- -
- 100%
- +
— Я не готов.
— Редко кто готов.
— Дайте мне сутки.
— Нет.
— Час.
— Нет.
— Десять минут.
Смерть посмотрела на него спокойно.
— Что вы сделаете за десять минут?
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В глазах мелькнула паника, потом злость, потом что-то человеческое, маленькое и растерянное.
— Позвоню дочери.
Смерть молчала.
— Я… давно обещал. Она сегодня выступает. Я сказал, что буду, но…
— Но сделка.
Он опустил глаза.
— Да.
Смерть подняла руку. В воздухе появилась тонкая нить дела, светлая, неровная, с узлами, пометками и пунктами, которые Канцелярия называла «событийная связность». Она быстро просмотрела её. Потом нахмурилась.
— Вы должны были умереть вчера.
— Что?
— Вчера. В лифте.
— Лифт застрял.
— Потому что техник опоздал на работу.
— И это меня спасло?
— Временно.
— То есть я уже получил сутки?
— Да.
Бизнесмен замолчал.
Иногда Смерть особенно не любила этот момент. Не крики, не торг, не угрозы. А вот эту секунду, когда человек наконец понимал, что его последний шанс уже был. И он потратил его не на главное.
— Можно хотя бы… — он сглотнул. — Она узнает, что я хотел?
— Хотели — поздно. Но узнает, что сожалели.
— Это хуже.
— Честнее.
Он устало кивнул.
— Вы жестокая.
— Нет. Я пришла вовремя. Жестокими были ваши приоритеты.
Он хотел возразить, но уже не смог. Перед границей он всё-таки тихо спросил:
— А если бы я вчера поехал к ней?
Смерть посмотрела на него без злости.
— Тогда сегодня вы бы не спрашивали.
Она вернулась в кабинет и сразу получила сообщение от отдела жалоб:
Предварительное уведомление: родственники гражданина Б. считают завершение “крайне несвоевременным”.
Смерть прикрыла глаза.
— Он должен был умереть вчера.
Кристалл мигнул.
Жалоба зарегистрирована сегодняшним числом.
— Разумеется.
Она отправилась дальше.
Третий случай был на трассе. Там ветер гнал по асфальту мелкий снег, фары стояли криво, люди бегали, кто-то кричал в телефон, кто-то пытался быть полезным и мешал профессионалам. Смерть появилась у обочины. Её балахон не трепал ветер. Ветер, видимо, понимал старшинство.
Молодой парень стоял рядом с разбитой машиной и смотрел на собственное тело так, будто это была чужая неудачная шутка.
— Нет, — сказал он.
— Уже второй за утро, — заметила Смерть. — Сговорились?
— Я живой.
— Нет.
— Я чувствую.
— Сейчас это пройдёт.
Он резко повернулся к ней.
— Кто вы?
Смерть молчала.
Парень посмотрел на косу. Потом на её чёрные глаза. Потом снова на машину.
— Блин.
— Кратко, но точно.
Он схватился за голову.
— Я же просто… Я же не гнал. Ну, почти. Там дорога была пустая.
— Она не была пустая.
— Я не видел.
— Вы смотрели в телефон.
— На секунду.
— Секунды иногда очень дорогие.
Он сел прямо на мокрый снег. Вернее, попытался. Снег его больше не принимал, и это разозлило его сильнее всего.
— У меня мать одна.
— Знаю.
— Она не выдержит.
— Вы не первый, кто переоценивает чужую слабость и недооценивает свою ответственность.
— Да что вы знаете? — вспыхнул он.
Смерть посмотрела туда, где за лентой стоял инспектор, где врач скорой молча снимал перчатки, где в разбитой машине на пассажирском сиденье лежал телефон с открытым чатом. Последнее сообщение было от матери: «Не гони. Доедешь — напиши».
— Достаточно, — сказала она.
Парень затих.
— Я могу написать?
— Нет.
— Голосовое?
— Нет.
— Ну хоть знак какой-нибудь?
Смерть достала карточку. Ещё одну. Отдел снов сегодня явно не обрадуется.
— Без обещаний.
— Но…
— Без обещаний, — повторила она. — Я не отдел чудес. И даже они давно работают на пределе.
Он вдруг посмотрел на неё внимательнее.
— Вам всех жалко?
Смерть чуть заметно усмехнулась.
— Нет.
