- -
- 100%
- +
и тяжело стал взлетать, поднимаясь всё выше и выше над черепичными скатами крыш. Со стороны могло показаться, что бедная женщина сейчас видела не птицу, а ангела смерти, который спустился к ней, чтобы убедиться, мол, не пора ли ещё? Эрна сделала слабый жест рукой, словно отгоняя от себя химеру, запрокинула голову и лишилась сознания.
* * *
«Выброшу‑ка я из гнезда этот бессмысленный осколок вместе с отражением в нём. Отвратительно смотреть. Кр‑р‑р… Кр‑р‑р‑р! И без этой зеркальной изжоги знаю, что жалок, омерзителен. Так, всё это ненужное барахло – вниз! Что у меня тут ещё? Пуговицы, глянцевые обёртки, серёжка с поддельным бриллиантом. Всю эту дешёвку –к чертям вниз! Там подберут. «Чё‑е‑рный во‑о‑рон, что‑о ты въё…» До чего же я долетался, а?! От меня прежнего ничего не осталось. Курам на смех. Кр‑р‑р‑р! Устал я, братцы, безмерно. «А‑а над мое‑е‑ю голово‑о‑ой». Чувствую себя… Да, препаршиво чувствую, чего там говорить! Мухи перед глазами роятся, круги разноцветные, облака вверх тормашками плывут. Куда уж дальше‑то? Не иначе, помираю, братцы. Едрит твою… А что в том удивительного? Наш брат, в крайнем случае, лет шестьдесят‑семьдесят живёт, я же девятый десяток добиваю. Ха! Пора, стало быть. Наверное, скоро отойду. Dreck mit Pfeffer! Кр‑р‑рух!
…mit Pfeffer! Хватки в когтях не чувствую, лапы онемели. Того гляди, к вечеру навернусь с этого дуба клювом в песочницу. Окоченело, недвижно пролежу ночь подле грибка на детской площадке, а утром дворничиха закинет меня в пластиковый мешок вместе с мусором и листвой, да поворчит ещё, мол, ничего себе, вороньё отожралось! Невежды. Скверно, братцы. «Иль добы‑ы чу‑у себе ча‑а‑аешь…» Неужели вот так всё и закончится?! Эй, полюбуйтесь! Гляньте же на меня, граждане обыватели! Вот он я, весь перед вами, в полнейшем упадке. И раз уж вы покинули свои бетонные гнёзда, несётесь куда‑то, волочёте за собой своих орущих птенцов, удостойте толикой внимания, умирающего старожила этого города! Эй! Какое право имеете не замечать? Не слышать?! Че‑ло‑ве‑ки!!! Кр‑р‑р‑р!!!».
–
Мам…
Мама,
смотри,
какая
большая
ворона
сидит.
–
Ты
сама,
как
ворона,
мы
уже
в
садик
с
тобой
опоздали.
Шевелись быстрее! И не ворона это, а грач.
«Ну вот, здрас‑с‑с‑те… Viele danke! Грачи прилетели, встречайте! Кр‑р‑рух! Дура вы, мамаша. И птенца своего ничему путному, кроме невежества, не научите. Обозвать ворона грачом!!! Да известно ли тебе, человечьей самке, что у меня размах крыльев полтора метра?! И вешу я на голодный желудок кило шестьсот! Это вам как? Кр‑р‑р.
