- -
- 100%
- +
Лорена оказалась в одной из комнат, где, расположившись в кресле, с любопытством стала оглядываться по сторонам. Одна стена помещения представляла собой сплошной книжный стеллаж, к которому примыкал рабочий стол. Стеллаж от пола до потолка забитый книгами, пишущая машинка на столе, монитор и компьютерная клавиатура смотрелись в общем интерьере органично и предсказуемо. Комната объединяла в себе гостиную и кабинет. На полу, практически по центру, лежал средних размеров марокканский ковёр сдержанной расцветки. Традиционный орнамент ковра местами был тусклым, а где‑то и вовсе прерывался, переходя в небольшие проплешины, что указывало на его почтенный возраст. Декоративный каминный портал из пористого травертина, внутри которого стояли свечи разной высоты и диаметра, создавал иллюзорное восприятие тепла и покоя. Лорена обратила внимание на женский портрет в раме под стеклом, что стоял на полке фальшь‑камина между бронзовыми часами и статуэткой. С пожелтев-шего листа ватмана смотрела интересная женщина тридцати семи‑со-рока лет, с очень глубоким и живым взглядом. Очевидным было то, что этот портрет, выполненный карандашом и помещённый на самое видное место, очень дорог хозяину квартиры.
Многим, вероятно, случалось подмечать, что в доме, где живёт старый человек, патина времени, кажется, лежит на всём: на вещах, мебели, предметах обихода, незримо витает в воздухе. Она въедается в штукатурку стен и потолка, как табачный дым, а свет, проникающий с улицы через окна, не кажется достаточно ярким. Живо представлялось, что с минуты на минуту, темнокожая женщина прикатит коляску, в которой будет сидеть древний старик с выцветшими, слезящимися глазами и трясущейся головой, а его речь будет выхолощенной и не-связной. И если бы такое на самом деле произошло, то не вызвало бы ни малейшего удивления или разочарования. Вскоре в коридоре раздались едва слышные, неторопливые шаги. Девушка напряглась. Сердце забилось чаще, и она приказала себе: «Соберись, девочка и не трусь! Трусить уже поздно!»
Слегка опираясь на трость, в комнату вошёл Вернер. Высокий, сухощавый человек, с завидной для своего возраста осанкой. Лёгкий шерстяной костюм цвета топлёного молока и синяя, накрахмаленная рубашка ладно сидели на нём и никак не ассоциировались с образом
немощного старца. Лорена поднялась из кресла и с улыбкой сделала шаг навстречу.
–
Добрый день, господин Вернер. Меня зовут Лорена Девис. Спасибо, что нашли время и…
–
Я знаю, кто вы и как вас зовут,
–
прервал писатель краткий, заранее отрепетированный приветственный спич. – Вы не станете возражать, если мы с вами поменяемся местами? Я сяду в кресло спиной
к окну, а вы сюда.
–
Конечно,
как вам будет
удобно.
–
Говорят,
что
яркий
солнечный
свет
вреден
для
моих
глаз.
А
я
по наивности
думал,
что
мне
давно
уже
всё
полезно.
Скорее
всего,
просто завершается
цикл
моего
окончательного
превращения
в
вурдалака.
Как вы думаете?
–
поинтересовался Вернер, медленно опускаясь в кресло. Лорена никак не думала. Она чётко помнила наставление своего патрона,
что
должна
быть
готовой
к
любым
неожиданным
поворотам.
–
Надеюсь,
что
это
не
так.
Но,
на
всякий
случай,
в
сумочке
я
всегда ношу флакон со святой водой и серебряные пули.
Она сама испугалась того, что сейчас произнесла. Эта смелая фраза с претензией на юмор, как‑то неожиданно сама собой выскочила. Вернер внимательно смотрел на неё через узкие линзы очков. Смотрел изучающе. Но это был не тот подозрительный взгляд поверх очков, полный сомнений и недоверия, каким накануне её «сканировал» Дюваль. У неё отлегло от сердца, когда увидела, как опущенные вниз уголки губ писателя постепенно расходятся в сдержанной улыбке.
–
Лорена,
можно
я
буду
так
обращаться
к
вам?
