Исповедь ворона Королевской горы

Чувствовалось, как год от года меняется энергетика нашего города, точнее говоря, человечьей стаи, что его населяет. Что‑то однажды пошло не так. Несмотря на кажущееся спокойствие и относительное благополучие, в воздухе появилась неуютная напряжённость и необъяснимая тревога. Особенно сильно это ощущалось во время каких‑то празднеств, торжеств, непременно сопровождаемых чеканным шагом по булыжнику и оголтелым грохотом маршей. Нездоровый восторг охватывал город. Когда дня не хватало, то продолжением торжеств становились факельные шествия. Огненные языки ползли по ночным улицам и площадям, облизывали дома, тротуары, лица людей. Чему радовались или восхищались горожане, мы не понимали. Но во всей этой веселухе чудилось нечто жутковатое, первобытно‑звериное, то, что следовало бы удерживать на парфорсе всякий раз, когда это пыталось вспениться и продемонстрировать оскал. Где нам – птицам было понять глубинную сущность человеческой природы! Поразмыс-лив на досуге, я пришёл к выводу, что отсутствие крыльев явно не прибавляет ума. Эти бескрылые двуногие существа, похоже, сами плохо представляют, что могут вытворить в следующее мгновение. Тем более, непонятным и не логичным становится их способность

37 ныне жилой дом

38 ул. Черепичная

влиять на всё и вся. Маниакальное стремление над всем главенство-вать, подчинять себе всех, в том числе, подобных – незамысловатый путь к вырождению вида.

По‑настоящему переломный момент произошёл в ночь на десятое ноября тридцать восьмого, когда в ночном небе над городом вспыхнуло рукотворное зарево. Перезвон «хрустальной ночи», прокатившийся по всей Германии, долетел и до Кёнигсберга. Беснующаяся толпа идейно‑агрессивных идиотов подожгла синагогу и разорила еврейский приют на острове Ломзе 39 ».

* * *

Лакированный Мерседес‑Бенц уверенно вписывался в зигзаги ночной дороги, двигаясь в сторону Кранца 40. На мягкой коже заднего сиденья расположились двое мужчин в штатском. Толстое стекло надёжно изолировало пассажирский салон от водителя.

–

Рихард, за те два года, что мы не

виделись,

ты

стал

ещё упрямей и несносней. Не будь ты моим старшим братом, я бы тебя отшлёпал. Не ухмыляйся. Скажи, долго ещё ты собираешься торчать

в этой дыре?

–

Ты

циник,

Дитмар.

Ну,

в

самом

деле,

имей

хотя

бы

уважение к тому месту, где родился. Кёнигсберг, конечно, не Берлин, и вряд ли ты сделал бы здесь такую блестящую карьеру, но…

–

Рихард, дорогой мой! Ты со своим умом и способностями занимаешься бесполезными изысканиями в то время, когда мог бы внести реальный вклад в то, что действительно важно и значимо именно сейчас! И дивиденды не заставили бы себя долго ждать. А попутно занимался бы своей «детской» писаниной. Прости за прямоту.

Мужчина средних лет с благородными чертами лица снисходительно улыбнулся и смерил проницательным взглядом собеседника.

–

Мероприятие, на которое мы сейчас едем, а, проще сказать… оккультное

сборище,

и

есть

то

самое

важное

и

значимое?

Нет,

Дитмар, я старый книжный червь и участвую в этом только по твоей настоя-тельной просьбе. Хотя и сейчас совершенно не понимаю, для чего мне это нужно. К тому же для тебя не секрет, что я никогда не разделял твоих взглядов и до сих пор считаю, что процессы, которые сейчас происходят

в

Германии,

да

и

не

только

в

ней,

опасны

и

отдают

каким‑то сатанизмом. Прости и ты меня за прямоту.

–

Главное, чтобы ты свои близорукие убеждения не выставлял напоказ и не распространял дальше своих мозгов. Не играй с огнём.

39 район ул. Октябрьской

40 г. Зеленоградск

Дитмар Вернер уже давно прилагал усилия, чтобы вытащить старшего брата в столицу, где имел планы использовать его опыт, знания и талант писателя.

–

Пойми, Рихард, на дворе тридцать девятый год! Ты не можешь не

знать,

не

понимать,

что

грядут

оглушительные

перемены

для

Германии и для всего мира! Выбор есть. Либо ты участвуешь в этих переме-нах на стороне сильных, либо… Рихард, сегодня нельзя быть слабым

и незрячим. Ты знаешь, что я никогда не бросаю слов на ветер. У меня есть для тебя один убедительный аргумент. Надеюсь, у тебя хватит мудрости, чтобы не отвергнуть очевидное и оценить мои старания, дорогой мой брат. После того, как там всё закончится, я представлю тебя самому рейхсфюреру.