— А кого?
— Тех, кто слишком поздно начинает понимать очевидное.
— То есть меня?
— Сегодня вы в списке.
Он почему-то рассмеялся. Нервно, коротко, почти зло.
— Вы вообще умеете поддерживать?
— Я не поддержка. Я завершение.
— Плохой сервис.
— Зато без подписки.
Он снова рассмеялся, уже тише. Потом плакал. Потом пошёл рядом.
У границы он обернулся.
— Скажите ей… нет, ладно. Вы же не скажете.
— Нет.
— Тогда пусть сон.
— Я уже записала.
— Спасибо.
— Не привыкайте.
Он хотел что-то ответить, но исчез. На трассе ветер продолжал гнать снег. Люди продолжали кричать, звонить, оформлять, перекрывать движение, ругаться на пробку, не зная, что пробка — последнее, о чём стоило бы думать.
В кабинете Смерти ждали новые сообщения.
Отдел статистики:
Просим уточнить, почему количество завершений категории “неудачное решение” стабильно растёт.
— Потому что люди считают себя умнее последствий.
Можно ли оформить как сезонный фактор?
— Оформите как человеческий.
Такого фактора нет в списке.
— Вот в этом и проблема.
Кристалл завис на секунду, потом выдал:
Запрос направлен в отдел классификаций. Ожидаемый срок ответа: три века.
Смерть поставила косу у стола и впервые за утро села.
Рабочий день только начался.
Она не жаловалась. Не потому что ей было легко. Просто жаловаться было некому. Канцелярия умела принимать жалобы на Смерть, от Смерти, по поводу Смерти и в связи с присутствием Смерти, но ни одна форма не предусматривала простого человеческого варианта: «Я устала».
Смерть однажды пыталась найти нужный бланк. Ей выдали форму «Заявление о временном снижении неизбежности по личным обстоятельствам». На второй странице там был пункт: «Укажите причину, по которой вселенная должна подождать».
Она не стала заполнять.
Дальше была больничная палата.
Женщина лет сорока с небольшим лежала у окна. Лицо у неё было слишком спокойным для тех, кто рядом ещё надеялся. Муж сидел на стуле, держал её за руку и делал вид, что не плачет. Дочь-подросток стояла у стены, уткнувшись в телефон, хотя экран давно погас. Врачи говорили тихо за дверью.
Смерть появилась у изголовья.
Женщина открыла глаза.
Она увидела её сразу. Некоторые видели сразу.
— Я знала, — прошептала женщина.
Муж вздрогнул.
— Что? Что ты сказала?
Женщина смотрела не на него.
— Можно минуту?
Смерть посмотрела на нить дела. Там всё было ясно. Путь завершён. Ошибки нет. Апелляция невозможна. Иногда Канцелярия была права, и это раздражало сильнее всего.
— Минуту, — сказала Смерть.
Женщина повернула голову к мужу.
— Лёша.
— Я здесь, я здесь.
— Не корми её только макаронами.
Девочка у стены всхлипнула и подняла глаза.
— Мам.
— И не разрешай ей красить волосы в зелёный до шестнадцати.
— Мне уже почти шестнадцать.
— Вот именно поэтому до шестнадцати.
Муж заплакал. Уже не прятался.
— Я не справлюсь.
Женщина слабо улыбнулась.
— Справишься. Просто не сразу. И не делай вид, что умеешь готовить суп. Ты не умеешь. Закажи у моей мамы.
— Она меня ненавидит.
— Переживёшь. Она всех ненавидит до первого борща.
Смерть стояла молча. В такие минуты она не торопила. Не потому что могла нарушить порядок. А потому что минута, отданная правильно, иногда весила больше, чем годы, разбросанные как попало.
Женщина посмотрела на дочь.
— Иди сюда.
Девочка подошла. Телефон выпал из её руки на одеяло.
— Я буду злая, — сказала девочка.
— Будешь.
— Я буду на всех орать.
— Будешь.
— Я тебя ненавижу.
— Сейчас можно.
Девочка захлебнулась слезами и прижалась к ней.
Смерть отвернулась к окну. За стеклом на ветке сидела ворона и смотрела в палату с видом родственника, которого забыли пригласить, но он всё равно пришёл.
Минута закончилась.
Женщина это поняла.
— Спасибо, — сказала она Смерти.
— Не за что.