Расскажите
что‑ни-будь о себе. Откуда вы родом, сколько вам лет, кто ваши родители?
–
Мне недавно исполнилось двадцать девять. Родилась в Тулузе. Мама
родом
из
Ирландии,
отец
–
американец.
Родители
развелись,
когда мне было пять лет. Отец уехал в Штаты, и я никогда его больше не видела. Мама второй раз вышла замуж. Мы переехали в Париж. С тех пор я живу здесь.
–
А
вы
сами
замужем?
–
Пока
нет.
–
Но
у
вас
наверняка
есть
отношения.
–
Отношения были и довольно долго. Но… в общем, не сложи
лось.
–
Ещё сложится. Всему своё время. Можно вас попросить об одном одолжении?
–
Разумеется.
–
Распустите,
пожалуйста,
волосы.
–
Простите…
–
Я
прошу
вас
распустить
волосы,
если
вас
не
затруднит.
«Вот и начались странности», – подумала девушка. Внемля просьбе, она отстегнула заколку и мотнула головой из стороны в сторону. Тотчас густые, тяжёлые пряди каскадами рассыпались по её плечам и груди.
Вернер расплылся в улыбке и несколько раз кивнул.
–
Да, да. Именно так. Похоже, что вы и есть та самая женщина. Девушка, у которой погожим осенним днём запутались в волосах солнечные лучики. Я не ошибся в вас.
Теперь стала очевидной рокировка с креслами. Хитрый старик намеренно посадил гостью лицом к окну, чтобы разглядеть её получше или увидеть то, в чём хотел убедиться. Лорена ощутила себя неким экс-понатом для пристального изучения. В иной ситуации это бы раздражало, но не теперь. Она по‑прежнему мало что понимала. А главное, пока не могла уловить момент, когда будет уместно перейти непосредственно к интервью.
–
Я
помню
такое
описание
из
вашего
романа.
–
Это не я придумал, – сказал Вернер, поправляя в ухе слуховой аппарат. – У вас усталый вид и покрасневшие глаза. Это ваше первое задание такого плана?
–
Да.
Это
мой
дебют,
–
улыбнулась
девушка.
–
Понимаю.
Чувствуется,
нелегко
вам
пришлось.
Ваше
начальство поставило
перед
вами
определённые
задачи,
хотя
сами
не
совсем
понимают, что можно добиться от такого ископаемого, как я, –
хрипловато рассмеялся Вернер.
Девушке показалось, что наступил момент, когда следует перейти непосредственно к цели визита, тем более что писатель сам подвёл разговор к этому. Но, не тут‑то было.
–
А что это там у вас?
–
поинтересовался мастодонт, заметив, как Лорена достаёт из сумки диктофон и какие‑то бумаги. – Не нужно. Оставьте это всё в покое. Привыкайте без подсказок выделять главное из
любого
общения.
Или,
как
говорил
Иммануил
Кант:
«Имей
мужество использовать
свой
собственный
разум».
До
него
подобную
мысль
изрёк ещё Гораций. Так что, давайте прислушиваться к советам мудрых.
В глазах Лорены появилась с трудом скрываемая растерянность. У неё отсутствовал необходимый опыт, чтобы не запаниковать. Вернер недвусмысленно давал понять, что на его территории нужно придерживаться его правил и пусть, даже если это будет истолковано как наличие странностей в столь «нежном» возрасте. Он протянул руку к журналь-ному столику, взял находившийся там колокольчик и позвонил.
–
Сейчас
попросим
Адель
сварить
нам
кофе.
У
неё
это
превосходно получается.
Когда темнокожая Адель поставила поднос с кофе и удалилась, Вернер заговорщицки подмигнул Лорене.
–
Кофе
придаёт
бодрость,
а
арманьяк
–
уверенность.
И
с
этим не поспоришь. Я попрошу вас, Лорена, подкатить к нам поближе вон ту волшебную тележку, – он кивнул в сторону мини‑бара на колёсиках.
–
Вы, как я понимаю, никуда особенно не спешите? Вот и славно. А мне торопиться некуда по определению. Будем во всём последова-
тельны.