Автомобиль тем временем сбавил ход, подъезжая к повороту на Рудау 41. Свет фар скользнул по окнам одиноко стоящего дома, заиграл на матовом глянце брусчатки и неожиданно упёрся в борт военного грузовика. Две тёмные фигуры выросли перед Мерседесом, точно из‑под земли. После того, как Дитмар Вернер предъявил удостоверение оберфюрера СС, фигуры снова растворились во мраке, а грузовик по-пятился, освобождая дорогу. Ехать до пункта назначения оставалось совсем недолго. В багажнике машины послышалась возня и гортанные звуки, принадлежащие какому‑то существу. Мужчины прервали серьёзную беседу.

–

Беспокоится, – заметил оберфюрер, кивая в сторону источника

звуков.

–

Если бы тебя везли на заклание, и ты бы беспокоился, – заметил Рихард.

–

Скажи, кто придумал этот варварский, нелепый ритуал? Кому

это

нужно?

Неужели

ты

всерьёз

веришь

в

смысл

этой

дикости?

И даже сам…

–

Знаешь, когда племя молит богов о дожде во время засухи, со-вершая ритуалы и жертвоприношения, это нормально. Дождь пойдёт тогда, когда ему надлежит пойти, но племя – это общность, которая надеется на своих шаманов, и шаманы обеспечивают им веру, созида-тельно направленный вектор устремлений и создают единство. И тут хороши любые средства. Рудау, как ты знаешь, место интересное. Оно любопытно не только с исторической точки зрения. Ты сам когда‑то рассказывал мне, что Король Оттокар в тринадцатом веке взял штурмом и разрушил прусскую крепость, что находилась на холме в Рудау. Позже там был построен орденский замок. Никому тогда не было дела до ритуалов самбийских язычников. Пройдя через подвалы и тоннели бывшего замка, попадаешь в древнее помещение, которое использо-валось

пруссами

для

таинств.

Обычно

пруссы

предпочитали

этим

за-

41 посёлок Мельниково

ниматься на свежем воздухе, где‑нибудь на поляне возле дубов. Есть основание полагать, что в том месте сходятся некие энергетические потоки, которыми можно управлять посредством ритуалов. По задумке, этому мы сегодня и станем свидетелями.

–

О, Господи! А всё же… жаль его, – Рихард кивнул в сторону багажника, – Тот ещё экземпляр. Если бы я знал заранее истинный смысл

того,

что

будет,

отпустил

бы

его

на

все

четыре

стороны.

Дикость. Интересно, а если бы он вдруг заболел внезапно, исчез, околел?

–

Не

волнуйся.

Его

место

занял

бы

другой,

какая

разница.

Возле самого Рудау Мерседес ещё раз остановили люди в штатском, и снова удостоверение оказало свою магическую силу. В небольшом дворе возле кирхи плотно друг к другу прижались несколько автомобилей. Освещение вокруг было намеренно тусклым, а едва различимые силуэты охранников, похожие на безмолвные тени, вносили в ситуацию таинственные нотки. Два человека, облачённые в одинаковые тёмные плащи, находились непосредственно возле дверей кирхи и напоминали воинственных близнецов. Несмотря на достаточное количество народа, соблюдалась полнейшая тишина. Разговаривали тихо, отрывисто, распоряжения так же отдавались бесшумно. Местные жители неприметного местечка, которые сейчас видели сны, чрезвычайно поразились, если бы узнали, какие события творятся у них под носом и какие значимые фигуры в них участвуют.

Некто, маячивший у входа, то и дело глядел на часы. Через несколько минут послышался звук моторов и вскоре два автомобиля подкатили вплотную к двери кирхи. «Воинственные близнецы», как по команде, вытянулись во фронт. Дитмар слегка толкнул старшего брата в бок и многозначительно кивнул. Это означало, что прибыли главные участники мероприятия. Из авто вышли несколько человек и быстро скрылись за дверью. Следом прошмыгнула ещё одна группа людей. Впотьмах невозможно было разглядеть лиц, но, вполне возможно, что среди них была женщина.

–

Теперь

будем

ждать,

–

сказал Дитмар.

–

Наш герой

должен

явить

ся на сцену в своё время.

Прошло минут сорок, прежде чем из двери выглянул распоряди-тель и сделал знак.

–

Идём,

–

скомандовал

брату

оберфюрер.

Из багажника извлекли большую куполообразную клетку, покры-тую непрозрачной тканью.

