Змеиная ночь

9

Капитан Лиен стоял, опершись на перила на палубе своей двухмачтовой шхуны «Марине», и глядел в сторону города. Непривычная темнота окутывала Тилл. Гирлянды огней уличных фонарей и окон домов сейчас по большей части отсутствовали. Лишь громада Гелиокона была как обычно ярко освещена. Кроме того, пламя пожаров то в одной, то в другой части города вносило свою лепту в иллюминацию обезлюдевшего Тилла. Да еще на пристани вдоль берега горели несколько костров.

У капитана было тяжело на душе. Он прекрасно понимал, что сейчас творится в городе, и чувствовал облегчение при мысли, что между ним и берегом по крайней мере полмили соленой морской воды. Он бы, конечно, с гораздо большим удовольствием вообще покинул бы Тиллскую гавань, но он должен был дождаться своих пассажиров.

Лиен повидал на своем веку всякого, и нельзя было сказать, что страдания других людей особо трогали его. Но когда до него даже на таком расстоянии доносились крики и в свою подзорную трубу, направленную на очередной возникший пожар, он видел бегущих по крышам людей, тела повешенных и бравые фигуры воинов храма с обнаженными мечами, ему становилось не по себе. Как-то досадно и противно от того, что все это вообще происходит. Его не волновали маннаи как таковые, но было что-то невыносимо гадкое для него в том, что толпы озверелых вооруженных мужиков убивают обычных горожан — людей, которые могут печь хлеб, шить одежду, заботиться о детях, но не умеют защищать себя с оружием в руках.

Кроме того, Лиен искренне не любил жрецов — не только тех, что обосновались в Гелиоконе, а вообще всяких служителей любых культов. Он считал их хитрыми проходимцами, которые устроили свою жизнь за счет обмана и запугивания других людей. Лиен верил, что богов и богинь много и они разные: добрые, злые, — но всех их объединяла одна общая черта. Им не было абсолютно никакого дела до смертных. Люди от начала времен были предоставлены сами себе, и божественные силы никак не вмешивались в их дела. Может быть, потому — холодея от собственных крамольных мыслей, думал Лиен, — что им просто запрещено это делать. И он твердо верил, что у жрецов связей с богами и возможностей что-то получить от них ничуть не больше, чем у любого другого человека. Но обманом, спекуляциями, магическими фокусами и хитроумными толкованиями любых событий в свою пользу они заставляли верить людей, что это не так. Что будто бы они, жрецы, выше обычных смертных и что боги даровали им великую мудрость и частицу своей божественной силы, а главное — наделили их правом говорить от их имени. Это последнее особенно смешило и злило Лиена. Люди, так же как и любые другие представители рода человеческого, а зачастую и в гораздо большей степени погрязшие в похоти, чревоугодии, властолюбии и корысти, вдруг начинают объявлять ему волю богов. Когда он глядел на прихожан, внимающих с восторженными лицами наглым жрецам с маслянистыми глазами, капитану становилось до глубины души омерзительно от осознания человеческой глупости первых и человеческого же коварства последних.

И сейчас, зная о том, что все, что творится в Тилле, инициировано одуревшими от золота и наркотиков жрецами Ра-Адона во главе с давно обезумевшим главным жрецом города Вамирой Онши, Лиен испытывал почти ярость. Но впрочем, это было где-то в самых потаенных глубинах его души. Капитан «Маринэ» давно научил себя сохранять спокойствие в самых немыслимых ситуациях и относиться к большей части того, что случалось в жизни, равнодушно и отстранено. И глядя на пылающий и терзаемый жестокой резней город, он не испытывал особых эмоций. Он просто ждал.