«Кр‑р‑расная книга» прямо о том и говорит. Чему вас только учили на природоведении? Corvus corax – отряд воробьинообразных. Лишить бы глаза того, кто присовокупил меня к этому клоповьему отродью! Чего ж себя‑то поленились отнести к подвиду: «Примат Твердолобый»? А‑а‑а… пустое всё. «Чё‑ёрный во‑о рон, я‑я не тво‑о‑ой». Нет, нет… раз уж перестали в клюв узнавать, пора помирать, довольно строгать крыльями седое Кёнигсбергское небо! Сколько же раз приходилось умирающим тварям в глаза смотреть, а в себя боязно. Противоесте-ственно как‑то. Да‑а, вовремя я зеркальный осколок выкинул. И чёрт с ним! Что же это получается, теперь, по всем канонам передо мною должна вся жизнь промелькнуть? Неужто вся?! О‑о‑о, птичьи боги! Что я в ней только ни видел? Что ни испытал? Кого не отведал?! Кр‑р‑р‑р! Где точно находилось родовое гнездо, ответить затрудняюсь. Ско-
рее всего, где‑то здесь, в городской черте. Для меня по сей день остаётся загадкой, почему родители мои выбрали столь несвойственное для воронов место обитания. Врождённая скрытность, недоверие и предвзятое отношение к людям заставляет моих сородичей искать уединение в местах, где царствует природа, а не человек. Я так подозреваю, что мои предки в пух и прах разругались с родственниками или стали изгоями из‑за каких‑то крамольных убеждений. Иначе не представляю, что могло заставить их оторваться от родных пенатов. Мало того, свои убеждения относительно города они умудрились передать и мне, когда я ещё был в утробе желтком и соплевидной субстан-цией. С младенческой скорлупы меня окружал иной мир, с другими звуками и запахами, которые воспринимались, как естественный фон, ибо другого я попросту не знал. Ещё в утробном состоянии я слышал и впитывал в себя шум города. А ещё до меня часто долетал мерный приглушённый звук, что периодически пробивался через стенки яйца. Поначалу это немного пугало, и я нервно сучил будущими крыльями в родной вязкой среде. Глупыш. Я не знал ещё тогда, что это была музыка старинного города, создаваемая соборными колоколами и не-стройным хором кирх. Музыка, что станет потом привычной и неотъемлемой частью жизни, но которая исчезнет однажды в испепелённом, оглохшем, убитом войной городе на многие десятилетия.
Всего в кладке было четыре яйца. Вылупились лишь трое птенцов, один из которых две недели спустя нелепо вывалился из гнезда, несомненно, на радость двум оставшимся. И этим несчастным оказался я. Когда ваш покорный слуга с растопыренными крыльями барахтался в траве, родителей не оказалось дома, а мои брат и сестра пугливо таращились сверху на обречённого родственника. Я отчаянно взывал к помощи и жалобными воплями оглашал пространство возле монолитного ствола дуба. Вопреки ожиданиям, на мой призывный писк прилетели
не мама с папой, а явилось невесть откуда чудовище с зеленоватыми глазами. Несмотря на то, что чудовище было на вид мягкое и изящное, внутренний голос вполне убедительно известил меня, что именно так выглядит смерть. В этом я убедился незамедлительно, когда почувствовал, как хрустнула лучевая кость крыла. Грациозный ангел смерти понёс меня на бесшумных лапах между кустов и тропинок прямиком на
«тот свет». Я видел воочию конец своей едва начавшейся жизни и всё же, не желая так просто сдаваться, отчаянно бился в острых зубах, теряя младенческие пёрышки, приумножая свои страдания. При этом я голосил, что было мочи. Неожиданно чудище взвизгнуло, перекувы-рнулось вместе со мной через голову, и разжало страшные челюсти, после чего исчезло так же внезапно, как и появилось. Громогласно и недобро звучал рядом голос незнакомого существа, обращённый к сбежавшему монстру, благодаря которому я узнал, что его (монстра) зовут «Schaisse Kater». Большие тёплые лапы подняли меня с земли и поднесли к большой округлой голове, на которой обозначились странной формы глаза и пасть, напоминающая щель. Опасения, что мне немедленно откусят голову, не оправдались. Вместо этого я оказался спрятанным под одеждой огромного существа, где было сумрачно и тепло. Меня долго держали там и куда‑то перемещали. Я слышал только мощное дыхание и тяжёлую поступь ног, напоминающих стволы деревьев. Так я познакомился с «Человеком». Это случилось пасмурным днём в конце мая 1925 года».
* * *
– Ирма! Ирма, чёрт тебя подери! Если ты не прогонишь Гинденбурга со стеллажей в конце концов, я пришибу киянкой вас обоих! Эта птица способна обгадить не только мастерскую, но и всю Веймарскую республику! Что и так давно пора сделать, – привычно ворчал масте-ровой Фридрих Геккель.
Желтоватые, пахнущие хвоей колечки падали с верстака на пол под ноги этого тучного пожилого господина в сером, запылённом фартуке. То, что именовалось мастерской, на самом деле была одна из двух ком-натушек квартиры, где проживал он сам и его жена Ирма – женщина почтенных лет и внушительных объемов тела под стать супругу. Они занимали низ маленького двухэтажного дома, что находился на не-приметной улочке в районе Ротенштайн 30. Фрау Ирма вела хозяйство и попутно помогала мужу в основном в качестве «принеси‑подай». Сам же Фридрих специализировался на изготовлении ортопедической обуви, деревянных протезов и костылей. Несмотря на ощутимую кон-
30 станция Кутузово
куренцию, это ремесло худо‑бедно кормило, позволяло решать житей-ские проблемы и сопротивляться наступающей старости. Минувшая мировая война предоставила вполне достаточно искалеченного человеческого материала. Так что никаких сомнений в востребованности профессии в обозримом будущем не было.