Внутренность кирхи освещали две тусклые лампады. Неуютный густой полумрак впитал в себя свечной дым и какой‑то тяжёлый под-вальный запах. Рихард и его брат с клеткой в руках быстрым шагом проследовали ближе к алтарю, где возле стены находился небольшой

лаз, ведущий в подземелье. Сразу стал понятен источник неприятного запаха. Из провала в полу тянуло холодом и сыростью. Они спустились вниз по крутым ступеням и оказались в узком тоннеле, где их ожидали два человека с факелами. Рихард внутренне ухмыльнулся, подметив, что для полноты ощущений не хватает рыцарей в доспехах.

Тоннель извивался и уходил всё ниже. Местами спуск был настолько крут, что приходилось хвататься руками за холодные, замшелые стены, чтобы не поскользнуться на влажных плитах пола. Наконец те, кто освещал факелами путь, остановились и пропустили братьев вперёд.

В небольшом помещении, практически круглой формы, находилось человек пятнадцать. Света факелов вполне хватало, чтобы разглядеть обстановку и присутствующих людей. Удивительно, но на древних стенах ритуальной комнаты сохранились вполне различимые изображения и тайные знаки. В потолке зияло отверстие, дым от факелов всасывало в него точно пылесосом. Естественная вентиляция работала отменно. В середине залы возвышалась небольшая, гладкая плита, о назначении которой догадаться было несложно. Воображение невольно рисовало картины кровожадных сборищ давних времен и проецировало их в настоящее время и место. Оставалось лишь гадать, сколько крови когда‑то пролилось на эту отшлифованную гранитную плиту и застыло чёрными потеками на её боках.

Рихард стал бегло ощупывать взглядом лица собравшихся людей, пока не нашёл кого искал. Гиммлер стоял по левую сторону от входа в каких‑то семи шагах от него. Рейсхфюрер неотрывно, сосредоточенно смотрел на жертвенный камень. Лицо его было неподвижно и спокойно, казалось, что он пребывает в трансе. Огонь плясал на кругляшках пенсне, за которым спрятался прищуренный холодный взгляд. Рихард медленно отвёл глаза и почувствовал, как что‑то ледя-ное и отвратительно‑неприятное пробежало колючими лапками вдоль позвоночника вниз. Он поднял глаза к закопчённому потолку, мысленно выругался в адрес брата и себя самого. Тайнодействие, даже с участием второго лица в рейхе, не только не прибавило восторженности, но вызвало желание немедленно покинуть его, не дожидаясь кульминации. Но именно для того, чтобы обеспечить кульминацию, они и притащи-лись сюда с этой чёртовой клеткой!

Только теперь Рихард обратил внимание на ветхий гобелен, который был натянут на стене позади гранитной плиты. «Быть его здесь раньше, явно, не могло, – подумал он. – Позаимствовали из какого‑нибудь музея». Изображение на гобелене точь‑в‑точь напоминало ны-нешнюю обстановку. Похожее помещение, плита в середине комнаты, какие‑то люди, жрецы в капюшонах без лиц. Недоставало лишь главных деталей… На гобелене светлым пятном на тёмном фоне стен и лю-

дей выделялась обнажённая фигура белокурой женщины, а скорее… девушки. Она находилась перед ритуальным камнем с окровавленным ножом в руке, а на плите лежала обезглавленная чёрная птица.

Тем временем, человек в тёмном балахоне приблизился к Дитма-ру, и тот молча передал ему клетку. На плите появился кованый нож с инкрустированной перламутром ручкой. Клетку водрузили на другой стороне камня. В помещении сгустилась напряжённость от ожидания развязки, которая должна была открыть собравшимся тайный смысл ритуала и возможности обретения сакральной силы. Огни на пенсне Гиммлера закружились в дьявольском хороводе. Несколько человек, что стояли впереди, расступились, и между ними протиснулась девушка. Её худощавое обнажённое тело было неестественно бледным. Она неуверенно ступала босыми ногами по холодным плитам. От со-зерцания в мрачном сыром подземелье человеческой наготы Рихард инстинктивно поёжился. Прямые жидкие волосы выше плеч, тонкие, заострённые черты лица, бледность и худоба делали её похожей на восковую куклу. «Господи! Что я здесь делаю, идиот?! – вспыхнул Рихард гневом к самому себе. Если бы не брат, он ни на миг не остался бы здесь, среди этих напыщенных психопатов! – Нет, мир определённо сходит с ума!!! И, кажется, я вместе с ним».

