- -
- 100%
- +
Майя Колосова ненавидела запах скипидара. Он въедался в волосы, пропитывал кожу, стоял в легких едким, терпким туманом. Десять лет в реставрационной мастерской Государственного музея превратили этот запах в синоним её жизни: застойной, бесцветной, безнадежно застрявшей между прошлым и будущим.
Она отложила скальпель и откинулась на спинку старого деревянного стула, который жалобно скрипнул. Перед ней лежал почти законченный портрет – молодая девушка в платье цвета увядшей розы, с невидящим взглядом темных глаз. Майя вернула этим глазам блеск, тщательно, слой за слоем, восстанавливая утраченный лак. Но сама она чувствовала себя именно так: утраченной. Ей тридцать два, у неё нет ни семьи, ни страсти, ни даже кошки. Только эти молчаливые лица с холстов, которые требовали ее внимания, души, ничего не давая взамен.
«Ещё одна душа, которой ты подарила вечность, пока твоя собственная пылится на полке», – ядовито подумала она.
В мастерскую, пропуская скудный осенний свет, заглянул начальник, Леонид Сергеевич.
– Колосова, завтра привезут новую партию из имения Каменских. Подвалы вскрыли, там целый склад забытой живописи и декора. Первичный осмотр и опись на тебе. Особенно внимательно посмотри на большой восточный ковёр. Говорят, состояние плачевное, но сюжет уникальный.
– Хорошо, – монотонно ответила Майя, даже не оборачиваясь.
– Майя… – голос Леонида Сергеевича смягчился. – Может, отпуск возьмешь? Ты вся выгоревшая.
– Кто же будет спасать ваши души? – она кивнула на портреты. – Я в порядке, Леонид Сергеевич.
Но она не была в порядке. Была пустой. Как эта мастерская по вечерам, когда уходил последний сотрудник и оставались только тени от подрамников да призраки ушедших эпох.
На следующий день привезли «новую партию». Два грузчика с осторожностью, достойной обращения со святыней, внесли в мастерскую огромный, свернутый в рулон, ковер. Когда его развернули на специальном столе, Майя ахнула, забыв на мгновение про свою усталость.
Это был шедевр. И он действительно умирал. Основа протерта до дыр, краски поблекли, бахрома истлела. Но угадывавшийся узор завораживал. Это не были привычные восточные мотивы. В центре, в обрамлении причудливых, переплетающихся как корни деревьев орнаментов, была выткана сцена: молодая женщина в платье второй половины XIX века стояла на пороге богатого деревянного дома, а перед ней на коленях – мужчина. Их руки почти соприкасались, но не соединялись. А вокруг – буйство природы: могучие дубы, поле диких цветов, река, убегающая вдаль. Сцена была полной такой тоски и такого напряжения, что у Майи сжалось сердце.
Она надела увеличительные очки, взяла пинцет и мягкую кисть. Нужно было аккуратно очистить поверхность от вековой пыли. Её пальцы, привычные и точные, скользили по шершавой поверхности. И вдруг она нащупала нечто иное. В самом центре, в месте, где должны были соприкасаться руки пары, из глубины основы проступала одна-единственная нить. Она была не шерстяной и не хлопковой, а шелковой и мерцала странным, теплым золотом, которого не могло быть при тусклом свете люминесцентных ламп.
Любопытство, то самое, что когда-то привело ее в реставрацию, шевельнулось в груди. Майя попыталась поддеть кончик нити пинцетом, чтобы понять способ ее крепления. В тот момент, когда металл коснулся шелка, по её руке пробежала волна жара. Не ожога, а глубокого, внутреннего тепла, идущего от самого сердца ковра. В ушах зазвенело, свет ламп поплыл и заискрился. Перед глазами замелькали обрывки образов: то самое поле с цветами, лицо мужчины с карими глазами, полными боли, чей-то испуганный женский крик, запах дыма и сирени…
Майя резко отдернула руку, сбив очки. Сердце колотилось как бешеное. «Галлюцинации. Переработка. Леонид Сергеевич прав», – пыталась она убедить себя, делая глубокий вдох. Но запах скипидара сменился. В воздухе явственно витал тонкий, сладковатый аромат сирени. Посреди октября.
Она посмотрела на ковер. Золотая нить теперь светилась мягко, как далекая звезда. И сцена на нем будто ожила: казалось, трава на поле колыхнулась от ветра, а фигура женщины стала чуть более отчетливой. Майя почувствовала неодолимое, почти гипнотическое желание снова коснуться этой нити. Разум кричал об опасности, но всё её существо, уставшее от серой реальности, рвалось к этой тайне, к этому обещанию иного мира.