Услышав за спиной шаги, он обернулся. Это был Дюнари, его старший помощник. Капитан испытал положительные эмоции при его появлении: ему нравился этот человек. Дюнари был высокого роста, широкоплеч, но при этом худ, сутул и бледен. Он не производил впечатления силы и уверенности в себе, но капитан знал, что это далеко не так, и не раз имел возможность в этом убедиться. Дюнари часто высказывал сомнения по всякому поводу, любил взвешивать все за и против, ему не нравились поспешность и необдуманность, но при этом в сложных ситуациях он мог стать быстрым, решительным и опасным. Он обладал немалой физической силой и, кроме того, был весьма опытен в маранском кулачном бою, в результате чего своих противников он отправлял в бессознательное состояние в течение нескольких секунд. Но такое случалось крайне редко: Дюнари был неконфликтным человеком и всячески старался избегать прямых столкновений. Прошлое его было туманно: его отец вроде был маранским пиратом, а мать откуда-то с севера, и её холодная кровь и прирожденная бледность явно победили в нем смуглость и горячность юга. Он не любил говорить о себе, а Лиен и не настаивал. Дюнари прекрасно разбирался в морском деле, чувствовал ветра и течения, умел обращаться с людьми, понимал в навигации, явно любил море и был честным человеком. Капитану этого было более чем достаточно.

Старпом встал рядом с Лиеном и посмотрел в сторону города.

— Не понимаю, — наконец сказал он, — чего мы так возимся с этим далифийцем и его слугой, который, по-моему, порядочный проныра и жулик.

Капитан усмехнулся.

— Да, с ним надо держать ухо востро, а то он твое же добро тебе же и продаст, и ты еще и должен останешься.

— Так может, нам сняться с якоря и уйти отсюда от греха подальше? Неровен час эти жрецы решат, что и корабли в гавани — это собственность храма или что мы тоже еретики и ждем очищения.

— Мы будем ждать писаря и никуда без него не уйдем, — твердо сказал капитан.

Дюнари немного помолчал, затем все же произнес с неудовольствием:

— Сдался нам этот писарь, мы так рискуем из-за него! Ведь договаривались еще вчера отплыть, пока город не закрыли, а он не пришел. Записку только прислал, мол, ждите завтра. Слишком уж он какой-то важный для писаря, вам не кажется? Да и вообще он мне не нравится, ведь даже имени своего не говорит.

Лиен посмотрел на собеседника.

— Да имен-то у него как раз с избытком. Раффа, Алгундек, Таларис, Сиимгор — выбирай любое.

Старпом покосился на капитана и спросил недоверчиво:

— Это что, он так себя называет?

— Да он себя никак не называет: писарь из Харзуанской библиотеки, путешествует по миру, переписывает древние книги — и все. Просто я однажды не выдержал и попросил сказать, как его хоть зовут, и он ответил мне так же, как я тебе. Вот имена, выбирай любое.

— Но согласитесь, это же как-то странно, капитан. Да и откуда у простого писаря столько денег, чтобы по своему желанию гонять целый корабль через полмира?

— Я не знаю, — спокойно ответил Лиен. — Но у нас есть договор, и я точно знаю, что не хочу его нарушать.

Некоторое время оба молчали, затем Дюнари осторожно спросил:

— Вы боитесь его, капитан?

Лиен смотрел вдаль и не отвечал.

— Хочу рассказать тебе одну историю, — сказал он спустя какое-то время. — Это еще до тебя было. Мы стояли в Алгаве, готовились к отплытию, писарь уже был на борту, у себя в каюте, Рон прохаживался по палубе, дышал свежим воздухом. Я следил за погрузкой, и вдруг по трапу поднимаются двое. Оба в длинных ниспадающих одеяниях из ветонского шелка — а может, чего-то другого, но ткань удивительная: черная, струящаяся, переливается. Может, жрецы какие-нибудь, может, еще кто — оба бледные, словно солнца отродясь не видели, под глазами круги, как фингалы, губы тонкие, синие, пальцы длинные, крючковатые, и ногти черные.