–
Фриц! Ты не забыл, что сегодня придёт Хорст за своей ногой?
–кричала в проём комнаты‑мастерской фрау Геккель.
–
Это
какой
ещё
Хорст?
С
Кведнау
31
?
–
Да
нет же, долговязый Хорст с Альбрехт‑аллее
32
. Ты что… забыл?
Что
ты
молчишь,
Фриц?
Фриц,
я
кого
спрашиваю,
Гинденбурга?! Проклятый пьянчуга!!! Пивной бочонок!!! Ты пустишь нас по миру со своей дырявой башкой! Немедленно… слышишь? Сейчас же строгай Хорсту ногу, старый осёл! Dreck mit Pfeffer! …mit Pfeffer!
Бездетная чета вечно находила на свою голову постоянные заботы, подбирая на улице хромых собак, обездоленных кошек, голубей,
«недоеденных» теми же кошками, чтобы в дальнейшем выходить и пристроить их в добрые руки. Те же, кто в такие руки не попадал, находили приют и скромное содержание во дворе за домом, а именно –в сарае и небольшом вольере. Порой тихая улочка отдалённого района Кёнигсберга наполнялась невообразимой какофонией разнородных звуков. Соседей это несколько раздражало, но именно они проявляли участие и приносили к крыльцу аккуратные свёртки и мешочки с пи-щевыми отходами. У иных соседей даже были свои любимцы. Поэтому к некоторым свёрточкам были приколоты записки с кличкой животного, которому был предназначен гостинец. Однако всем без исключения нравился недавно появившийся птенец ворона, которого почему‑то назвали Гинденбургом. В отличие от другой живности Гинденбурга хозяева держали в доме, где он рос и воспитывался. Это давалось им весьма непросто, но именно такая забота вносила в жизнь пожилой пары неоспоримую живинку.
Подозреваю, что первое время я был совершенно несносен. Не удивлюсь, если моим новым родителям иногда хотелось свернуть мне голову, дабы воцарилась ненадолго тишина. Орал я безбожно и по всякому поводу. А как они себе думали? Птичий младенец оказался под человеческим патронатом. Я пищал, когда хотел есть. И когда не хотел, тоже пищал, потому что меня заставляли. А ещё, когда поили из пипет-ки или перебинтовывали покалеченное крыло. Мне жутко не хватало родительского тепла и понимания.
Со временем, я вполне обвыкся и окреп. Перестал беспричинно вопить и устраивать всевозможные демарши. Но главное, я понял, что
31 район Северная гора
32 ул. Тельмана
из этого просторного гнезда меня никто гнать не собирается, вполне прилично кормят, относятся душевно, хотя, и ругают из‑за сущих мелочей. Интересно, где и как, по человечьему разумению, я должен опорожнять кишечник?! К чему столько шума вокруг этой тривиальной ерунды? Если что‑то не устраивает, на то вы и родители. Придумайте что‑нибудь, найдите выход или смиритесь уже!
Постепенно я приступил к изучению человечьего языка. Языка
«двуногих». Это действие было, скорее, вынужденное, чем идущее от потребности душевной. Язык птиц люди не понимают и категорически понимать не хотят, поэтому остаются глухи и слепы относительно многих вещей, а общаться всё же необходимо – в одном гнезде всё‑таки живём. Donner Wetter 33! …mit Pfeffer. Речь двуногих довольно безала-берна, невнятна и груба на слух. Я, конечно, и сам не соловей, но… То, что порой вылетает из человеческого клюва – это в высшей степени похабно! Но, в первую очередь, именно этот словесный мусор почему‑то застревает в голове напрочь. Странное свойство ошалелых звуков. Мои родители явно восхищались успехами приёмного сына. Я бы даже сказал, что они мною гордились. Ирма и Фриц кичились перед знакомыми, наблюдая с умилением, как те бурно реагируют на каждое новое словцо или фразу, что я выдавал в эфир. Со временем стало понятно, что для общения с людьми не нужен слишком большой словарный запас, достаточно было ограничиться ключевыми выраже-ниями. Я старался не просто выговаривать слова правильно и отчётливо, но и копировать интонацию голоса того, кто их изрекал. Особенно мне удавалось подражать папаше Фридриху, его хрипловато‑тягучей манере выдавливать из себя звуки, что, казалось, исходили не из горла, а из недр необъятной утробы бочкообразного живота. Крайний восторг у всех вызывало подражание звуков, которые он действительно вольно или невольно выдавливал, отведав основательно любимого «понарт-ского» пива и швабских колбасок с тушёной квашеной капустой. Но я терпеть не мог, когда меня начинали просить, нудно канючить и за-искивать. «Гинденбу‑у‑ург, ну пожа‑а‑алуйста, хороший… Повтори для Гюнтера и Эльзы, они ещё не слышали. Скажи: «Спок‑о‑ойной но‑о‑очи!» Тьфу!!! Я замолкал принципиально, и разговорить меня не удавалось никому. Нечего потакать человечьим прихотям. Дашь слабинку, потом вообще не слезут. Недаром одни в неволе не поют, другие – не размножаются, третьи – дохнут. Я же, как экземпляр природой одарённый, по чьей‑то пустой прихоти талантами своими, как бисером рассыпаться, не намерен! Я не какой‑нибудь там: «папский петух»!