— Вам, наверное, редко говорят спасибо.
— Достаточно редко, чтобы я запомнила.
— Тогда запомните.
Смерть посмотрела на неё.
— Запомню.
Они ушли тихо. Муж и дочь ещё держали руки женщины, не понимая, что она уже отпустила их первой.
На границе женщина остановилась.
— Они правда справятся?
Смерть посмотрела туда, где начиналось то, что не объясняют живым.
— Правда.
— Вы не врёте?
— Я редко утешаю. Поэтому, когда говорю, можно слушать.
Женщина кивнула и ушла.
В кабинете кристалл мигал так часто, будто нервничал.
Отдел родственников направил запрос:
Почему завершение гражданки М. не было отложено в связи с наличием несовершеннолетнего ребёнка?
Смерть долго смотрела на сообщение.
Потом ответила:
— Потому что смерть не спрашивает возраст тех, кто остаётся. Она спрашивает, завершён ли путь того, кто уходит.
Кристалл обработал фразу и предложил сократить для отчёта:
Путь завершён.
— Вот поэтому вас и не любят, — сказала Смерть.
Кристалл не обиделся. Он был канцелярским.
Следующие часы слились в поток.
Старый моряк, который всю жизнь боялся моря и умер на кухне, подавившись рыбной костью. Он возмущался, что это «пошлая ирония», и требовал более достойного финала. Смерть сказала, что финалы редко согласовывают жанр с участником.
Школьная учительница, которая ушла во сне и первым делом спросила, можно ли не проверять тетради там, куда она идёт. Смерть сказала, что таких наказаний даже Канцелярия себе не позволяет.
Мужчина в спортзале, который поднял больше, чем мог, и теперь доказывал, что «ещё подход». Смерть сказала, что подход был последним. Он спросил, можно ли хотя бы записать результат. Она разрешила. Отдел тщеславия всё равно собирал статистику.
Кот, очень старый, полосатый, с выражением лица «я всё понял раньше вас». Смерть пришла к нему во двор, где под лавкой пахло пылью, солнцем и старой шерстью. Кот посмотрел на неё, поднялся с большим достоинством и пошёл сам. С животными всегда было проще. Они редко торговались. Максимум — делали вид, что это они решили.
К вечеру Смерть вернулась в кабинет и на несколько секунд закрыла глаза.
Коса тихо стояла у стены.
На столе лежали новые дела.
В углу кристалла мигал красный значок. Не срочное завершение. Не апелляция. Не ошибка системы.
Жалоба.
Смерть посмотрела на значок.
— Только не это.
Кристалл раскрыл уведомление.
Отдел приёма умерших сообщает:
по завершённому лицу зарегистрирован конфликт.
Гражданин требует личного рассмотрения, компенсации морального вреда и внесения записи о непрофессиональном поведении Смерти.
Смерть медленно подняла взгляд.
— Морального вреда?
Кристалл показал дополнительную строку:
Гражданин утверждает, что переход был проведён “холодно, токсично, без эмпатии и с нарушением личных границ”.
В кабинете стало очень тихо.
Даже часы без стрелок будто перестали делать вид, что идут.
Смерть взяла косу.
— Где он?
Кристалл мигнул.
Отдел приёма умерших.
Ответственный: Аркадий Ильич.
Комментарий ответственного: “Лучше приходите. Он просит книгу жалоб, адвоката и тёплый плед”.
Смерть долго смотрела на сообщение.
Потом сказала:
— Плед ему зачем?
Кристалл честно ответил:
Для ощущения безопасного пространства.
Смерть вышла из кабинета.
Коридор Завершений проводил её тишиной. Где-то далеко шумела Канцелярия: падали папки, спорили отделы, кто-то требовал подпись на чудо задним числом. Но вокруг неё звуки становились глуше.
Чёрный балахон скользил по полу, не касаясь его. Длинные волосы лежали неподвижно. В чёрных глазах не было злости.
Пока.
На повороте ей навстречу выскочил младший сотрудник с кипой бумаг, увидел её, побледнел и вжался в стену.
— Добрый… — начал он и застрял, не зная, уместно ли желать ей доброго дня.
— Рабочий, — подсказала Смерть.
— Да. Рабочий.
— Надеюсь.
Она прошла мимо.
У дверей отдела приёма умерших уже слышался голос. Мужской. Громкий. Возмущённый. Очень живой для человека, который недавно перестал им быть.