«Вот и всё, – подумала она с горькой иронией. – Либо я схожу с ума, либо…»
Она не закончила мысль. Её пальцы, будто помимо воли, снова потянулись к мерцающему шелку. На этот раз она коснулась его кожей.
Мир взорвался светом и звуком.
Её не просто бросило в темноту, вырвало из реальности с такой силой, что тело пронзила физическая боль , будто каждую клетку разобрали на атомы, а потом собрали заново. Она летела сквозь вихрь запахов и красок: вот пахнет свежим хлебом, вот холодным железом, вот кожей и потом, вот яблоками и дымом. Она видела вспышки лиц, интерьеров, пейзажей, мелькающих с бешеной скоростью. И сквозь этот хаос пробивался один ясный, как колокольный звон, звук – голос. Мужской. Глубокий. В нём была ярость, боль и что-то ещё , от чего сжалось ее сердце, даже не понимавшее, чей это голос.
– Анфиса! Ради всего святого, где ты?!
Потом был удар. Не о твердую поверхность, а о что-то упругое, пахнущее землей и травой. Воздух вырвался из легких. И всё стихло.
Глава 1. Чужая невеста
Первым чувством стал холод. Влажный, пронизывающий до костей холод земли. Потом – боль. Голова раскалывалась на части, всё тело ныло, будто её переехал каток. Майя стонала, не открывая глаз, пытаясь собрать себя по кусочкам. Она лежала на чем-то мягком и неровном. Сквозь сомкнутые веки пробивался слепящий свет.
«Мастерская… люстры… я упала?»
Но запахи! Это были не запахи мастерской, а густая симфония: сырая земля после дождя, прелая листва, дымок (где-то явно топили печь), дикие травы и конский навоз. Резкий, неприкрытый, сельский.
Она заставила себя открыть глаза.
Над ней было небо. Огромное, бездонное, пронзительно-синее, какое бывает только ранней осенью после грозы. По нему плыли ослепительно-белые кучевые облака. Майя никогда в жизни не видела такого неба в городе. Она лежала в какой-то канаве, заросшей мокрой травой и лопухами. Справа темнела стена леса – настоящего, дремучего, пахнущего хвоей и влажным мхом. Слева уходила вдаль дорога – не асфальтовая, а грунтовая, укатанная, со следами колес и подков, заполненная лужами после недавнего ливня.
Паника, острая и слепая, вцепилась ей в горло. Она резко села, и мир завертелся. Голова закружилась так, что её едва не вырвало.
– Лежи, не двигайся! – раздался рядом повелительный мужской голос, тот самый, что она слышала в вихре.
Майя медленно, преодолевая тошноту, повернула голову.
В двух шагах от нее был человек. На лошади. Высокий гнедой конь беспокойно перебирал ногами, фыркая. А всадник… Он смотрел на неё сверху вниз, и его лицо было бледным от напряжения, а в темных, почти черных глазах бушевала буря из эмоций: гнев, невероятное облегчение, растерянность и что-то дикое, необузданное.
Он был одет странно. Темные, узкие брюки, заправленные в высокие сапоги. Светлая рубаха, расстегнутая у ворота, поверх нее надет длинный сюртук из тонкого сукна, на который местами налипли комья грязи. На голове – никакой кепки, темные волосы были всклокочены, будто он много раз проводил по ним рукой.
«Костюмированная вечеринка? Съёмки?» – лихорадочно соображала Майя. Но всё было слишком реально. Запах лошадиного пота, грязь на его одежде, глубокая колея на дороге – это не было бутафорией.
– Ты… – её голос прозвучал сипло и чуждо. – Где я? Что происходит?
Глаза мужчины сузились. Он резко спрыгнул с седла и двумя шагами оказался рядом, опустился на одно колено. Его лицо теперь было так близко, что Майя увидела золотистые искорки в его карих радужках, тонкие морщинки у глаз и жесткую линию сжатых губ. От него пахло конем, дождем, дорогой и чем-то ещё – кожей, можжевельником, мужчиной.
– Что с тобой, Анфиса? – произнес он тихо, но так, что каждое слово било как молот. – Ты узнаешь меня?
Анфиса. Это имя прозвучало как удар хлыстом. Майя отшатнулась, упершись локтями в мокрую землю.
– Я не Анфиса, – выдохнула она. – Я Майя. Майя Колосова. Я реставратор. Я была в музее…
Она замолчала, увидев, как его лицо исказилось гримасой не то ярости, не то отчаяния.
– Хватит! – рявкнул он, и Майя вздрогнула. – Хватит этих игр! Твоя карета перевернулась на повороте у Чертова оврага. Я искал тебя три часа! Весь дом на ногах! А ты лежишь здесь и строишь из себя сумасшедшую?
