Круги человечьи
- -
- 100%
- +
Но что, если он и есть моя цель? Я невольно замедляюсь, когда чую его поблизости. Я так устал, что везде вижу благое завершение моей суеты. А потом страх мой, и стыд мой ещё пуще гонят меня, чтобы то ни означало.
Я спешно ужинал одуванчиками, когда вспомнилась мне одна легенда. Родитель мой рассказывал, что заяц имеет право остановиться, но только один раз в жизни. Второй остановки страх не простит ему. Тогда я понял – это мой шанс.
И вот оно, это чуждое всему лесу пятно, уже за спиной моей.
Ужас внутри меня. Мои уши непрестанно дёргаются. Да и лапы тоже. Тело моё норовит сорваться с места и унестись как можно дальше. Подчас мне кажется, что часть души моей всё же не выдержала, с воплем оторвалась и покинула меня.
Но я не побежал.
Эти мгновения бездействия обволокли меня, будто тина болотная. Я утопаю во времени. Оно отвратительно на запах, а по вкусу – пресное.
Чужак не приближается ко мне.
А я жду.
Мне всё труднее оставаться на месте.
И вот уже нет возможности терпеть дальше. Я таков, какой есть.
Один хороший прыжок, и меня более не станет для него.
***
Лишь однажды за годы лесного обитания Петру представилось узреть останки мёртвого животного.
Всё потому, что одряхлевшие звери уходили умирать в дальнюю чащу, места глухие, непролазные, куда не тянется ни единой тропы, где они изыскивали для себя норы и лежбища, надёжные, как гробы.
Кости же тех, кто пал жертвой хищника, заметал снег, или засыпало листьями, или же благодарная трава, напитанная кровью и кожей, пышным цветом разрасталась, ловко маневрируя между рёбрами, скрывала, утаивала от посторонних глаз самое важное действо, финал неизбежный, но естественный, завершающий круг – когда земля, породившая всё и вся, тихо и неспешно, с материнской нежностью втягивала внутрь себя то, что ещё оставалось, чем более уже никто из прочих детей её не смог бы подкрепить свои силы.
Тельце зайца, иссушенное солнцем, лежало на поляне, образовавшейся в лесной чаще по воле сильных июньских ветров, проникших в лес по старой просеке, вырубленной людьми в давнее время во имя позабытой цели, ветров тёплых, но оттого не более разборчивых и не менее беспощадных, выкорчевавших и опрокинувших семью старых дубов, переживших к тому времени уже множество зим, и гроз, и засух.
Теперь же тела деревьев, такие же сухие, лежали навзничь, или облокачивались на более крепких и удачливых сородичей. Их кроны ссыпались в землю и сами стали пищей, а высвободивший от их тени низкорослый подлесок жадно прильнул к солнцу, коего он толком и не знал ранее.
И вот на поляне между кустарниками, на небольшом клочке земли, ещё не до конца поглощённом возрадовавшейся свету растительностью, лежало тельце зайца. Оно было уплощено, но узнаваемо, как портрет, не способный передать всю многогранность своего героя, его опыт, его сложность, его чаяния и сожаления, а всё же дарующий образ, едва ли не более ценный, ясный, вечный. Так бывает, что в пылу беседы не всегда разглядишь собеседника своего, и несёшь через жизнь слова его, не будучи в силах припомнить лица, произнёсшего их.
Тельце казалось почти просвечивающим, сохранив при том кожу и, частично, мех, особенно на длинных ушах, лежавших почитай что отдельно от него, но упокоенных рядом с хозяином. Как когда-то в гробницы укладывали утварь, что должна будет понадобиться почившим в загробной их жизни, столь же ладно и торжественно были размещены в траве уши бедного зайца, которые также могут пригодиться ему, если и на той стороне ему предстоит бояться и бегать.
Поза мертвеца рассказывала о внезапности настигшего его несчастья. Он был распластан в позе прыжка, возможно, лучшего из его прыжков. Передние лапы его были выброшены вперёд и тянулись к некоей точке, куда он стремился, но не успел добраться. А может он и достиг её уже в ином свойстве, или же и цель его перестала существовать вместе с ним, как умаляются и стремления человечьи по смерти того, для кого они были важны. Задние же лапы его только что оттолкнули от себя твердь, отринули землю и совершили удивительное даровали телу полёт, краткий и отчаянно счастливый, обещающий спасение и надежду на иную вечность.
Глава девятая. Пожар
Пётр проснулся в своей детской постели. Тело его болело. То была боль, рождённая неудобством позы, в которой он проспал, по-видимому, довольно долго.
Положение его, неестественно согнутое, происходило от того, что прежняя кровать его уже более не подходила ему, но была слишком узка и коротка. Да и сам он от жизни в лесу привык, что для раскинувшегося на траве или хвое человека нет ограничений в пространстве, и вся земля - его.
И вот теперь тело его ныло от несвободы человечьей.
