Знамя на пустыре

Никто из молодых людей, мчащихся по дорогам Мексики, не подозревал о трагедии, происходящей в то же самое время, в особняке Энди Хоумера. Эмма была помещена в подвальное помещение, где находилась в полной темноте. Ей казалось, что где-то под полом плещется вода и страх темноты посетил её впервые со времён раннего возраста. Энди вошёл неожиданно, растворив бесшумную дверь:

- Как тебе, крошка моя, здесь? Не слишком скучно? – фамильярно обратился он к пленнице.

- Что здесь происходит? Это – произвол! Я доберусь до полиции! – с истеричными нотками воскликнула фан Хэндт.

- Спокойнее, детка. Отсюда тебе никак не выбраться без моей на то воли. Думаешь тебя кто-то искать станет? По моим сведениям, тебе на это рассчитывать не стоит. Голодная?

- Да. Но, прежде всего, меня мучит жажда. Дайте мне воды! Или Вы не приучены быть вежливым с женщиной?

- Воды не жалко. Скоро получишь её вволю, - гадко усмехнулся Энди. – Эх, увы, но ты безнадёжно перезрела, моя кошечка, - освещая её со всех сторон фонарём, говорил Хоумер. – Ты меня совершенно не прельщаешь. Так что, делать с тобой нечего…

С этими словами Хоумер резко хлестнул Эмму по голому плечу шершавой плёткой, а потом добавил по икрам.

- Подонок! – завопила женщина, шарахнувшись в сторону.

Энди невозмутимо запер за собой дверь, и Эмма оказалась вновь в полном мраке. Из угла подземелья донёсся шорох передвигаемой бетонной плиты и вслед за ним – журчание воды. Эмма ощутила прохладу воды, быстро добравшейся до её щиколотки, а также – приятное охлаждение пораненной кожи, на месте удара плетью. Проведя ладонью по плечу, она поняла, что из поверхностной ранки сочится кровь. Нагнувшись, она обмыла плечо. Ей показалось, что на икрах кровь сочится ещё сильнее. «О Боже, я в руках маньяка!» - подумала несчастная. Она села на бетонный уступ и погрузилась в полусонное оцепенение. Пробудил её непонятный шум, словно нечто грузное плюхнулось в воду. Потом из угла, откуда прибывала вода, доходящая уже до её колен, донесся всплеск и какое-то движение. «Глупости. Кто может оттуда вылезать? Там, скорее всего, сообщение с каналом, или рекой. Этот урод меня зачем-то запугивает». Но слух не подвёл женщину. Последнее, что она слышала были шлепки по воде чего-то движущегося к ней. Далее была лишь жуткая боль от острых зубов в могучих челюстях аллигатора и мгновенная потеря сознания. Мистер Хоумер мог насладиться этой сценой в полной мере, благодаря скрытой инфракрасной установке ночного видения. «Хоть какой-то от тебя прок, бедная дамочка. Моей маленькой рептилии приглянулись твои могучие млечные железы – мягко и питательно, детей у тебя нет и не будет, так покорми хотя бы бедное животное,» - со вздохом сказал он сам себе.

Часть 4. America Latina

1. Мексиканские радости и страсти (с осени 2000)

Забытый гул погибших городов

А. Блок

Сидящего за рулём Глеба, всё больше раздражал красный автомобиль, неуклонно маячивший в зеркале заднего видения. И так уже многие километры. Преследователи сохраняли прежнюю дистанцию, но явно не намеревались отставать, если Глеб и пытался выжить из джипа предельную скорость. На разъезде Глеб свернул в самом неожиданном направлении. По сути, это был почти что разворот назад. После такого манёвра джипу удалось скрыться из поля зрения форда гангстеров за домами небольшого пуэбло – мексиканской деревни. Гангстеры завизжали тормозами, когда Глеб уже успел свернуть в один из многочисленных переулков, откуда резко съехал с обочины и, весьма рискованно, промчался через пустырь к параллельной дороге. После этого, ему удалось скрыться за другим рядом домов и преследователям было бы уже очень затруднительно отыскать их. Гангстеры метались по разным проулкам, но прохожих нигде не оказалось и спросить было не у кого. Антон сменил брата за рулём, и они понеслись в противоположном направлении. Именно это и могло сбить преследователей столку окончательно.