Тогда я слышал только немецкую речь и не знал, что есть другая. И кто же мог подумать, что много лет спустя мне придётся осваивать
33 Чёрт побери!
иной язык из‑за того, что весь привычный мир перевернётся вверх ногами и рухнет к птичьей матери!
Когда у меня имелся интерес к общению, я покидал мастерскую, являлся в кухню, запрыгивал на подоконник и слушал бесконечную болтовню мамаши Ирмы, которая возилась у плиты. Ах, добрая моя, толстая, неугомонная и ворчливая мамаша Ирма! Она не умела молчать в принципе. Все свои действия и бездействие тоже всегда сопрово-ждала обязательными комментариями и причитаниями. И не беда, что новый рецепт штруделя неожиданно, вопреки всякой логической связи, соседствовал с проблемами нарастающей урбанизации, запретом на продажу противозачаточных средств и курсом немецкой марки. В моём распоряжении был целый калейдоскоп новостей и слухов. Казалось, что эта почтенная фрау собственноручно варит сплетни в объёмных кастрюлях на плите, затем солит их, приправляет специями и щедро раздаёт по сторонам из половника. Разобраться в этом сумбуре не представлялось возможным. Что за потребность была у мамаши Ирмы извергать потоки несвязанной информации? Кроме меня, её всё равно никто не слушал. Полагаю, что и моего присутствия ей хватало вполне. Достойно поддерживать такую беседу можно было, только наклевав-шись до одури пареного гороха. Зато я впитывал молодым цепким умом всё противоречивое многообразие человеческой жизни. Сначала я даже делал попытки рассортировать услышанное, разложить по веточкам. Но, едва начав, бросил это неблагодарное занятие. Чащоба непролаз-ная! Только за одну неполную четверть часа можно было узнать, что, оказывается, мой тёзка – фельдмаршал и рейх‑президент Гинденбург –старый осёл, которому, дай Бог, управиться бы с собственными каль-сонами, а не управлять страной; что старая Хельга, которая живёт на Луизен‑аллее 34, вчера похоронила дочь. Она умерла от криминального аборта. И раз Хельга сама направила её туда, как же теперь она сможет жить с таким грехом на душе? Далее: долгое описание адских мучений старой Хельги в преисподней. А «Дом техники» 35, что недавно открылся на территории Восточной ярмарки – сооружение уродливое, похожее на гигантский склад, где место всякому хламу, а не техническим но-винкам. Далее: обстоятельная критика строения, которое лично фрау Ирма увидеть в законченном виде ещё не успела, а руководствовалась лишь сторонними рассказами. И так продолжалось до бесконечности. Дни, месяцы, годы…
К концу второго года жизни вообще и моего пребывания в доме в частности появилась тоска. Она старательно выклевывала мне мозг, принижая необходимость спокойного, сытого благополучия. Вдруг сде-
34 Ул. Комсомольская
35 Торговый центр «Эпицентр» ул. Горького
лалось муторно и безумно тесно. В этом своём благополучии я стал нищать. Мои крылья перестали принадлежать мне. Неподвластные никому они мятежно расправлялись сами собой, неистово хлопали, создавая ветер, который сметал с верстака папаши Фридриха пахучую стружку, ударялся волнами о стёкла окон. Мне казалось, что если я рас-пахну крылья во всю ширь, то непременно пробью стены мастерской, дом, весь неизвестный мне мир. Я немного боялся этого, но, более всего, жаждал. И однажды такой день настал.