Комнатой владел сумрак, лишь немного отступавший перед маленькой керосиновой лампой, при том вдоволь отыгрываясь в дальних от её влияния углах, кои он населял столь плотно, что под его давлением они прекращали существование своё, теряли границы свои, и в любой из них можно было провалиться, и падать, и не достичь дна.
Пётр сел в кровати, не свешивая ног. Озираясь по сторонам, он всматривался в пятна тьмы, пытаясь разгадать в их глубинах очертания знакомой с детства утвари, но та скрывалась от него, не дозволяя ощутить себя дома.
Он прислушивался к своей боли, навязчивой, поглощающей мысли и желания, как если бы сама идея боли поселилась в нём, и он мог думать только о ней, лелеять её, исполнять её прихоти. И он послушался её, и вновь смиренно лёг на кровать.
Сбоку от него продолжало свою вечную прогулку по стене лосье семейство. Их лес будто стал мрачнее, а над головами ещё сильнее сгустилось синее небо, так, что казалось, его вот-вот затянет серая поволока, и дождь брызнет на одеяло. Но вдруг лось-отец, ранее всегда невозмутимо-величественный, отделился от плоскости, в коей содержался, наклонил лицо своё к лицу Петра, соединил свой взгляд с его взглядом, и глухо спросил:
- Кто ты?
- Я - Пётр.
- Я тебя не знаю, - задумчиво покачал головой лось.
- Я всегда жил здесь, в этой комнате, - с тенью неуверенности в голосе пробормотал Пётр. Тёмные углы всё ещё не шли у него из головы.
- Нет. Это я всегда был здесь, с самого сотворения. И всегда буду здесь. Но тебя я не помню. Помню только, жил тут ребёнок.
- Я и есть тот ребёнок, - уже увереннее проговорил Пётр.
- Нет. Ты не он.
- Он. Я это он. Помнишь? Помнишь, как я гладил тебя по шее? Вот так... - и Пётр протянул руку, желая коснуться шерсти лося, шерсти его или шерсти, из которой он был соткан, не суть важно. Но лось отпрянул, и прикосновения не случилось.
- Я помню, как ребёнок гладил меня по шее. Мне это нравилось. Я всё помню. Но ты? Ты не ребёнок.
В следующее мгновение Пётр очутился снаружи родительского дома. Двери были широко распахнуты, и он видел его весь, насквозь, и даже больше – как если бы стены дома стали прозрачны и хрупки.
Он видел каждую комнату, каждый закуток, чернеющие провалы под кроватями, наполненные детскими страхами, и таинственные шатры под столами, заменявшие ему когда-то детскую. И у всех шкафов дверцы были открыты, а у сундуков подняты крышки, и он мог неспешно рассмотреть каждое хранившееся в них сокровище.
Он любовался ими, и память подсказывала ему их имена и значения, а воображение подбрасывало новые формы, ранее неведомые ему. Он догадался, что воображение его - только лишь самый глубокий слой памяти, дно её, укрытое знанием изначальным, родовым.
Обернувшись, он оглядел двор, завитую рябину и куст сирени – единственных стражей внутреннего мира семьи, бессильных уберечь его от вольных и невольных взглядов, легко перелетавших через невысокий забор.
Около ворот горел огонь. Отец жарил мясо. Наяву такое случалось редко. По-видимому, близился какой-то праздник, и Пётр ощутил предвкушение, предвкусие семейного торжества.
Угли в костре задорно потрескивали, и непослушные искры то и дело сбегали за отведённые им пределы. Запах дыма, густой и аппетитный, замешанный с ароматами мяса, наполнял его лёгкие и будоражил его.
Пётр был счастлив, как не бывал счастлив с незапамятного бессознательного детства. С усмешкой уразумел он, что всё счастье его, годами живущего вне родительского дома, ставшего много сильнее, узревшего и познавшего многое, оно всегда было здесь, стоило лишь достать его из шкафа.
Он был счастлив, но и напуган. Он боялся за свою сокровищницу, боялся хрупкости её оболочки, боялся тайны, оберегавшей её.
Между тем треск костра усиливался, а дым преобразился. Петру показалось было, что дым рассеялся, а потом он понял, что тот лишь обесцветился и являл собой теперь прозрачную, ничто не скрывавшую пелену, тогда как запах дыма усилился, заполонил собой голову его, тревожил сомкнутые веки.
Он приоткрыл глаза и вновь очутился в лесу, который выглядел чистым и свежим. Где-то вдалеке кричали птицы, сумбурно и неразборчиво. Их голоса никак не складывались ни в одну из известных ему песен. По мере того, как слух его возвращался ото сна, птичьи крики близились и крепчали, пока не поглотили ум его.
Он вспомнил родительский дом и свою семью, почти случайно, в мимолётном хладном озарении, а затем, сызнова провалившись в сон, увидел их живыми и в добром здравии, только уже иными. Они стояли перед ним в ряд, неестественной шеренгой, и у всех были открыты рты, из которых не являлось ни звука, в то время как сам он барахтался в истошных воплях, раздиравших его сознание.