Братья попросили Монику развлекать их разговорами, чтобы не заснуть: следовало гнать без устали как можно дольше, чтобы надёжно оторваться от гангстеров, свернув позже в нужном направлении. Моника начала свой рассказ об их семье, о том, что по линии матери - сплошь рыцари и аристократы, упомянутые в Готском альманахе356. Предок её стал маркграфом, получив в тринадцатом веке от Гогенштауфенов в лен приграничный с Чехией замок Хардэгг. Сейчас замок этот расположен в северо-восточной Австрии – место очень романтичное и тихое. От него простирались к северу «дикие», в средние века, «Богемские деревни». Выражение это означает в немецком и поныне «глухое место», или «что-то совершенно непонятное», поскольку Чешские земли в те времена были заселены меньше немецких даже в самой Богемии, то есть – близ Праги. Предки получали в тех неспокойных краях суровое воинское воспитание.

- Одним словом – «фронтера», - продолжала Моника. - Там царили лесные разбойники и медведи, которые до семнадцатого века оставались немалой опасностью в тех лесах. Занятно, что в девятнадцатом веке, предки по матери, вновь оказались, тогда уже в отдельном государстве – в Австрии. Прапрадед мой был разочарован в агрессивной политике Пруссии со времён Фридриха Великого, а в своём современнике Бисмарке видел лишь воплощение милитаризма. Это побудило его уйти на службу Франца-Иосифа. Но когда тот ввязался в Первую Мировую, прапрадед был весьма разочарован и в нём. Но то было на старости лет и, переехав назад в Германию, он ушёл на покой, а сын его предпочёл быть офицером Австро-Венгрии, чем служить Вильгельму II. Неудивительно, что бабушка и дедушка по матери презирали лавочника-Гитлера. Не только за его низкое происхождение, но и за опасные идеи, агрессию. Но по бабушке - матери моей мамы, я из купеческого сословия. Богаты были, потому легко и породнились с аристократами, а уж после Первой мировой это перестало быть предосудительным. Правда, в роду той бабушки было немало и учёных, как историков, философов, так и натуралистов. Как правило, в девятнадцатом столетии, старший сын шёл по стопам отца, продолжал развитие предприятия, а младший выбирал себе стезю учёного. Вы слышали понятие «швабские дети»?

– Нет… расскажи, - ответил усталый Глеб, сдерживая зевок.

- Швабскими детьми называли чернорабочих-мигрантов, которые с семнадцатого века до 1950-х годов шли из бедных районов Тиролии, прилегающих к Австрии, Швейцарии и Северной Италии в промышленную, сытую Швабию, где им давали дешёвую, изнурительную сезонную работу. В основном это были настоящие дети – не менее десяти лет и до восемнадцати. Тысячи бедолаг шли пешком через холодные перевалы, нередко заболевали воспалением лёгких. Так вот, сразу после войны, мать моя, совсем юная ещё, была потеряна от всего свершившегося: дед мой был освобождён из заключения в конце войны, насильно послан на фронт и убит в ходе высадки альянса в Нормандии. Мать отправилась в Австрию. Зов предков? Там, совершенно случайно, она встретила очень красивого юношу, который ходил уже не первый сезон в Швабию на заработки. Влюбилась без памяти. Они поженились, когда им стукнуло едва восемнадцать. Родители матери были, конечно же, не в восторге от выбора дочери. Но времена наступили уже иные и запретить ей выйти замуж они были не в силах. Они ещё не знали, что отец мой стал было боевиком Красных бригад. Правда, он вовремя опомнился под давлением моей матери, когда родился мой брат. Я стала их поздней дочерью. Кстати, отец хотел назвать меня Сабиной, но потом, по настоянию мамы, они остановились на Монике.