Девушка взяла кинжал, зажала рукоять в вытянутых ладонях и стала что‑то шептать. Было видно, как её слегка трясёт, то ли от волнения, а может, и от холода. В нужный момент «ассистент» в балахоне или, точнее сказать – жрец сдёрнул с клетки покрывало. Тотчас матовый холодный отблеск отразился от перьев крупного ворона. Птица, явно, не была в восторге от происходящего. Наклонённая вперёд шея, раскрытый клюв и растопыренные крылья говорили о решительности. Всем своим видом ворон давал понять, что победа над ним лёгкой не будет. Не без труда, но его всё же удалось вытащить из клетки. Ворон отчаянно бил мощным клювом руки в кожаных перчатках, что тянулись к нему, упирался крыльями в проволочные стены своей камеры, издавал воинственный клёкот и пытался вырваться. Новоявленный жрец в одной руке держал шнурок, который был привязан к ноге птицы, другой рукой он придавливал жертву к плите. «Восковой кукле» оставалось лишь в нужный момент отделить голову.

В тот миг, когда девушка занесла над птицей лезвие, произошло то, чего не мог ожидать никто. В напряжённой тишине, в трепетном ожидании развязки, внезапно раздался очень громкий, грубый мужской голос: «Halt, teufelin Schlampe! Gute Nacht! 42». Синюшная блондинка мигом отпрянула в сторону. Ритуальный нож выскользнул из её руки и звякнул о каменный пол. Все присутствующие замерли в полнейшем

42 Стой, чёртова шлюха! Спокойной ночи! (нем.)

оцепенении. Не было человека, который бы не ощутил в то мгновение ледяную волну страха. Одной секунды всеобщей растерянности было достаточно, чтобы говорящий ворон рванулся с плахи прочь.

Шнурок в руке жреца натянулся струной. Мощной, когтистой ла-пой ворон дотянулся до девушки и мёртвой хваткой впился в грудь. Высокой, срывающейся нотой мрачное помещение прорезал женский вопль. Жрец машинально выпустил из руки шнурок. Высвобождая когти из человеческой плоти, птица сильно ударила клювом блондинку в лицо, едва не лишив глаза. Та зажала ладонью раненое место и, неимоверно страдая, рухнула на колени перед жертвенным камнем. Из глубокой раны рассечённой брови хлынула кровь. Тайный ритуал можно было бы считать условно состоявшимся, если б внезапно палач и жертва не поменялись местами.

Когда люди опомнились, ворон хлопал крыльями под потолком и бился о стены в поисках выхода. Его не пытались ловить, так как все понимали, что тайнодействие безнадёжно сорвано. Перед тем, как пропасть в тёмном овале тоннеля, который вёл наверх, ворон совершил свой личный ритуал. Он сделал заключительный круг и щедро окропил экскрементами неразумные человеческие головы. Высокопоставленные оккультисты были растеряны и злы. В пенсне рейхсфюрера Гиммлера, заляпанного птичьим помётом, потухли огненные мистические отблески. Рихард Вернер, внутренне торжествуя, облегчённо выдохнул и едва сдержал саркастическую ухмылку, когда из темноты тоннеля гулкое зловещее эхо, похожее на хохот привидения, многократно от-разило от стен: «Dreck met Pfeffer! …mit Pfeffer! 43»

* * *

«Недоумки проклятые!!! Полудурки! Вот же, забаву себе придумали – в беззащитную птицу ножиком тыкать! Чем бы ещё в жизни таким заняться, а?! А этот, очкастый индюк, какой сволочью оказался, не ожидал! Хотя, что я тут раскудахтался, как тупая курица, сам во всём виноват. Бдительность потерял. С людьми такие послабления добром не кончаются. Покину я город! Покину! Улечу отсюда, к птичьей матери, куда клюв кажет!

И понёс же меня чёрт средь бела дня за рыбой к причалам возле двухъярусного моста! Не сиделось же мне спокойно возле гнезда. Хотелось сюрприз любимой преподнести. Преподнёс, сказать нечего. Ума не приложу, как угораздило ногами запутаться в обрывках лески? Это всё человеческая безответственность стреножила и выставила меня на всеобщее посмешище. Безумные чайки кружили над моей головой, на-

43 Гадкий медовый перец (нем.)

дрываясь в истерическом хохоте. Голуби толпились рядом и не скрывали глупого восторга от беспомощности сильного. На порядок хуже голубей оказались подросшие человеческие птенцы. Иначе бы я не оказался на следующий день на птичьем рынке возле Троммельплатц 44. Подобие клетки, наспех сплетённой из нескольких ржавых прутьев, стало местом временного пребывания. В этой неимоверной тесноте практически невозможно было пошевелиться. Травмированное крыло затекло и ныло, но более всего страдало униженное самолюбие. Оно не просто страдало, оно рвалось и вопило на весь свет, только до этого никому не было дела. Затолкали в клетку и продают, как несушку! Ничтожества!