Он схватил её за плечо, и его пальцы впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки (её собственной, современной, синей трикотажной блузки, которая теперь была вся в грязи и зацепах). Прикосновение было жгучим, властным.
– Посмотри на себя! – он тряхнул её. – Ты вся перепачкана, лицо в царапинах. Ты могла погибнуть!
Его голос надломился на последнем слове. И в этой трещине Майя вдруг увидела не злого незнакомца, а человека, который действительно был на грани. Которому было страшно.
Паника внутри неё немного отступила, уступив место холодному, аналитическому ужасу. Карета. Овраг. Его одежда. Ее собственные знания истории искусства. Всё складывалось в чудовищную, невозможную мозаику.
– Какой сейчас год? – прошептала она, глядя ему прямо в глаза.
Он отпрянул, будто она ударила. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и его взгляд стал изучающим, почти клиническим.
– Ты ударилась головой, – констатировал он наконец, и гнев в его голосе сменился ледяной, отстраненной озабоченностью. – Сильно ударилась. Год, Анфиса, 1881-й от Рождества Христова. Сентябрь, двадцать второе число.
Мир вокруг Майи замер. Звуки – щебет птиц в лесу, ржание его коня, шелест листьев – отодвинулись куда-то далеко, превратившись в глухой фон. В голове гудело одно: 1881. Цифра билась о стенки черепа, как пойманная птица. Она знала этот год. Из учебников, архивных описей, дарственных надписей на картинах. Это было прошлое. Далекое, пыльное, неживое прошлое. В него не попадали – ходили на экскурсии.
И всё же, запахи. Холод земли под руками. Боль в виске. Суровая, живая красота мужского лица перед ней. Всё это было ужасающе, неоспоримо реально.
Она посмотрела на свои руки. На узкие джинсы, покрытые грязью. На кроссовки с яркой синей полоской, один из которых порвался, обнажив носок. Это была её одежда. Из XXI века. Она была здесь, в этой чужой, слишком яркой, слишком пахнущей реальности. И её принимали за другую. За Анфису.
«Ковер… – мелькнула догадка. – Золотая нить. Это он меня привёл или выбросил сюда».
– Арсений! Вы её нашли? – раздался новый голос, молодой, взволнованный.
По дороге, спотыкаясь о кочки, бежал юноша лет восемнадцати в простой холщовой рубахе и картузе. Его лицо было бледным от волнения.
– Нашёл, Гриша, – отозвался мужчина, Арсений. Его голос снова стал твердым, властным. – Беги в усадьбу, скажи, чтобы готовили горячую ванну, грели постель и звали Фёдора Кузьмича. Барышня в шоке, возможно, сотрясение.
– Слушаюсь, барин! – Юноша бросил на Майю испуганно-любопытный взгляд и помчался обратно по дороге.
Арсений снова повернулся к Майе. Теперь его взгляд был невозмутимым, как поверхность озера перед грозой.
– Встать можешь? – спросил он просто.
Майя кивнула, не доверяя голосу. Он протянул ей руку. Большая, сильная рука с длинными пальцами и мозолями на ладони. Она медленно подняла свою и положила в его. Его ладонь была горячей, шершавой, живой. Он потянул её на себя легко, почти без усилий, и Майя встала, пошатнувшись. Он тут же подхватил её под локоть, удерживая.
– Три шага до лошади. Ты поедешь со мной. Держись.
Он не спрашивал, умеет ли она ездить верхом. Просто взял её за талию – крепко, уверенно – и почти поднял, усаживая в седло перед собой. Майя вскрикнула от неожиданности. Она оказалась зажатой между его руками, держащими поводья, теплой, твердой грудью сзади и лукой седла спереди. От него исходило тепло, и этот близкий, интимный контакт с почти незнакомым мужчиной вверг её в новый виток смятения.
– Сиди смирно, – его голос прозвучал прямо у её уха, низкий, вибрирующий.
Он щелкнул языком, и лошадь тронулась ровной, размашистой рысью. Дорога вела в сторону от леса, через поле, еще хранившее следы недавнего ливня. Майя молчала, цепляясь за луку седла, пытаясь осмыслить происходящее. Она в прошлом. В 1881 году. Её зовут Анфиса. Этот грозный, красивый мужчина, Арсений, явно имеет к ней отношение. И судя по его словам она его невеста? Жених искал пропавшую невесту. Логично.
Ужас начал медленно отступать, уступая место острому, почти болезненному интересу. Она, реставратор, знаток эпохи, оказалась внутри неё и видела не картину, а жизнь. Эту самую грунтовую дорогу, это самое поле, этот самый воздух. И этот самый мужчина…
Она почувствовала, как его дыхание касается ее шеи, ритмично движется его грудная клетка у нее за спиной. Он молчал, и это молчание было напряженным, густым.