Лорена и правда, почувствовала себя иначе после чашки кофе и глотка ароматного напитка, который постепенно разливался внутри тёплой, живительной волной. Она редко пила что‑то крепкое, но отказаться именно сейчас шансов не было.
–
Вы
любите
ромашки?
–
спросил
Вернер.
–
Я
люблю
все
цветы,
но
моя
слабость
–
ирисы.
Лорена как‑то сразу поняла, что с её стороны не должно быть никакой фальши, притворства, желания подыграть в нужный момент, искусственно казаться обтекаемой и лицеприятной, да и цели такой изначально не было. Умудрённый жизненным опытом литератор на раз‑два, моментально раскусил бы любую неискренность.
–
А как насчёт деревьев? У вас бывает желание влезть на дерево? Она не сразу ответила. Не потому, что не сумела быстро подобрать необходимые
слова.
Задумчивый
взгляд,
казалось,
говорил
о
том,
что
она на несколько секунд перенеслась в какие‑то воспоминания.
–
Помню, в детстве и, даже когда я уже была подростком, – неторопливо
начала
Лорена, – мы
часто
ездили
гулять
в
Булонский
лес к озеру. Всегда ждала этого, как какое‑то волшебство. Кем только там я
себя
не
представляла!
А
ещё
я
была
на
сто
процентов
уверена,
что
на верхушках
старых
дубов
живут
эльфы.
Жутко
хотелось
взобраться
туда и
хоть
одним
глазком
их
увидеть.
Я
думала,
что
жёлуди
падают
именно потому, что это эльфы резвятся на ветках и нарочно бросают их под ноги
прохожих.
С
годами,
конечно,
желание
влезть
на
верхушку
дерева как‑то поутихло, но… до сих пор, сознаюсь, проскакивает мысль, что насчёт эльфов я в чём‑то была права. Всё это глупо звучит, наверное. Иногда я кажусь себе странной, незрелой что ли, неполноценной. Боюсь, что и личные отношения у меня из‑за этого не клеятся. И, если честно, я этим никогда, ни с кем не делилась. Думаю, что невзирая на возраст,
нельзя
до
конца
отпускать
детские
фантазии.
Хотя
бы
потому, что в этих воспоминаниях почему‑то так много света и красок. Может быть, это только детям дано видеть мир таким нереально цветным, не знаю.
Но
эти
фантазии,
они,
как
эхо,
как
воздушный
шар
в
руке.
И
тонкая, незримая нить удерживает их где‑то рядом с тобой, как что‑то тайное, святое, согревающее. Только твоё и на всю жизнь.
На испещрённом морщинами лице Вернера появилось умиро-творённое, благостное выражение.
–
Вы абсолютно правы. И спасибо за искренность. Знаете, с годами всё сложнее жить настоящим. Но вам ещё рано об этом задумываться. Вы пробовали писать?
–
Пробовала,
–
смущённо произнесла Лорена.
–
Сначала это были коротенькие
эссе,
потом
подсела
на
сказки.
В
том
смысле,
что
пыталась их сочинять и записывать.
–
Что
в
них
было?
–
Если честно, в них была я, в той или иной ипостаси. Мои фан
тазии.
–
Можете
что‑нибудь
припомнить?
Девушка слегка опустила глаза и улыбнулась.
–
Да
многое
было.
То
представляла
себя
девчонкой,
проснувшейся рано утром. В окно влетели три маленькие феи. Я притворилась, что сплю,
а
они
рассыпали
надо
мной
золотую
пыльцу
каких‑то
сказочных цветов,
которая
навсегда
пристала
к
моим
волосам.
Вот
так
я
теперь и
живу
с
ними.
В
смысле,
с
рыжими,
то
есть,
с
золотыми
волосами. То
описывала
себя
в образе
принцессы,
с которой
то
одно
случится,
то другое. В общем, какие‑то такие девчоночьи фантазии.
–
И
вы,
конечно,
ничего,
никому
не
показывали.
–
Не показывала. Мне было неловко, не знаю… стыдно, что ли. Боялась критики и насмешек. Я и сейчас очень боюсь критики, хотя, понимаю, что она необходима.