Ближе к полудню явился какой‑то импозантный господин в чёрной шляпе и долго рассматривал меня, словно потенциальное жаркое. Herr, вы обратили бы лучше внимание на гуся, что на двадцать шагов левее. Этому, заплывшему жиром тупице, самое место на противне. Я‑то вам зачем?

Раздовольные мальчишки получили от мужчины несколько монет и тут же упорхнули с площади. Интересно, во что оценили меня малолетние балбесы? Эй, народ! Наро‑о‑о‑д!!! Почём нынче вороны в розницу?!

Да‑а‑а… обстановочка! Не сравнить с конурой папаши Фрица. Здесь павлинов впору разводить, а не пленённых воронов. Вот так, по воле судьбы или идиотских обстоятельств, я оказался в шикарном человеческом гнезде на Харденбергштрассе 45. Здесь было спокойно, тихо, изысканно. В каждой вещице, в любом предмете интерьера угадывался вкус, благополучие и сдержанная роскошь. В объёмных комнатах отсутствовал тяжёлый кисловатый запах кухни, не отдавало стружкой, клеем, мускусом и котами.

Я разместился (точнее меня разместили) в гостиной возле окна с видом на палисадник. Теперь у меня была большая куполообразная клетка, питание строго по часам, словно церковная служба, внимание и уход, но по‑прежнему не было самого главного. Будь я котом или собакой, то до последних дней своих лизал бы руки хозяевам за рай-скую жизнь. Наличие крыльев многое объясняет и столь же многое не позволяет принять как благо – это сила и слабость рождённых летать. Неутолимую жажду простора, глоток свободы одомашненные зве-рушки однажды променяли на миску похлёбки и право день‑деньской дрыхнуть возле камина или у ног своих благодетелей. Этого уже не поправить никак и ничем. Jedem das seine 46… Я же за свою оплошность теперь платил наивысшую цену, которая только существует для птиц.

44 Между ул. Театральная и Ленинский проспект

45 ул. Пугачёва

46 Каждому своё (нам.)

Справедливости ради, нужно сказать, что камин здесь, правда, был шикарный, с великолепными изразцами и ажурной кованой решёткой. На широкой дубовой каминной полке уютно расположились чьи‑то благородно позеленевшие бронзовые головы «до плеч» и столь же благородно патинированные канделябры. Впрочем, все предметы интерьера гостиной не уступали камину в добротности и изяществе исполнения. Такая мебель, вероятно, передаётся по наследству, переходит от одного поколения к другому не только как память, но и, чтобы подчеркнуть стиль жизни и статус. Скажем, комод, увитый виноградом, резными вставками с амурчиками даже визуально весил столько, что сдвинуть его с места не по силам было бы и двум здоровым мужчинам. Правда, немного раздражали часы. И отнюдь не видом своим, с этим как раз было всё в порядке, а тем, что они вытворяли. Старинные напольные часы, казалось, жили своей тайной жизнью. Кроме мерного тиканья маятника, они периодически поскрипывали механическими суставами, «прокашливались» перед тем, как отбить полный час, и позволяли себе иные неожиданные выходки. Других помещений я видеть не мог, но полагаю, что и ванная комната, и спальня были на уровне. Вы, очевидно, спросите: откуда же этот пернатый может знать о таких тонкостях человеческого быта? Не утруждайте напрасно своё воображение, просто вдумайтесь, а много ли «двуногих» смогут отличить ампир от рококо?

Примерно раз в три‑четыре дня, ровно в десять часов утра, в квартиру приходила пожилая полноватая женщина. Сначала она гремела посудой на кухне и, судя по запахам, готовила еду, затем принималась за уборку в комнатах. Когда очередь доходила до столика, где стояла клетка, она распахивала настежь окно и принималась ворчать на меня, а так же на мусор, который я создавал. Ну, чем не мамаша Ирма?! Забавно. Мне это даже нравилось в какой‑то степени, на миг появлялись очень далёкие ностальгические нотки. Того и гляди сейчас раздастся родное до боли: «Dreck mit Pfeffer!» Потом она открывала дверцу, с опаской просовывала внутрь руку, чтобы вынуть старые газеты и расстелить на дно клетки новые. Я снисходительно позволял это делать, не предпринимая попыток ухватить её за палец, ничего не имея против поддержания надлежащего санитарного состояния места заточения.