Взошли на палубу, озираются. Увидели меня, поняли что я главный, и подошли ко мне. «Нам нужен Раффа из Ниира», — сказал один из них, и даже не сказал, а будто прошипел. И честное слово, во рту у него я заметил клыки раза в два длиннее обычных, хотя, может, и показалось. А пахло от них так, словно они только что со скотобойни. Я смотрю на них и не знаю, что сказать. Тогда мне писарь еще не сказал, что это одно из его имен, но я сразу о нем подумал. Стою, молчу. «Где он?» — шипит второй.

Солнечный день вокруг, ветерок веет, Алгава шумит, а я как будто в темной холодной пещере стою и чувствую, как по спине мороз ползет. Надо бы сказать им, чтобы убирались вон с моего корабля, а рта раскрыть не могу. Тут Рон подходит, смотрит мне в глаза и говорит, что это, мол, к его господину и их пропустить надо, а я вижу, что ему тоже не по себе. В общем, кое-как выдавил из себя: пусть проходят.

Спустились они втроем вниз, я наверху остался. Продолжаем грузиться. Все закончили. Команда вся на борту, отлив начинается, нужно отплывать. Уже, наверно, с час прошел, как эти в черном у писаря сидят. Я даже спускался вниз, проходил мимо каюты — там тихо, ни шума ни голосов. Поднялся наверх, зову одного из матросов, хочу ему сказать, чтобы пошел, вежливо постучался и поинтересовался, что? эти двое с нами поплывут, а самому аж поплохело при одной мысли об этом. Только рот раскрыл, смотрю — Рон появляется, спрашивает, почему мы не отходим. «А эти двое, — говорю, — что ли с нами останутся?» Он смотрит на меня таким честным открытым взглядом и заявляет, что, мол, они давно ушли и можно плыть. Только не могли они никуда уйти, я все время на палубе был, за исключением того раза, что к каюте писаря ходил, так что они никак не могли пройти мимо меня.

Я матросов у трапа спрашиваю: «Уходили?» Те отрицательно головами качают. «Уходили, уходили, — жизнерадостно говорит Рон, — вы просто не заметили». И в глаза мне так странно смотрит: на лице вроде улыбка, а в глазах холод. В общем, вышли мы из Алгавы, а у меня на душе неспокойно. Как день ясно, что эти два нелюдя где-то на борту. Тогда уговор был писаря в Туниан доставить, и, пока мы туда не доплыли, я просто места себе не находил. Спать ложился — в одной руке кинжал, в другой сабля.

Как только в Туниан приплыли и писаря с его слугой высадили, я корабль весь сверху донизу обыскал. Ничего не нашли: ни живых нелюдей, ни мертвых, ни хотя бы частей их тел — если писарь их, конечно, не съел. Шучу. Хотя тогда я был готов верить во что угодно. Если писарь и его слуга убили их, то куда они дели тела — непонятно. Даже если разрубили на мелкие части и потом как-то выбросили в море, это бы оставило кучу следов, да и не могли они сделать это незаметно: я глаз с них не спускал во время плавания, и матросы мои все взвинченные были, тоже за ними следили. В общем, вошли эти двое в каюту к писарю и исчезли из этого мира. Правда, потом при повторном осмотре его каюты я заметил на полу едва заметные пятна, как бы обугленные, словно здесь что-то жгли, а потом старательно затерли. — Капитан покачал головой. — Вот так-то.

— И после такого вы считаете, что нам стоит иметь дело с этими людьми?

Лиен пожал плечами:

— А почему бы и нет. Я уже, наверно, лет пятнадцать имею дело с писарем, и он всегда честно и исправно оплачивал свои путешествия. Да причем в таком размере, что мне выгоднее возить по свету этих двоих, чем груз какого-нибудь зерна, вина, масла или благовоний — особенно рискуя тем, что груз будет попорчен, или вдруг на него упадут цены, или его отберут пираты. А кроме того, — капитан сделал паузу, как бы для того, чтобы придать весомость тому, что он собирался сказать, — с этим человеком на борту у нас всегда отличный попутный ветер. Всегда. И за все время, что мы перевозили его, мы никогда не попадали в более-менее серьезный шторм.