Впереди показались ворота. Деревянные, резные, с полустёршейся краской. За ними открывался вид на усадьбу.
Майя затаила дыхание.
Это был не дворец из красного кирпича, как она представляла себе купеческие имения. Просторный, двухэтажный деревянный дом, выстроенный в классическом русском стиле, но с налетом европейского влияния. Резные наличники на окнах, застекленная веранда, увитая уже пожухлым виноградом, высокая тесовая крыша. Дом стоял на пригорке, вокруг него был разбит сад с аккуратными дорожками, уже пустыми клумбами и большими раскидистыми липами. От дома веяло ухоженностью, спокойствием и деньгами. Тихими, прочными деньгами.
На крыльце уже стояло несколько человек. Пожилая женщина в темном платье и белом чепце, две девушки в форменных фартуках горничных, тот самый юноша Гриша и ещё один мужчина, немолодой, с бородкой и в очках, с медицинским саквояжем в руке.
Арсений подъехал прямо к крыльцу и легко, одной рукой, помог Майе слезть. Её ноги подкосились, но он снова подхватил её, не давая упасть.
– Фёдор Кузьмич, к вам, – коротко бросил он доктору. – Анфиса Петровна не в себе, не помнит обстоятельств. Возможно, удар головой.
Пожилая женщина сделала шаг вперед, ее лицо было искажено беспокойством.
– Господи помилуй… Барышня, родная, как же вы нас напугали!
– Внутрь, все, – властно оборвал её Арсений. – Марфа, ванна и постель, как я велел. Остальные – по делам.
Его тон не допускал возражений. Майю почти внесли в дом.
Первое, что её поразило – запахи: воска, древесины, лаванды, печного тепла и ещё чего-то неуловимого – запах жилого, обжитого дома, где всё имеет свой век и свою историю. Они прошли через просторные сени, устланные домоткаными дорожками, и поднялись по широкой лестнице с резными балясинами на второй этаж.
Комната, куда её привели, была светлой и большой. Высокие окна с тяжелыми портьерами, кровать с резной спинкой и горой подушек, туалетный столик с трюмо, диван у камина, в котором уже весело потрескивали дрова. В углу стояла медная лохань для ванны, и девушки-горничные уже таскали кувшины с горячей водой.
– Раздевайте её и в ванну, – приказал Арсений, стоя на пороге и не заходя внутрь. – Фёдор Кузьмич осмотрит после. Я буду в кабинете.
Он повернулся и ушел, его шаги гулко отдались по коридору.
Марфа, пожилая женщина, с материнской, но твердой заботой принялась снимать с Майи грязную, мокрую одежду. Майя покорно позволяла это делать, её разум работал с бешеной скоростью. Она должна играть роль, должна быть Анфисой, пока не поймет, что происходит и как вернуться назад. Если это вообще возможно.
– Беда, беда какая… – причитала Марфа, снимая с неё порванный кроссовок. – И нарядилась-то во что-то невиданное… Совсем память отшибло, видно.
Майя ступила в горячую воду, и блаженное тепло начало размораживать ее окоченевшее тело. Она закрыла глаза, погрузившись по плечи. Шум в голове понемногу стихал.
«Я в 1881 году. В имении Каменских. Я – Анфиса Петровна Чернова, невеста Арсения Каменского. У меня сотрясение мозга и амнезия. Это мое прикрытие. Я должна выжить. Я должна узнать, как вернуться. И для начала я должна узнать, что случилось с настоящей Анфисой».
Она открыла глаза и увидела свое отражение в воде. Бледное лицо, большие испуганные глаза, влажные темные волосы. И где-то в глубине этих глаз была уже не паника, а решимость реставратора, взявшегося за самую сложную работу в своей жизни. Реставрацию чужой судьбы. И, возможно, своей собственной.
За дверью послышались сдержанные шаги и голос Арсения, говорившего с доктором. Голос был низким, усталым, но в нем слышалась стальная нотка.
«Он мне не верит, – подумала Майя. – Он знает, что-то не так. И он будет наблюдать».
Она сжала кулаки под водой. Игра началась. И от того, насколько хорошо она сыграет, зависела теперь не только ее судьба, но и, как ни странно, судьбы этих людей – Арсения, Марфы, доктора, всех обитателей этого дома, чьи портреты она, возможно, когда-то держала в своих руках в далеком-далеком будущем.
А за окном, в саду Каменских, падал лист клена, и последние лучи солнца зажигали в нём алое пламя. Осень 1881 года вступала в свои права.
Глава 2. Тени под резным потолком
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.