Моника замолчала, добавив про себя: «Кстати, если бы не обстоятельство невозможности наследования титула по женской линии, и мои родители были бы в шоке от моего выбора - русского по крови, спутника жизни, не имеющего титула. Пусть в Глебе и есть дворянская кровь, но и этого, на их взгляд, маловато… В Германии настоящие аристократы с титулами, всё ещё, весьма закрытое сообщество. На мой взгляд всё это – абсурд, если учесть, что и бабка моя, выйдя за купца, не могла дать наследнице титул…»

- Очень интересно, Моника. Не замолкай, пожалуйста, - сказал Антон.

- О своём увлечении скалолазанием я уже говорила. До особо трудных стен дело так и не дошло – силы в руках не хватает… Но есть у меня ещё одно хобби. Стрельба из лука. В нём я преуспела больше и получила несколько призов в пределах внутригерманских соревнований.

- Круто, - заметил Глеб, - ты просто нашпигована неожиданными талантами!

- Только с луком и отдыхаю душой. Работа у меня скучная. Одно слово – «рекламный агент»… Сидишь весь день в конторе за компьютером и телефоном… Поэтому-то я и решилась бросить работу на некоторое время. С моим опытом найти новую будет не так трудно… Луки высшего качества в наше время делаются из высокомодульного углепластика с кевларовой оболочкой при вакуумной камере. Наконечники стрел имеют стальные, или вольфрамовые сердечники, посаженные на дюралевые, что необязательно, древки.

«Завидную подружку подыскал себе брат – красавица… Диана-лучница, - подумал Антон. – Похоже на то, что мне придётся спать только внизу, в салоне, а они будут на крыше, в палатке… Но, в конце концов, старший же брат и мне подобает ЖДАТЬ свой черёд. Зато у меня будет жена русская, то есть – в согласии с семейной традицией. Впрочем… ведь согласия её я не получил. Как-то уж больно отчуждённо она себя ведёт… Да, избранница брата – Афродита: высокая почти как мы с братом, на лицо пригожа. Ну и что? Немка Глеба красива, да, но немкой и останется. Да и Глеб у неё отнюдь не первый… Зато Софья Корнеевна… Да без неё я жить не смогу! Не станет её, так это всё равно, что мне голову отсекут. Любовь земная и великое благо, и наказание, крест, который несёшь долго, а то и всю жизнь. Жену, Богом данную, надо любить по завету Христа: как самого себя. Предпочтительно без надрыва, но ровно. Тогда и сам брак, и чувства былые скорее уцелеют. А как она страстно молилась, когда я впервые увидел её в храме! Милая Софья! Нет, за внешней холодностью, в этой девушке, непременно, кроется горячее сердце».

- Похоже, что мы полностью оторвались и они нас уже не найдут, - сказал Глеб. – Пора бы и поспать, а то, не ровен час, можно и заснуть за рулём. Останавливаемся в очередном мотеле! Устанавливать палатку уже сил нет. Не разоримся.

Провинциальный мексиканский мотель оказался малоприятным местом, смердящим синтетическими моющими средствами донельзя. Пришлось сразу распахнуть окно, но из него пахнуло кухней, располагающейся этажом ниже. К тому же, опасно было зажигать в номере свет – могли налететь комары, а сеток на окнах не было. Было впечатление, что все стены пластиковые и воняют сами по себе. Во всяком случае, в душевой вместо кафеля имелись тонкие пластиковые стенки. Было слышно, что делает сосед в его санузле – каждое его движение. В семейном гостиничном номере было две узкие детские кровати и одна двухместная. Антон сразу же поспешил лечь на детскую кровать в дальнем углу. Моника, будто это было в порядке вещей, улеглась на двуспальную, а когда Глеб, несколько неуверенно, начал поправлять простыни на второй детской кровати, позвала его к себе тоном, не терпящим возражений, мол, довольно играть в стыдливость.