Невидимая связь с двуногими родителями во мне ещё жила, как и потребность иногда прилетать к родительскому гнезду, где меня неизменно ждали и всегда были рады видеть. Нужно отдать должное, Ирма и Фридрих мудро восприняли тот факт, что тяга к свободе все-побеждающе сильна, что всё равно рано или поздно я покинул бы их. И не важно, была бы это неплотно прикрытая входная дверь, или, как в моём случае – окно кухни.
Оставаясь городским жителем, я определил себе местом постоянного обитания тихий, уютный парк в северо‑восточной части города. Парк начинался в самом начале Кранце‑аллее 36 и тянулся вдоль Литовского вала к Закхаймским воротам, вполне гармонично соседствуя с большим кладбищем. Что ещё нужно молодому образованному ворону для нормального, размеренного существования? Многим сородичам были непонятны мои странные привязанности и оседлость в городской черте. Да, несвойственно это нашему брату, несвойственно… Но, что поделать… Бытие определило во многом мою сущность. Я парил над родным городом с той же лёгкостью и восторгом, с каким другие летали над полями и лесом. Они видели и знали под собой каждое дерево и куст, я же мог без труда распознать любой фонарный столб, всякий дом и переулок Кёнигсберга – этого человеческого муравейника, к которому я неосознанно и безнадежно прирос.
Однажды, после довольно долгого перерыва, я навестил своих стариков и обнаружил папашу Фридриха в одиночестве и в весьма пла-чевном состоянии. Он сидел на кухне, уткнувшись своим мясистым клювом в крошки на столе. Кругом царил хаос. На подоконнике и на полу выстроилась порожняя бутылочная армия. Тотальный беспорядок, запустение и равнодушие виделись во всём, таращились из каждого угла. Куда только смотрит… И тут я понял, почувствовал – мамаши Ирмы больше нет в этом доме. Больше нет. Родительское гнездо опу-стело и умерло вместе с ней. Чем же мог ворон помочь старому стро-гальщику костылей, этому прусскому папе Карло? Разве что из соли-дарности окунуться в бесполезную тоску и, следуя примеру бедного Фрица, нырнуть с головой в «поварское» и шнапс? Прощаясь, я нежно
36 Ул. А. Невского
клюнул папашу Фридриха в широкий, лоснящийся затылок и улетел навсегда. Dreck mit Pfeffer! … mit Pfeffer!»
* * *
«Холодный белый пух неторопливо опускался на очарованную землю. В этом зрелище смешалось удивительное, неестественное, сиюминутное и пугающее. В один из майских дней тридцать четвёртого года в Кёнигсберге повалил густой снег. Он ложился на крыши и провода с такой нагловатой самонадеянностью, словно собирался задержаться здесь, как минимум, на неделю. Зелёные кроны деревьев, оказавшись под снежными шапками, выглядели нелепо, почти комично. Многие ветки не выдерживали тяжести ледяных панцирей, ломались у оснований и с треском летели вниз. Тот несуразный день оказался неимоверно значимым, ибо совершенно неожиданно он подарил мне встречу с судьбой.
Неподалёку от Королевских ворот я восседал на вершине старого вяза и забавлял себя созерцанием природной вакханалии. Вокруг слышались жалобный хруст ломающихся ветвей и испуганный воробьи-ный писк. Глупая паника глупых существ (это о воробьях, разумеется). Я не сразу заметил Её близкое присутствие. А когда заметил, то принял за наваждение, которое способно возникнуть вот так, спонтанно в воображении молодого, уверенного в себе самца. Если бы вы только могли видеть, как она была прекрасна в то далёкое, заснеженное майское утро! С какой утончённой грацией она чистила о ветку совершенный изгиб своего клюва. Я не мог шевельнуться. Просто замер, затаил дыхание, хотя первым естественным позывом было немедленно рвануться навстречу. Я не думал, не представлял, что могу быть отвергнут, не понят, не оценён во всех своих неоспоримых достоинствах. И всё же медлил, опасаясь своим напором вспугнуть это прелестное создание. Никогда больше – ни до, ни после того дня я не испытывал такого ветра чувств. О, птичьи боги! Как, наверное, я был неуклюж, смешон и глуп в своих потугах изобразить перед ней нечто значимое и серьёзное! Я готов был выдрать все перья из хвоста, лишь бы произвести впечатление! С лёгкой надменностью она внимала моим попыт-кам ухаживать. Перелетала с одного дерева на другое, поворачивалась ко мне хвостом, демонстрируя, что моё общество её слегка утомило. Перемещаясь таким образом, мы оказались на самой окраине города, где мне недвусмысленно дали понять, что надеяться особо не на что. Но, разве такие мелочи могут быть препятствием для молодости и, присущей ей, самоуверенности. Впрочем, забегая вперёд скажу, что победители неподсудны, так как в итоге я завоевал снисхождение, рас-
положение и новую жизнь, в которой теперь появилась и безраздельно властвовала моим сердцем Она.