— Я требую уважительного отношения! Я между прочим клиент! Вы вообще знаете, что такое клиентский сервис?
Смерть остановилась перед дверью.
За дверью устало ответил Аркадий Ильич:
— Молодой человек, вы не клиент. Вы результат.
Смерть открыла дверь.
Глава 3
Жалоба умершего
Шеф не раз замечал: обычные проклятия Смерть переносила спокойно. К ним она привыкла. А вот когда человек начинает говорить с вечностью языком клиентского сервиса, тут уже даже вечность просит перерыв.
Отдел приёма умерших находился в той части Канцелярии, где никто никогда не говорил “добро пожаловать” слишком бодро. Не потому что там было мрачно. Просто фраза звучала двусмысленно, а в отделе приёма и без того хватало людей, которые цеплялись за каждую двусмысленность как за юридический шанс вернуться обратно.
Помещение было просторное, светлое и удивительно похожее на хороший многофункциональный центр, если бы его проектировали ангелы с хронической усталостью. Вдоль стен стояли мягкие скамьи. Над стойками висели таблички: “Первичное принятие факта”, “Уточнение обстоятельств”, “Вопросы по маршруту”, “Попытки торга принимаются в окне №4, но не рассматриваются”.
В центре зала мигало электронное табло.
А-108. Окно 3.
Б-442. Окно 1.
В-019. Прекратите нажимать кнопку, вы уже здесь.
У окна №2 пожилая женщина спорила с молодым ангелом.
— Я на пять минут, милок. У меня суп на плите.
— Суп уже сняли, — мягко сказал ангел.
— Кто?
— Соседка.
— Эта? Она же пересолит!
Ангел посмотрел в дело.
— Уже.
— Вот видите! Мне надо обратно.
У окна №5 мужчина в спортивном костюме доказывал, что в принципе не мог умереть, потому что у него абонемент в фитнес-клуб до конца месяца. Девочка лет восьми сидела на скамейке, болтала ногами и с интересом рассматривала свои прозрачные ладони. Рядом с ней старый пёс вилял хвостом так спокойно, будто наконец-то понял, куда все уходили раньше него.
За стойкой, в глубине зала, сидел Аркадий Ильич.
Он был старым ангелом. Не дряхлым, а именно старым: таким, в котором возраст не ломает спину, а добавляет взгляду тяжести. Крылья у него были не белоснежные, как на открытках, а слегка сероватые от вечной работы, бумажной пыли, чужих вопросов и бессонных тысячелетий. На столе перед ним стояла чашка чая. Рядом лежали очки, печать, стопка дел и маленькая табличка:
Аркадий Ильич
начальник отдела приёма умерших
с вопросами “а может, ошибка?” — после первичного принятия
Аркадий Ильич пил чай без сахара. Он считал, что в его отделе сладкое быстро начинает звучать как издевательство.
Когда Смерть вошла, зал немного стих. Не полностью. Полностью отдел приёма не стихал никогда. Даже в самые торжественные моменты кто-нибудь обязательно спрашивал, где туалет, можно ли курить или почему душа проходит без багажа.
Смерть остановилась у дверей.
Высокая, чёрная, спокойная, с косой в руке, она выглядела так, будто всё помещение внезапно вспомнило о причине своего существования. Несколько недавно умерших испуганно отодвинулись. Один мужчина спрятал за спину талон электронной очереди, хотя сам не понял зачем. Пёс радостно посмотрел на неё, но вилять хвостом стал чуть уважительнее.
Аркадий Ильич поднял глаза.
— Наконец-то.
— Он ещё кричит?
— Уже не кричит. Теперь он требует.
— Это хуже.
— Значительно.
Из дальнего угла тут же донёсся мужской голос:
— Я не требую! Я настаиваю на соблюдении базовых норм уважительного взаимодействия!
Аркадий Ильич вздохнул.
— Видите? Эволюция конфликта.
Смерть посмотрела в сторону голоса.
У стойки для сложных случаев стоял мужчина лет сорока пяти. Точнее, его тело уже где-то завершило положенные земные формальности, но сам он выглядел именно так, как привык себя ощущать: дорогая стрижка, подтянутая фигура, пиджак без единой складки, лицо человека, который даже в лифте нажимает кнопку с внутренним ощущением контроля над реальностью.