Дюнари удивленно воззрился на него.

— Что вы хотите этим сказать? Что он — кто?

— Я не знаю. Может быть, он один из Восемнадцати Бессмертных.

Дюнари улыбнулся.

— Ну конечно! И этот Рон тоже?

— В сущности, этот парень не такой уж плохой человек. Жадный, конечно, но по большому счету добродушный и веселый — особенно когда это не касается денег. А кроме того — вот как ты думаешь, сколько ему лет?

Дюнари сделал неопределенный жест рукой:

— Двадцать семь — двадцать восемь. В общем, не старый еще.

— Ага, не старый. Тогда выходит, пятнадцать лет назад, когда я впервые увидел его, он должен был быть юным пареньком лет двенадцати–тринадцати, правильно?

— Правильно.

— А он тогда выглядел абсолютно точно так же, как и сейчас. Вот просто один в один. Ни моложе, ни старше.

Дюнари с недоверием воззрился на хозяина «Маринэ».

— Можешь не верить, — спокойно сказал капитан. — А можешь спросить у Альвика или Баруга — они и тогда плавали со мной. А можешь прослужить у меня еще лет тринадцать и убедиться в этом сам.

— Вы что, серьезно хотите сказать, что слуга этого писаря — бессмертный? А тогда сам писарь кто?

— Я говорю только то, что вижу. Я не знаю, кто такой писарь. Он всегда выглядел безвозрастным человеком в летах. Пятнадцать лет назад он выглядел так же, как и сейчас, но в случае с пожилым человеком это не так явно бросается в глаза — особенно для молодых людей.

— Капитан, вы все это серьезно? Я плаваю с вами уже два года, и вы впервые мне рассказываете об этом.

— Ну, ты особо не интересовался, а сейчас подходящий случай, чтобы рассказать. Тебе ведь интересно, почему мы торчим возле этого города, рискуя тем, что жрецы со своей сволочной гвардией заявятся к нам и объявят корабль и все, что на нем, святой собственностью Ра-Адона, а заодно и Вамира Онши, а все недовольные по-быстрому пройдут обряд очищения от скверны и отправятся кормить рыб? Так вот: мы торчим здесь, потому что я предпочту иметь дело с толпой одуревших от крови гвардейцев под предводительством наркоманов-жрецов, чем нарушить договор с тем, кого мы с тобой называем писарем.

Дюнари пристально посмотрел на капитана и ничего не сказал.

— Однажды писарь захотел сплавать на остров Ревуна, — тихо и как бы нехотя проговорил Лиен. — Ты слышал о нем?

Старпом поежился.

— Разное о нем говорят. Одни твердят, что там вход в подземный мир и там полно оживших мертвецов, другие — что там обосновались колдуны-каннибалы, третьи — что это проклятое место, где люди теряют свои души, а четвертые — что его вообще не существует. Но еще больше я слышал о Туманном море, которое окружает этот остров. Место настолько гиблое и опасное, что даже кайхорские пираты обходят его стороной.

— Ну так вот, мы поплыли туда.

— Вы были на острове Ревуна? — почти шепотом, изумленно спросил Дюнари.

— Нет, на сам остров писарь высаживался один, даже Рон не ходил с ним. Мы ждали его милях в десяти от берега, холодея от ужаса и почти не разговаривая. Но я хочу рассказать тебе о том, что случилось, когда мы плыли туда. Скажи, ты видел когда-нибудь кого-то из морского народа вблизи?

Дюнари отрицательно покачал головой:

— Нет, только издали, в воде или на камнях. Они не любят, когда к ним приближаются, а уж и дураку ясно, что лучше не делать того, чего они не любят.

— Согласен. Так вот, мы шли на юго-запад по Туманному морю с приличной скоростью, узлов так семнадцать. Ветер устойчивый, солнце все время в какой-то дымке, море спокойное. Но в этом зловещем месте всегда как-то не по себе — как будто нутром чуешь, что не стоило бы тебе соваться сюда.