Свой холостяцкий чертог я считал если не шикарным, то вполне пригодным для жизни, но ей почему‑то он не пришёлся по вкусу. Она мягко, но настойчиво настаивала на перелёте куда‑нибудь подальше от города. Я понимал её, конечно. Никто не виноват, что мы родились и выросли в разной социальной среде. Так сложилось. Кому‑то всё равно пришлось бы уступить. Покинуть облюбованный старый парк, да ещё с чудным видом на кладбище я отказался наотрез. Это уже было бы слишком. Мы слегка повздорили, но дальше этого не пошло. Семейная жизнь, как известно, не обходится без столкновения интересов. В итоге ограничились лишь сменой дерева, прогнав прочь с великим скандалом сорочье семейство. И всё же, периодически, не в силах слететь с этой навязчивой идеи, она продолжала выклевывать мне мозг, особенно когда была раздражена или находилась в дурном душевном расположении. Потекла неспешная, размеренная, вполне счастливая семейная жизнь. Сейчас, взирая сквозь непролазную чащобу времени, совершенно очевидно, что те несколько довоенных лет были самыми счастливыми в нашей совместной судьбе. Мы были молоды, сильны и бесконечно
наивны, полагая, что так должно быть и всегда будет.
У неё оказался не самый покладистый характер. При всей своей внешней мягкости и очаровании моя фрау Ворон была принципиальна и тверда, когда это казалось ей необходимым. Порой мы ссорились, вскоре мирились, а после снова сходились в лёгком сражении принципов. Но, чего никогда между нами не случалось, так это откровенного неприятия, абордажного состояния и злобных выходок. Мы умели до-рожить главным, что ниспослала нам судьба.
Каждый год мы обзаводились новым потомством, которое вскарм-ливали, лелеяли, оберегали от врагов, ставили на крыло. Мы радовались тому, как росли и крепли наши птенцы и огорчались трагическим, но, наверное, неизбежным потерям. Мы оба любили время, когда свежестью разбавлялось дневное тепло и осень, робко ступая, на цыпочках, заглядывала к нам в парк, чтобы вернуться немного позже и, вооружившись маковицей, размалевать отработанными движениями зыбкую органику. Мы любили слушать листья и их прощальный шёпот, наблюдать, как нехотя осыпается в ночи шатёр под нашим гнездом. Мы просто любили и жаждали быть вместе. Это, пожалуй, единственная стоящая потребность и ощущение, ради которого стоило однажды вылупиться из яйца.
Мне доставляло огромное удовольствие баловать мою пассию разными приятными мелочами. Она имела пристрастие к рыбе, и я не упускал случая подобрать для неё на берегу Преголя ароматную ры-
бёшку «с душком» или, на худой конец, мышь возле помойки. А как‑то раз я принёс любимой изящные женские часики. Они так соблазнительно играли на солнце кругляшом циферблата, что я не удержался и умыкнул их по дороге домой с подоконника открытого окна одной из палат Лёбенихтского госпиталя 37 на Хайдеманн‑штрассе 38.
Приходилось прикладывать немало усилий, чтобы убедить её, что жизнь в городе ничуть не хуже, чем за его пределами, куда она так рвалась. Главной же проблемой было травмированное в младенчестве крыло. Как мои приёмные родители ни старались, но кости срослись как‑то не так, и летун из меня был неважнецкий, особенно на значительные расстояния. Город же давал кров и сносное пропитание, не требующее напряжённых поисков. Определённые усилия, конечно же, были неизбежны. Но мы же не какие‑то «гульки», чтобы день‑деньской сновать у ног прохожих и тупо долбить клювом тротуары, подбирая дармовые крохи! Вопрос питания – вещь архисерьёзная.
Совместная идиллия была недолгой в сравнении с моей долгой жизнью. Тем значимей и дороже для меня впоследствии стали воспоминания о времени, где хотелось остаться навсегда. Только тогда я этого не мог понять, как понимаю теперь. И, возможно, не было бы запоздалых сожалений и отчаянных заламываний крыльев от бессилия что‑либо изменить.