- До столицы остаётся дня четыре такой гонки, если дороги не улучшатся, – сказал бодрым тоном Антон, усаживаясь на шофёрское место.

- Не суть. Главное, чтобы на горизонте не появился красный «форд», - заметила Моника.

Полдня ехали спокойно и быстро до остановки на обед в харчевне некоего города-призрака, в котором улицы были пусты, церковь выглядела заброшенной и даже спросить верность направления было не у кого. Хозяин едальни, он же и официант, был немногословен, словно запуган кем-то. Он сказал, что не может подсказать дорогу в столицу. Это звучало совершенно нелепо, но приходилось со всем мириться. Перекусили недоваренными чёрными бобами с рисом, выпили пластмассовую кружку бездушного кофесито – очень слабого кофе не первой свежести. Монике показалось, что вкус кофе слегка отдаёт пластмассой. Зной требовал небольшой сиесты и все трое лениво развалились в парусиновых креслах. Отключившись на пять минут, Глеб вдруг услышал незнакомый мужской голос в кухне. Говорили приглушённо, казалось, что не хотели, чтобы единственные посетители их услышали. Охотин насторожил слух, но слабая практика в испанском не позволяло следовать беглому разговору. Наконец, Глеб решил не придавать этому значения и вздремнул ещё минут пять. Вскоре все трое вновь завели машину и, подняв облако пыли, рванули к юго-востоку. Когда они подъехали к окраине почти вымершего городка-призрака, на неожиданном повороте, где они вынуждены были резко затормозить, их джип чуть было не вписался в, установленный поперёк узкой дороги, увесистый чёрный пикап. Из скудной тени, отбрасываемой автомобилем, к ним шагнули двое метисов, поигрывающих револьверами:

- Эй, гринго, вылезайте лучше по-хорошему. Так будет лучше для всех нас. Мы не хотим крови, а только ваши деньги и автомобиль.

- По-моему, эти ребята не имеют отношения к тем из красного авто, - невозмутимо проговорил Глеб, несколько рисуясь перед своей подругой.

- Мне кажется, что это не имеет сейчас решающего значения, - сказала на это Моника.

- Думаю, что нам придётся выйти из машины, иначе нас пристрелят в любом случае, - озвучил свою мысль Антон.

- Ты прав, брат. Мы ничего не можем поделать против огнестрельного оружия.

Все трое начали медленно, неохотно выбираться из машины на палящее солнце.

- Поживее, пожалуйста! – крикнул тот же малорослый тип, что постарше, своим скрипучим голосом.

- Я наслышана, что они здесь и грабят с использованием вежливых слов, не то, что в сытых странах, - заметила Моника.

Внезапно раздался скрип тормозов и густое облако пыли накрыло всех присутствующих. Глеб тут же надавил на плечо Моники, чтобы потянуть её за собой, падая, перекатиться за укрытие в виде колёс их джипа. Антон совершил то же движение, но Моника вдруг ринулась к задней двери и выхватила какой-то предмет, лежащий за сидением на полу. Братья заметили, что в них чуть было не врезался знакомый красный автомобиль. В тот момент, когда оба гангстера выскочили из машины с пистолетами в руках, мексиканцы начали прицельно палить в них, думая, что это защитники их жертв, или конкуренты. Поскольку облако пыли немного развеялось, гангстеры представляли собой лёгкую мишень. Громилы никак не ожидали такого поворота и оба «героически пали, защищая интересы мистера Хоумера», как отметил потом Глеб. Трое путешественников засели за колесами своего джипа в пыли, ожидая, что убийцы вот-вот доберутся и до них. Но тут братья заметили, что Моника готовит к стрельбе свой лук. Когда она успела собрать его из разобранных деталей, Охотины и не заметили, но было очевидно, что Моника оказалась на высоте.

- Послушай, не безопаснее ли нам сдаться, отдать деньги и машину. Ну что ты сможешь сделать с луком против двух револьверов? А стрелять они, похоже, умеют, – спросил Глеб.