И вдруг ближе к вечеру мы начали терять скорость. Паруса натянуты, мачты скрипят, а корабль сбавляет ход. Глубину меряем — дна не достать. На небе все дымкой затянуто, но вокруг все достаточно далеко просматривается. И ничего вокруг нет. До ближайшей земли миль сорок, а до Ревуна и все сто. Хотя, конечно, я не очень-то доверял картам, где этот остров нанесен, но на что-то нужно было ориентироваться.

Я смотрю: на палубе и сам писарь появился, и лицо у него какое-то встревоженное. Стоит у самого борта и в воду глядит. Мне и без него было невесело, а при виде его озабоченного лица и вовсе не по себе стало. Подхожу к борту рядом с ним и тоже смотрю вниз. Возле шхуны что-то слишком много мелкой рыбешки появилось. И вдруг мы оба увидели, как из воды на борт вылез бледный морской паук размером наверно как с два кулака. У меня сердце обмерло. Мы с писарем посмотрели друг на друга, и в его глазах я увидел тот же ужас, что, наверно, и он в моих.

А корабль все останавливается, мачты уже трещат. Я горло прочистил и давай приказы выкрикивать, чтобы паруса немедленно убирали. Писарь тем временем на корму побежал. В общем, корабль замер. Представь себе: не просто в дрейф лег, а словно мы четыре якоря со всех сторон сбросили или на скалу налетели. Но никакого удара не было, мы просто остановились. Я взбежал на ют, хотел писаря спросить, что происходит. Он куда-то за корму смотрит, и лицо бледное как снег. И запах такой вокруг омерзительный — какая-то дикая смесь протухшей рыбы и сгнивших водорослей. Я на море посмотрел и увидел за нами локтях в ста какое-то огромное темное склизкое пятно, распластавшееся под водой и кое-где выступающее из воды.

Писарь на меня посмотрел и говорит:

— Пусть все с носа уйдут.

— Что? — спрашиваю.

И тут за спиной слышу крики и проклятия матросов. Слетаю с юта, бегу на бак, прорываюсь сквозь спины матросов и останавливаюсь. Весь нос усеян огромными морскими пауками — полсотни, наверно, и еще через борт лезут. Матросы тихо молятся, каждый своему богу, я уж и сам давай Ра-Адона вспоминать и думаю про себя: если вернусь отсюда живым, никаких дел больше с этим проклятым писарем. Он как раз протиснулся сквозь ребят, за ним Рон маячит на смерть перепуганный.

— Пусть все уйдут, кроме тебя, — тихо говорит писарь.

— Куда уйдут? — со злостью спрашиваю. — В море?

— На корму. Пусть все уйдут на корму, и ты, Рон, тоже. Мы останемся здесь вдвоем.

Я смотрю на него сердито и приказываю своему старпому увести всех на ют. И остались мы вдвоем — всех как ветром сдуло. Стоим возле фок-мачты и смотрим, как эти паучьи твари живым ковром по палубе на баке стелятся. Сердце у меня как молот стучит, хочу спросить писаря: это что, гигантский спрут в шхуну вцепился и там за кормой болтается? А рта раскрыть не могу — вонь такая вокруг, что противно рот раскрывать.

Писарь ко мне поворачивается и спокойно так говорит:

— Лиен, сейчас сюда придет кто-то из морского народа. Я постараюсь убедить его пропустить нас. И если он согласится, он потребует увидеть капитана. Ты стой здесь, и когда я тебя поманю рукой, подойдешь ко мне и встанешь возле правого плеча.

Я аж дар речи потерял — ничего себе заявочка, да? Смотрю на него обалдело.

— Не бойся, — говорит он, — они не заберут тебя, просто капитан для них — сакральная фигура, что-то вроде проводника и хранителя корабля, который в их представлении маленький остров, то есть маленький мир. Он просто захочет увидеть тебя, заглянуть тебе в душу, если выражаться метафорически. Не бойся. Просто стой возле меня.