–
Да. В том‑то и беда наша, что часто боимся испытать конфуз
там, где его не должно возникать по определению. Зато в чём‑то другом – пошлом и приземлённо‑житейском, чего действительно стоило бы опасаться, о чём было бы стыдно с кем‑то говорить… это мы запросто.
Порой
уже
не
способны
сопротивляться
фальши
и лицемерию. Ведь нужно же быть стандартными и понятными для всех. А по сути, просто боимся быть настоящими. Н‑н‑да. Простите, старика понесло. У
вас
ко
мне,
вероятно,
есть
вопросы,
но
не
знаете,
как
к ним
перейти.
Она и правда, не знала, как это сделать, так как вопросы сыпались только в её сторону.
–
Скорее,
жду
удобного
момента,
когда
это
будет
уместно.
–
Я
вас
немного
заболтал,
но
чуть
позже
вы
поймёте,
что
у
меня
на то имелись свои причины, а непросто потому, что впавший в детство дедушка
решил
поспрашивать
о
ромашках
и
деревьях.
Главный
вопрос, который вас действительно волнует, находится не в списке, а в вашей голове. Почему именно вы сидите сейчас напротив меня, а не кто‑то другой. Верно?
–
Именно
так,
признаюсь.
А
если
совсем
откровенно,
то,
как
бы я ни старалась, он всё равно всплывает поверх всего остального, более
важного.
Старик махнул рукой.
–
Нет
ничего
важнее
того,
что
волнует
и
касается
именно
вас,
дитя моё. Всё остальное – обязанность или обязательства. Видимо, у вас имеется и то и другое. А что больше вам по душе – дарить подарки
или получать?
–
Дарить, пожалуй. Это ни с чем несравнимые эмоции, когда видишь в глазах небезразличного тебе человека удивление и восторг.
–
А
если
это
совершенно
незнакомый
человек?
–
прищурился
Вер-
нер.
Девушка задумалась.
–
Даже
не
знаю,
что
ответить.
Копаюсь
в
памяти,
но
ничего
не
могу из неё выудить. Наверное, у меня в жизни не было такого опыта. Но, могу предположить, что это тоже достаточно круто.
–
Круто,
–
согласился
писатель.
–
Итак,
почему
же
вы
здесь.
Можно назвать это «случайной не случайностью». Адель как‑то принесла
с собой журнал, к которому вы имеете отношение, и забыла на этом столе. Я не любитель подобного рода чтива. Меня мало интересует светская мишура, хотя не вижу ничего крамольного, если это кому‑то нравится. Машинально открыл журнал, стал бегло просматривать, пока
под
конец
не
увидел
ваше
маленькое
фото
и
статью,
кажется, о каких‑то декоративных свинках.
–
Наверное,
статью
о
мини
пигах?
–
Может быть. Неважно. Имя
–
это первое, что бросилось в глаза. Затем внешность и ваши роскошные волосы. Я сейчас это описываю, ну прямо, как «любовь с первого взгляда», – Вернер широко улыбнулся. – А что? В истории немало таких примеров. Угораздило же
Гёте в его семьдесят два года воспылать нежными чувствами к сем-надцатилетней девушке Ульрике, которая стала его последней музой. Надеюсь,
вас
не
слишком
насторожил
такой
пример?
Ну,
я
не
Гёте и потом семидесятилетний муж в сравнении со мной – просто сопливый мальчишка, – Тут Вернер от души расхохотался. – И последний важный момент. Вы всё же принадлежите к людям пера и творче-ского склада. И пусть сегодня это статьи про свинок, а завтра… всё изменчиво, Лорена. Всё изменчиво. Не нужно торопиться занимать место в очереди за счастьем, любовью и успехом. При определённых стараниях и стремлении к праведности каждому в своё время что‑то
да перепадёт из рук Господа. Вот и мне нежданно перепала удача под самый занавес, в виде вас.
–
А причём тут я, месье Вернер? Не понимаю, – смущённо произнесла девушка.
–
Вы действительно ни при чём. И даже ваши родители, дай Бог им
здоровья
и
долгих
лет,
ни
при
чём.
Моя
жена
здесь
причём.