- От чего же? – удивилась Моника. – Во-первых, они палили нещадно и разрядили свои пистолеты почти полностью. Во-вторых, я не намерена оказаться в плену у похотливых мексикашек.

- В чём я уверен, что они не перезаряжали оружие. Возможно, что у них нет больше патронов, - заметил Антон.

- Эй, грингос, вылезайте оттуда! Женщин мы не трогаем. У нас не воюют с мухер (женщиной), - смакуя слово «мухер», продолжал разговорчивый старший, а молодой невозмутимо молчал, поигрывая револьвером. – Но, если вы продолжите дурить, то мы за себя не ручаемся, - далее он употребил какие-то витиеватые выражения, которые не понял никто из троих грингос.

Старший начал целится в зад Антона, выглядывающий из-за колеса и Глеб, набрав полную пригоршню серой дорожной пыли, с порывом ветра бросил его вверх, чем спас, возможно, брата от ранения. Мексиканец выстрелил, но промазал. Тут Моника заметила, что он нажал на спуск ещё раз, но патронов в его барабане не осталось. Тогда она резко вскочила в полный рост и изогнулась дугой, как и древко её лука. Стрела с наконечником, снабжённым вольфрамовым сердечником, была пущена виртуозно и угодила прямо в грудь младшего бандита, который, скорее всего, имел ещё патроны. После этого Моника уже спокойно вынула из колчана очередную стрелу и навела её в мексиканца с пустым барабаном. Тот бросил револьвер на землю, показывая всем своим видом, что не намерен сопротивляться. Охотины кинулись к бандитам, отняли их оружие, обшарили убитого, найдя у него в кармане ещё несколько не стрелянных гильз. Старший бандит добровольно отдал свой скудный запас патронов, извлекая их из кармана, и, в силу своей логики, добавил немного измятых грязных песо.

- Убери. Оставь себе на пульке, чтобы помянуть своего дружка, - Глеб бросил ему деньги в физиономию. – А сейчас спрячь труп твоего напарника подальше. Ведь тебе тоже не хочется иметь дело с властями. Унеси и тела двух грингос.

- Нам надо сматываться, покуда здесь не появилась полиция, - разумно заметил Антон.

Вскоре все трое мчались дальше на юго-восток, словно ничего и не произошло, разве что одежда пропылилась излишне. Моника, подавляя свою растерянность и нервное возбуждение, принялась рассказывать о каком-то японском эпосе, повествующем о средневековом лучнике, вообразившем, что ему всё дозволено, в том числе и охота на людей. При этом читатель проникается симпатией к стрелку и его философии охотника за двуногими.

- Ты хочешь себя сравнить с тем эпическим стрелком? – спросил Глеб.

- Да. Вспоминаю его изыски и оправдываю пролитую мною кровь: ведь мы защищались, - произнесла она напряжённо.

- Не бери в голову. Всё прошло гладко и никакого греха ты не совершила по современным меркам. Это лишь глубоко верующие христиане, или буддисты должны были потом годами замаливать грех смертоубийства. Ты же не их их числа?

- К моему счастью, нет, но я пролила кровь человека впервые в жизни и мне не по себе… Неужели не понятно?

- Всё понятно, но постарайся не думать об этом, - посоветовал Глеб.

- А ты убивал когда-нибудь? Думаю, что нет.

- Нет, человека никогда. Разве что на охоте немного птиц стрелял давно, да и то не любил и такого кровопролития. Рыбу ловил когда-то…

- Так, пойми же моё состояние. Ведь этот человек, наверняка, получше того же Хоумера. От нищеты и промышляет на большой дороге.

- Мы тебя понимаем, да, Антон?

- Конечно, но лучше всего постараться выкинуть всё из головы, - сказал Охотин-младший, подумав, что Моника, несмотря на шок, всё же попросила Глеба вынуть из тела убитого дорогостоящую, прекрасно сбалансированную стрелу из армированного пластика с нетупящимся, баллистически уравновешенным, наконечником.

