытайся ничего вспомнить. Просто чувствуй. Холод. Вес. Рельеф под пальцами.

Он осязает её подушечками, словно слепой, выискивающий в кромешном мраке знакомые очертания. И вдруг его дыхание сбивается. Веки резко распахиваются, но видит он вовсе не меня, а сосредоточенно вглядывается внутрь себя.

– Ветер, – шепчет на грани слышимости. – Очень сильный. Свистит в ушах. И… страх, но не въедливый, а щекочущий нервы, приятный, сладкий. На грани с эйфорией. Чьи-то пальцы крепко держат мою руку. Кто-то кричит: «Держись!»

– Кто кричит? Чей голос ты слышишь? Женский или мужской? – я с трудом удерживаю себя на расстоянии. Хочется сесть к нему на край кровати и взять за руку.

Он открывает рот, но вместо слов из горла вырывается хриплый звук, как будто его память ударилась о барьер и отскочила. Он резко разжимает пальцы, пластинка беззвучно падает на ноги.

Полицейский откидывается на подушку, тяжело дыша. Грудь у него ходуном ходит, плотно сцепленные кулаки двумя мощными аргументами лежат вдоль туловища.

– Слишком… – выдаёт он с рычанием, – слишком много сразу. Я не могу отделить одну картинку от другой. Они слипаются быстрее, чем я успеваю разглядеть хоть что-то. Это какой-то многослойный пазл, Аврора! Мне его нипочём не одолеть!

Я быстро прячу все предметы в ящик, сажусь рядом, не касаясь, но так, чтобы он чувствовал моё присутствие.

– Всё. Стоп. Мы остановимся здесь. Ты молодец. Ты дал нам зацепку. Ветер. Крик. Чья-то рука. Этого достаточно на сегодня.

14

Он медленно приходит в себя, поворачивает ко мне хмурое лицо и смотрит. И вдруг в его взгляде мелькает что-то новое. Не пустота. Не растерянность. А искра надежды что ли.

– Ты не отступишь, да? – нарочно или же нечаянно он кладёт руку в миллиметре от моей ноги и вытягивает указательный палец, как бы намекая на будущее касание.

Вряд ли мне удастся почувствовать его сквозь плотную ткань форменного комбинезона, но сама эта мысль смущает... и бередит воображение. Дополняет реальность картинками и фантазиями, от которых у меня перехватывает горло.

– Нет. Я не отступлю, – отвечаю с небольшим опозданием. – Но и не буду топить тебя в воспоминаниях. Обещаю. Мы будем идти по одному шагу. По одному ощущению. Пока ты сам не скажешь: «Я готов к большему».

Он едва заметно улыбается. Впервые не вежливой, дежурной улыбкой, а настоящей, пусть и слабой.

– Тогда… может, начнём с чего-то хорошего?

Он снова водит ручкой по бумаге, и я подмечаю, как при этом меняется лицо: из напряжённого, будто застывшего от постоянной попытки что-то вспомнить, оно становится спокойнее.

Складывается ощущение, что сам процесс – медленное выведение линий, усилие, сосредоточенность – возвращает ему ощущение себя. Не память, нет. Но право на действие. На маленький личный выбор.

– Знаешь, – делится он, не поднимая глаз от листа, – когда рисую, мне кажется, что я не совсем пустой. Что в пальцах остаётся что-то своё. Даже если голова молчит.

– В пальцах и правда остаётся, – подтверждаю я буднично и порываюсь пересесть обратно на стул, только он бдительно вскидывает голову, и я застываю. Лепечу монотонно, как вызубренный материал на экзамене. – Это моторная память. Она живёт отдельно от слов. И часто она первая начинает говорить.

В его поразительно светлых и глубоких глазах мелькает что-то почти озорное. Совсем не то, к чему я привыкла за эти дни.

– Значит, если я буду всё время что-то делать руками – рисовать, лепить, прикасаться… Рано или поздно голова догонит?

– Рано или поздно догонит, – эхом вторю я. – Или они научатся разговаривать друг с другом заново.

Я не улавливаю движения, оно слишком стремительное. Вот он сидит, откинувшись на подушку, ноги согнуты в коленях, поверх них лежит блокнот. А в следующий миг мы уже лицом к лицу. И он держит в руке мою косу, да ещё поглаживает большим пальцем, словно желая прощупать, натуральная она или нет.

Я каменею всем телом. Задерживаю дыхание, чтобы ненароком не коснуться его грудью на вдохе. Перестаю моргать. Мне до безумия страшно и в то же время волнительно.

– Почему ты всегда заплетаешь волосы в косу?

– Так... учила мама. Она всегда говорила, что коса – это не причёска, а способ собраться. Когда всё вокруг летит кувырком, ты берёшь три пряди и начинаешь их переплетать. И в этом ритме – раз, два, три, раз, два, три – всё вдруг становится чуть понятнее. Я до сих пор так делаю. Когда день тяжёлый, когда не знаю, за что хвататься, я просто сажусь и заплетаю косу. И мир как будто чуть-чуть выравнивается.

Слова вырываются потоком под стать одурелому сердцебиению. Он так близко, неотрывно смотрит в глаза и продолжает гладить мои волосы.

Я должна это прекратить. Напомнить о личных границах. Дистанцироваться, как подобает врачу, но что-то удерживает меня от этого. Какое-то странно щекочущее нервы любопытство.

Мы продолжаем сидеть нос к носу. В оглушительной тишине.

И вдруг он тянет за крайний виток резинки и пальцем распрямляет пряди. Двигается вверх до самого плеча.

– У тебя очень красивые волосы, – оценивает он задумчиво и тыльной стороной ладони проходится по волнистым локонам. – Мягкие, шелковистые. Такой же кажется твоя кожа.

Когда он склоняется и принюхивается к моим волосам, мозг без предупреждения врубает всю подвластную ему охранную систему. Я хочу отшатнуться, залепить наглецу пощёчину, возопить: «Что ты себе позволяешь?»