Я остолбенел. Страх перед морским народом и злость на этого человека раздирали меня. Я собрался осыпать его проклятиями, но тут услышал с носа скрежет, скрип и хлюпающие звуки. Повернул голову и, наверно, впервые в жизни понял, что от страха действительно можно умереть. Мой разум, моя душа сжались в маленький тугой комок, я был не в силах ни думать, ни шевелиться — вообще ничего. Я просто смотрел, окаменевший от ужаса и омерзения, и от осознания того, что все это происходит на самом деле.

Я всегда думал, что морской народ — это вроде как обычные мужчины и женщины только что с плавниками и странными цветными волосами. И вроде когда я разглядывал их в подзорную трубу далеко в море или греющихся на камнях, они такими и были. Но в той твари, что перевалила через форштевень моего судна, не было ничего человеческого. Росту в нем было локтей десять, весь буро-зеленый, пупырчатый, в каких-то наростах. Ног как таковых не было — вместо этого что-то вроде огромной толстой складчатой кожаной юбки, гроздь мелких щупалец на туловище, из которых выделялось две больших конечности, которые, наверно, можно было считать руками. Только пальцев на них не было, а что-то вроде очень подвижных и гибких плавников, которые он мог сворачивать и разворачивать самым немыслимым образом. Но самое страшное, что наверху его тела покоилась покрытая, наверно, десятком рогов голова, и там в складках и буграх угадывалась жуткая пародия на человеческое лицо. Глаза огромные, желтоватые.

Эта тварь с громким шлепком опустилась на палубу прямо в копошившееся месиво морских пауков. Они тут же зашевелились, а некоторые даже залезли на него. Я уж человек на что не впечатлительный, но меня просто наизнанку выворачивало от этого зрелища. И представь: писарь идет к этому чудовищу и становится перед ним, задрав голову, чтобы смотреть в его желтые глаза. И во имя синей бороды Элриха — они разговаривают! Но очень тихо, я не могу разобрать слов. Чудовище иногда начинает дрожать и сотрясаться, и эти его движения как будто эхом отдаются и проходят по живому ковру морских пауков. Вонь вокруг такая, что кажется, ее можно глотать, и в глазах щиплет.

Каждый раз, когда чудовище сотрясается, мое сердце замирает: мне кажется, что он сердится и сейчас окончательно разъярится и сметет с палубы сначала писаря, а затем и меня. Со мной моя сабля, и я с трудом, словно прорываясь сквозь плотное покрывало, вспоминаю о ней и представляю, как можно сражаться с этим монстром. Мне кажется это немыслимым, но я почти заставляю себя думать, что это возможно, если тебе достанет силы и решимости сделать это. Но с другой стороны, я и не представляю, на что способна подобная тварь, да к тому же пауки, мне кажется, слушались его как ручные. Они могли просто облепить человека и обглодать его в один миг, я думаю.

Слава светлому Ра-Адону, нам не довелось узнать, правда ли это. В какой-то момент, не поворачиваясь, писарь делает мне рукой знак приблизиться. На ватных ногах иду вперед, изо всех сил стараясь не наступить на пауков. А они так и липнут. Не знаю на что смотреть — вокруг сплошной кошмар, единственное что-то человеческое — это сам писарь: гляжу на его спину и больше никуда. Дохожу до его плеча и останавливаюсь. Вони уже не ощущаю, чувствую только глухую пульсацию где-то перед собой, словно в теле чудовища бьется огромное сердце — но что-то сомневаюсь, что в нем было сердце. Затем издалека приходят слова: «Посмотри на меня, капитан». Я даже не знаю, услышал их ушами или как-то еще, но услышал.

Лиен замолчал. Дюнари нетерпеливо ждал продолжения, но его не было.

— И что случилось? — спросил он наконец.

— Я поднял голову и посмотрел. Тварь действительно заглянула мне в душу, а потом убралась обратно в бездну, откуда явилась. Пауки ушли вслед за ней, и неведомая сила отпустила шхуну. Вот и всё.