На подступах к столице возникли затяжные пробки, и они делали в среднем, от силы, двадцать километров в час.

- Дьявол! – воскликнул Глеб. – Не лучше ли нам объехать этот двадцатимиллионный муравейник, покуда совсем не застряли? Что мы в нём забыли?

- Ну уж нет. Мне опротивело трястись в машине, не видя почти ничего, а в Мехико полон достопримечательностями, - сказала Моника и Глебу не чем было возразить.

Вдали маячил небоскрёб с телевышкой на крыше, а поток автомобилей выматывал силы водителя, которым был сейчас Глеб. Полицейские в старомодной, чопорного вида униформе блестели, ослепительно начищенными, штиблетами. Моника усердно ковырялась в своём путеводителе, рыскала по карте и, наконец, посоветовала остановить джип на платной стоянке не доезжая центра, где передвигаться по улицам ещё утомительнее. Дальше они шли пешком, намереваясь отыскать гостиницу, выбранную Моникой. Миновали огромный театр с элементами стиля модерн. Очень колоритный старичок-фотограф упорно искал необычный ракурс, чтобы запечатлеть помпезное здание камерой на массивной треноге. Рядом возник музицирующий индеец в наряде древнего ацтека. Студенты в масках, напоминающих ку-клукс-клан собирали пожертвования на вечеринку. За приятным сквером показалась эдакая пизанская, покосившаяся церковь. Нищие побирались чинно по-латиноамерикански, с чопорными лицами. Рыночная улица, наводнённая китайским ширпотребом, выматывала толпой, не дававшей продвигаться достаточно быстро. В это время Монике приспичило в сортир, и она без комплексов начала расспрашивать встречных. Никто не мог ответить. Наконец, какая-то пожилая дама сделала ей знак и провела в платный нужник для публики, расположенный в частной квартире. Охотины, поджидая Монику внизу, созерцали кусты, буйно разросшиеся на старых крышах и стенах. Судя по отзыву Моники, цена для гринго оказалась немалой даже для Берлина. Спустя почти час, они добрели до выбранного Моникой приюта: дешёвого хостела в самом центре чудовищного мегаполиса – за соборной площадью. Громоздкое здание, богато украшенного, кафедрального собора было в каких-то трёх минутах ходьбы от их приюта. В хостелах такого типа собирались все странствующие студенты со всей Европы, Штатов и Канады. В нём было шумно, номера бывали на четыре- шесть человек с двуярусными койками, но зато дёшево и, обычно, здесь царила атмосфера бродяжничества и добрососедства. Пришлось поселиться в самом многоместном, переполненном номере, ибо ушлые студенты бронировали места получше через интернет. Расположение комнаты было, наверное, худшим во всём заведении - рядом с лестницей и хлопающими дверями в общий сортир. Мыло вновь прибывшим не дали, но и в клозетах его не оказалось.

- Бардак! – ворчал Глеб. – Знал бы, прихватил бы наше мыло из джипа!

- Тебе не угодишь, - обиделась Моника, - уж что поделать: богадельня для молодежи, зато - дешево.

Перед сном прогулялись по окрестностям с интересными эклектичными зданиями, фасады которых нередко украшены затейливыми изразцами. Отужинали в приятном ресторанчике с звучным названием «Сангрэ де торо» (кровь быка). Стены заведения украшали изразцы конца девятнадцатого века, изображавшие сцены из монастырской жизни. Между столов бродили мариачос - певцы с гитарами и мандолинами в традиционных одеждах, рассчитывающие на чаевые. Вернулись в хостел. Оказалось, что близ их номера имеется биллиард и молодёжь там режется, скорее всего, до поздней ночи. Расставленные по скрипучему коридору горшки с кактусами, на удивление неплохо себя чувствующие в полумраке, давно превратили в пепельницы, несмотря на запрещающие надписи. Всем троим хотелось спать, и они поспешили в свой номер. Едва они улеглись, как народ, видимо после вечеринки, попёр толпою в сортир и с его стороны, сквозь плохо закрывающуюся дверь, потянуло скверным душком. Когда все трое заснули, а их троих соседей всё ещё не было в номере, толпа юнцов с воплями возвращалась из бара. Охотины и Моника были разбужены весьма бесцеремонным образом. Антон глянул на часы – было за полночь. Шествие по скрипучему коридору продолжалось, смех и крики становились всё громче. Судя по репликам, преобладали англоязычные парни. Тогда Антон пророкотал басом не совсем цензурную тираду и, галдёж, на удивление, стал затихать.