В руках он держал тонкую папку, которую явно успел где-то раздобыть. На папке было написано: “Личная позиция по ситуации перехода”. Почерк был нервный, но уверенный.
Рядом стоял молодой ангел-приёмщик и выглядел так, будто за последние десять минут успел пожалеть о выборе вечной службы.
— Гражданин Кузнецов, — сказал ангел усталым голосом, — я ещё раз повторяю: книга жалоб находится в отделе жалоб.
— Прекрасно. Дайте мне маршрут.
— Вы пока не прошли первичное принятие факта.
— Я факт не принимаю.
— Именно поэтому маршрут не выдаётся.
— То есть вы удерживаете меня без навигации?
— Вы умерли.
— Это ваша трактовка.
Аркадий Ильич тихо отодвинул чашку.
— Смерть, познакомьтесь. Вадим Олегович Кузнецов. Тренер по личной эффективности, автор курса “Жизнь без оправданий” и, по совместительству, человек, который сорок минут оправдывает собственную смерть.
— Я не оправдываю! — резко повернулся Кузнецов. — Я фиксирую нарушения процедуры.
Смерть подошла ближе.
Кузнецов увидел её и на секунду всё-таки замолчал. На его лице промелькнуло нормальное человеческое выражение — страх. Самый древний, самый честный, ещё не успевший переодеться в претензию. Но длилось это недолго. Вадим Олегович быстро собрался, выпрямился и сделал тот самый вид, с которым на земле люди требуют администратора.
— А, — сказал он. — Вот и вы.
— Я.
— Прекрасно. Тогда начнём.
— Уже закончили.
— Вот! — Кузнецов поднял палец. — Именно об этом я и говорю. Вы постоянно обесцениваете собеседника. Вы врываетесь в процесс, не устанавливаете контакт, не обозначаете рамки взаимодействия и сразу переводите коммуникацию в финальную стадию.
Смерть посмотрела на Аркадия Ильича.
— Он всегда так?
— С тех пор как понял, что умер, стал особенно живым.
— Я всё слышу! — сказал Кузнецов.
— Поздравляю, — ответил Аркадий Ильич. — Не все сразу осваивают посмертный функционал.
Кузнецов перевёл взгляд на Смерть.
— Я требую официального разбирательства.
— По какому вопросу?
— По вопросу вашего непрофессионального поведения.
На ближайшей скамейке кто-то тихо охнул. Даже мужчина с абонементом в фитнес-клуб перестал спорить и повернулся. Смерть молчала.
Кузнецов воспринял молчание как сцену для выступления.
— Начнём с того, что сам переход был проведён без подготовки. Я находился в процессе важного стратегического созвона. У меня была презентация. Я был в ресурсе.
— Вы были за рулём, — сказала Смерть.
— Я был в гарнитуре.
— И в телефоне.
— Я смотрел одним глазом.
— Теперь можете обоими.
В отделе кто-то кашлянул, скрывая смешок. Аркадий Ильич очень аккуратно взял чашку, чтобы не улыбнуться слишком явно.
Кузнецов покраснел.
— Сарказм — это защитная реакция, — заявил он. — Я понимаю. Вы, очевидно, давно работаете в травматичной сфере и привыкли обесценивать чужие переживания.
Смерть чуть прищурилась.
— Я привыкла приходить вовремя.
— Вот это, кстати, тоже спорно. Я считаю, что момент был выбран крайне неэкологично.
— Вы выехали на встречную полосу.
— Потому что меня спровоцировала ситуация.
— Ситуация стояла на своей полосе.
Кузнецов открыл папку.
— Пункт первый. Отсутствие предупреждения.
— Был знак ограничения скорости.
— Я не об этом предупреждении.
— Был мокрый асфальт.
— И не об этом.
— Был грузовик.
— Давайте без манипуляций.
Аркадий Ильич тихо сказал молодому ангелу:
— Запишите: грузовик признан манипуляцией.
Ангел послушно потянулся к протоколу, потом понял, что это шутка, и виновато отложил перо.
Кузнецов сделал вдох. Видимо, на земле он часто делал такие вдохи перед тем, как начинать блок “сложные переговоры”.
— Мне не дали возможности подготовиться эмоционально.
— К смерти редко готовятся по календарю.
— Тогда это недоработка системы.