И
то
обещание, которое я дал ей однажды. Это она «придумала» вас и ваш образ уйму лет тому назад, когда и родителей ваших не было в помине.
* * *
Всё время находиться дома в одном лишь томительном ожидании было совершенно невыносимо. Последний звонок Рихарда всё‑таки прибавил оптимизма, ведь он двигался в её сторону, пусть и не так быстро, как бы того хотелось. К тому же, по счастью, Главный вокзал Кёнигсберга практически не пострадал, и железнодорожное сообщение по‑прежнему осуществлялось. А это означало, что запастись терпением ещё нужно на пару дней. Поэтому Эрна решила использовать время с пользой и, образно говоря, очень по‑женски. Она вымыла голову, накрутила из полотенца чалму и принялась за уборку. Отдраила и вычистила до стерильности весь дом. Заглянула с веником и тряпкой в каждый угол, за каждый предмет. Вытерла пыль со всего, на чём пыль могла осесть. Разобрала вещи и расставила предметы и книги по местам и на свой вкус. Настолько увлеклась процессом, что свою одержимость чистотой обратила даже в сторону подвального помещения, где так же навела порядок и на всякий случай оставила там пару свечей и коробок спичек.
Закончив с домашними делами, она вышла на улицу, чтобы отправиться пообедать в любимый кабачок, узнать какие‑то новости, а заодно на обратном пути пополнить запас провизии. Город постепенно пытался прийти в себя после недавнего ночного налёта. Но естественный, животный страх и психологический надлом невозможно было так быстро убрать из души и голов людей, как груды битого кирпича с улиц. Район Амалиенау, как и прилегающие к нему районы города, практически не коснулись последствия бомбардировки. Создавалось ощущение, что Кёнигсберг теперь разделён на два мира, на две проти-воположные реальности, границы между которыми проходят в пешей доступности, и люди, населяющие эти две реальности, теперь столь же различны. «Намоленный» кабачок на удивление был почти заполнен посетителями. Сюда потянулись те, кому переваривать события в одиночку или в масштабе семьи казалось занятием скучным или не совсем правильным. С некоторыми завсегдатаями Эрна перекинулась словом. Клаус был энергичен и словоохотлив. Он сейчас напоминал толстого паука, к которому, как по нитям к центру, стекались все последние новости и слухи с разной степенью достоверности и эмоционального окраса. Сам же хозяин охотно делился всем этим с посетителями, наполняя кружки пивом. Присутствовало ощущение единения и вза-
имного участия тех, кого занесло сюда в этот час. И не случайно Эрна провела там больше времени, чем предполагала.
Хотелось пораньше улечься в постель и попытаться заснуть. Про-шедшей ночью это практически не удалось, так как около десяти часов вечера снова завыли сирены и, хотя тревога оказалась ложной, ни о каком нормальном сне уже не могло быть и речи. Только в пятом часу утра наступило наконец какое‑то нервное полузабытье. Теперь же она дала себе установку, что назло всем страхам выспится сегодня, как младенец. Не хватало ещё перед Рихардом предстать с бледным лицом и красными глазами в обрамлении синюшных мешков! Заклинание подействовало. Как только голова коснулась подушки, сон быстро и с лёгкостью овладел утомлённым, перенасыщенным событиями сознанием. За окном накрапывал мелкий дождь. Густые сумерки словно плащом накрывали старинный город, постепенно погружая его в ночь вместе с тревогами, страхами и надеждами. В ту самую ночь с 29‑го на 30‑е августа 1944 года, когда привычный облик Кёнигсберга изменится до неузнаваемости, канет навсегда в прошлое, как и более четырёх тысяч его обитателей. До этого момента оставалось всего несколько часов. Это непродолжительное время Эрна будет крепко спать без снов и волнений в обнимку с плюшевым котом, которого она временно пере-селила в спальню. А в гостиной маятник старых часов «перелистывал»
минуты, как страницы из книги Бытия, приближая роковые события. Из глубокого погружения её не смогли сразу вывести ни звук си-