- Браво, Антон! – рассмеялась Моника.

- Рад, что ты уже можешь вновь смеяться, - заметил Глеб.

Но, как только они вновь смогли уснуть, в комнату ввалились трое их соседей, которые были не слишком трезвыми и вели себя вызывающе шумно. Антон повторил свою речь, лишь слегка изменив и смягчив её:

- Слепые что-ли?

- А в чём дело, собственно говоря? Чего надо? – огрызнулся самый здоровенный из парней с чисто британским акцентом.

- Вы, сучьи дети, включили свет, хотя здесь весьма светло, не думая, что кто-то может уже спать. Но, если вам так нужен этот свет, то разве теперь не видно, что здесь спящие? Орать тоже необходимо?

- И чего ты хочешь? – озлобился сосед.

- Как можно говорить с такими ублюдками по-человечески? Добрых слов такие не понимают, - пророкотал Антон.

- Вставай, умник, поговорим с тобой по-мужски, - наглым тоном бросил здоровяк.

- Ладно, остынь, Филби, мы не правы, - охладил его пыл старший парень.

- Нечего спускать хамство в наш адрес, Клифф. Филби прав, - сказал третий.

- Орать надо меньше, как и пить, Гринлиф. Укладывайся, да отсыпайся, придурок, - говорил старший.

- Только такие аргументы подобная публика понимает, - заметил Глеб. – Молодец, Антон.

- Прошу прощения, Моника, за простоту выражений. Впрочем, эта компания вполне заслужила все эти слова, - сказал Охотин-младший.

- Пустое. В английском грань между цензурными и нецензурными словами несколько размыта, - отозвалась Моника. – Но не зря среди немцев бытует мнение, что студенты-англичане пьют и шумят гораздо больше других.

Вскоре все мирно улеглись и захрапели. Утром Моника разбудила братьев довольно рано. Трое неряшливых, потных соседей отсыпались после попойки. Они не услышали, как трое соседей встали и тихо покинули номер. Перед уходом Антон пнул ногой туфли каждого из спящих поглубже под кровать.

Завтрак, входящий в цену хостела, был в душном набитом помещении и оказался уж очень нехитрым - белые хлебцы, оладьи, масло, джем, омлет, бананы, чай и кофесито. Добротный кофе по-европейски здесь было найти не так просто. После еды Моника сводила братьев в правительственный дворец, где были фрески скандально известного Диего Риберы, мужа не менее знаменитой Фриды Кало. Оба увлекались марксизмом в начале века и, когда в Мексике произошли либеральные реформы, Диего позволили расписать стены внутреннего двора дворца фресками по своему вкусу. Он отразил «райские» сцены из жизни вольных ацтеков, всю историю колонизации, войны за независимость, наконец, головы Маркса, Энгельса, Ленина и огромного Троцкого над всеми, указующего в светлое будущее, совсем в духе советской монументальной живописи. Потом прошли мимо руин былого Теночтитлана - столицы ацтеков, где сохранились лишь фундаменты их пирамид. Там местные шаманы в доколонизационных одеяниях, не бесплатно, давали медицинские и гороскопические советы. На улицах повсюду сновали торговцы снедью, на углях аппетитно жарилась кукуруза, пеклись лепёшки из маисовой муки - тортийас. Охотины удивились тому факту, что они не имели ничего общего с испанскими тортильями.