— Обязательно передам системе.
— Не надо иронизировать. Я серьёзно.
— Я тоже. Система обрадуется. Ей давно не хватало обратной связи от человека, который погиб, проверяя сообщения за рулём.
Кузнецов застыл.
На секунду в нём снова мелькнуло что-то настоящее. Стыд. Боль. Страх. Но он тут же прикрыл это привычной злостью, как человек прикрывает пятно на рубашке дорогим пиджаком.
— Вы сейчас нарушаете мои личные границы.
Смерть посмотрела на него.
— Какие именно?
— Я не обязан обсуждать детали травматического опыта в небезопасной среде.
Аркадий Ильич оглядел отдел приёма умерших: скамейки, окна, табло, ангелов, души, пса, который теперь лежал у ног девочки.
— В нашу защиту, среда редко бывает безопасной после смерти.
— Вот! — Кузнецов резко указал на него. — У вас тут вся культура токсичная. Никто не умеет разговаривать с клиентом.
— Вы не клиент, — сказал Аркадий Ильич.
— А кто я?
— Результат.
Несколько душ на скамейке всё-таки не удержались и прыснули. Кузнецов резко обернулся.
— Вам смешно? Вы понимаете, что завтра на моём месте можете быть вы?
— Мы уже, — тихо сказала пожилая женщина с супом. — Просто из-за супа волнуюсь.
Кузнецов потерял на ней полсекунды, понял, что это не его аудитория, и снова повернулся к Смерти.
— Пункт второй. Невербальная агрессия.
— Что?
— Ваш внешний вид. Чёрный балахон. Коса. Холодный взгляд. Это давит. Это создаёт у переходящего ощущение угрозы.
Смерть медленно посмотрела на свою косу.
— У переходящего была встречная полоса, мокрый асфальт и грузовик.
— Я говорю о вас.
— Зря.
— Вы могли бы выбрать более мягкий образ. Светлый. Поддерживающий. Не знаю… нейтральный серый.
Аркадий Ильич поперхнулся чаем.
— Простите, — сказал он. — Нейтральный серый?
— Да. Смерть не обязана выглядеть как смерть.
В отделе снова стало тише.
Эта фраза почему-то задела воздух.
Смерть смотрела на Кузнецова спокойно. Очень спокойно. Так спокойно, что молодой ангел-приёмщик сделал маленький шаг назад.
— Не обязана, — повторила она.
— Конечно. Это вопрос выбора. Личного бренда. Позиционирования. Эмпатичной коммуникации. Вы вообще анализировали, как воспринимает вас аудитория?
— Аудитория обычно занята тем, что умирает.
— Тем более! В такой уязвимый момент человеку особенно важны бережность и поддержка. А вы появляетесь с косой.
— Она рабочая.
— Многие прикрывают токсичность словом “работа”.
Аркадий Ильич поставил чашку на стол. Уже без улыбки.
— Вадим Олегович, рекомендую аккуратнее.
— Нет, Аркадий… как вас…
— Ильич.
— Неважно. Я имею право высказаться. Меня всю жизнь учили не молчать о нарушениях.
— Судя по делу, вас всю жизнь учили говорить, — сказал Аркадий Ильич. — Слушать вы начали только после аварии, да и то выборочно.
Кузнецов резко повернулся к нему.
— Вы переходите на личности.
— Молодой человек, вы уже с личности перешли. По документам.
Ангел-приёмщик тихо втянул голову в плечи. Пожилая женщина с супом перекрестилась по привычке, потом вспомнила, где находится, и смутилась. Пёс поднял голову, посмотрел на Кузнецова и зевнул. Животные, как правило, быстрее всех понимали суть.
Смерть положила косу рядом со стойкой. Не угрожающе. Просто освободила руку.
— Продолжайте, — сказала она.
Кузнецов явно ожидал сопротивления. А когда его не получил, немного растерялся. Но быстро нашёлся.
— Пункт третий. Отсутствие согласия.
— На что?
— На переход.
— Согласие не требуется.
— Вот в этом и проблема! Любой процесс должен быть согласован с участником.
— Рождение с вами согласовывали?
Кузнецов открыл рот.
Аркадий Ильич одобрительно поднял бровь. Молодой ангел сделал вид, что записывает, но на самом деле просто наслаждался моментом.
— Это некорректное сравнение, — сказал Кузнецов.