рен воздушной тревоги, ни первые минуты бомбардировки. Когда же Эрна наконец поняла, что происходит, над центром города небо раз-верзлось рукотворными грозами и молниями. Воздушная армада выполняла приказ, а точнее, исполняла приговор. То, что было накануне, не шло ни в какое сравнение с нынешним грохотом и интенсивностью разрывов. Всё это происходило практически без пауз, на одном дыхании. Неистовство сливалось в единый страшный гул. Эрна была готова, если не психологически, то в плане понимания того, что следует предпринять незамедлительно. Она быстро оделась, схватила сумочку с документами и деньгами, бутылку с водой и тёплый свитер Рихарда, чтобы не стучать зубами от холода в подземелье. Сбежала с лестницы вниз и вскоре оказалась в подвале. Зажгла свечи и уселась на табурет, который заранее принесла сюда. Всё повторялось снова: дрожь в теле и в душе, вибрация в стенах дома и перекрытиях, провокацион-ные мысли о затерянном среди парижских улиц своём тихом чертоге, и жуткое одиночество. Слух пытался уловить хоть какой‑то намёк на то, что этот кошмар сейчас должен закончиться, но… ни единого намёка. Казалось, что конца этому нет. Прошло примерно минут десять. Бомбёжка не прекращалась. Эрна ощутила, что ей сейчас больше все-
го в этой ситуации не хочется быть одной. Её своеобразный оберег –любимый кот остался в спальне на кровати. Возникла непреодолимая потребность обхватить его плюшевое тело и прижать к себе, словно это в мгновение ока решит всё. Она колебалась. «Я же мигом, только туда и сразу назад», – убедила себя Эрна и ринулась вверх по ступенькам. Мягкий свет от ночника падал на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Она пулей влетела в спальню, схватила за лапу кота и, как только снова побежала по ступенькам к своему убежищу, раздался такой оглушительный взрыв, что он сотряс не только дом, но и, казалось, всю землю. Всё произошло молниеносно. Она не успела ничего понять и почувствовать. Раздался треск. Какая‑то чудовищная сила молниеносно сбила её с ног и, словно невесомую пылинку, швырнула вниз.
Все эти события пронеслись перед глазами беспорядочно и стремительно. Беспомощная, выпачканная в серой пыли с ног до головы Эрна сидела возле решётки забора, глядя в одну точку. Конечно, ей необходима была помощь. Голова гудела, повреждённая рука постоянно ныла и немела. Через дорогу из соседнего трехэтажного дома вышли несколько человек. Эрна сейчас с трудом могла различить только их размытые фигуры. Они что‑то обсуждали, указывая на красивый фасад этого дома. Вероятно, на нём имелись какие‑то повреждения, а скорее всего, у фронтальной части здания взрывной волной выбило стёкла. Определённо, эти люди были жильцами дома, которому настолько повезло, что речь шла только о том, где теперь найти стёкла и стекольщи-ка. Почему они не замечают её? Нужно позвать. Она собралась с силами и уже было напрягла связки, как вдруг возле пожарного гидранта, который продолжал по‑прежнему фонтанировать, появилось нечто такое, на чём она невольно остановила замутнённый взгляд. Большая чёрная птица, перепачканная в пыли, как и она сама, боковыми прыж-ками приблизилась к источнику воды. Одно крыло у птицы явно было повреждено, так как неплотно прилегало к туловищу, и краем свисало почти до земли. Это был крупный ворон, оказавшийся здесь неизвестно какими судьбами. В его внезапном появлении было нечто символичное, какое‑то жутковатое знамение. Не обращая внимания на женщину, находящуюся в непосредственной близости, пернатый стал утолять жажду, подставляя себя под водяные брызги. Постепенно, он принял свой естественный вид, смыв с себя грязь, а перья его вновь обрели характерный матовый отблеск. Ворон отряхнулся, как это делают все птицы, слегка растопырив крылья, сделал два полупрыжка в сторону Эрны, повернувшись к ней боком, словно разглядывая в упор. «Dreck mit Pfeffer! …mit Pfeffer!!!», – громко и отчётливо прозвучал грубова-тый мужской голос, после чего он произвёл (теперь уже на птичьем языке) глухой гортанный звук. Оттолкнувшись от мостовой, медленно