Но окончательно вернули его не крики, и не дым, и не всё нараставший плач леса. Вернула его боль. Боль напомнила ему, что он жив. Боль напомнила ему, что он в лесу, сидит на траве, прислонившись к стволу дерева. Боль показала ему выход из плена снов, заставила его распахнуть глаза и узреть место своё.
По просеке чуть впереди стадами двигались звери, а справа в траве вился, удаляясь, серо-коричневый хвост.
Осматриваясь, Пётр невольно прижал руку к плечу, и она угодила во что-то липкое. Отняв руку, он увидел, как так окрасилась. Впрочем, крови было совсем немного.
Он встал и пошёл, повиновавшись стадам. И вновь все они бежали. На этот раз, все, кому удалось ускользнуть от самого пекла, все они как один бежали в одном направлении, и не было среди них ни волка, ни зайцев, а лишь спасённые. Они двигались бок о бок, не перерезая троп друг друга, и не было в их рядах места ни голоду, ни жажде, ни прочим нуждам, кроме нужды в самой жизни.
Глядя по сторонам, Пётр узнавал многих, и многих ему недоставало. Его волновала судьба лося, который с каждым новым летом передвигался всё медленнее, путаясь и в местности, и в мыслях своих. Но Пётр не покинул строя, потому как по обе стороны от него были проложены пути иных знакомцев его, и любая попытка разворота или движения в бок могла бы разрушить их спасительный ток.
Обернувшись на мгновение, он не увидел огня. Только дым плёлся за ними, медленно, будто неохотно, выглядывал из-за стволов деревьев, затем делал шаг, ещё один шаг, скрывался в чаще на несколько мгновений, по-видимому, отвлекаясь на нечто вкусное, и опять вступал в преследование.
А звери бежали, бежали изо всех сил. Они спешили к реке. Река была их общей возлюбленной. Раньше они часто стыдливо посматривали на неё из-под крыши леса, решаясь осторожно выйти на открытые берега её только тщательно осмотревшись, убедившись, что останутся незамеченными. Теперь же они стремились к ней, предчувствуя своё спасение в воде её, слепо не думая о том, как глубоко может укрыть она их в толще своей.
Дым же следовал за ними вразвалку и при том не отставал ни на шаг.
От реки их помиловало небо. Глядя на них сверху, небо и своих овец спешно собирало в плотные отары. Оно призывало из отовсюду, с самых отделённых рубежей, понимая, что ему потребуются все его белошёрстные воины. И когда их скучилось достаточно, они обрушились на дым, и породили ещё больше дыма, но он уже не шёл за зверями, а с шумным облегчением уходил к небу, благодаря то за милостивое завершение трудов своих.
Дождь лил долго. Он охлаждал и залечивал раны леса, омывал пот с тел зверей, которые, закончив печальную перекличку, обходили чёрные проплешины на теле леса, а затем разбредались в стороны в поисках новых лежбищ.
Пётр так и не узрел огня. И никто из тех, кто брёл по изуродованному лесу, оплакивая потерю за потерей, никто из них не видел огня. Тех, кто мог бы попытаться рассказать им огонь, свет его, жар его, блики его на листве, языки его в траве, всех тех уже не было среди них.
Глава десятая. Змея
Люди уверены, что в них есть что-то от Творца. А во мне? Во мне? А в птицах? Мы такие разные. Как могут столь разные существа происходить от одного? И, тем не менее, мы – творения одного Творца. И сколько во мне от Творца?
Мне кажется, я с юности была честна сама с собой. Вновь и вновь осматривая, изучая своё тело, я понимала, что похожа на червя. Я – червь? Нет. Я думаю. Я знаю. Я верю.
Я видела птиц, стоящих ногами на земле, совсем близко от меня. От них веяло ароматами другого мира. И теплом. Я – птица? Нет. Я принадлежу земле всем телом своим. Я – другая. Я не могу подняться к ним в небо. Разве что взобраться вверх по стволу дерева? Я могла бы взобраться на любую из тех диких яблонь. И это послужило бы всем им неплохим уроком. Но кому нужны мои уроки? Слепые не увидят. Глухие не услышат.
Вон они парят так высоко, что не видят меня вовсе. А я здесь, внизу. Живая.
Сколько бы студёного осеннего воздуха не пришлось на мою долю, пока я ещё живая. Ненужная, но и мне никто не нужен. Никогда не узреть мне другого мира. Сейчас, когда я уже почти свободна, мне это уже безразлично. Моя осень длится давно, слишком давно. Умерло всё, чему была судьба умереть. У меня нечего отнять. Я же пока способна отнимать у других. Мне не приходится ждать доброты, но и это меня уже не трогает. И при всем этом, я – живая. И это неправильно. И это больно.
Я всегда умела себя защитить. Разве это грех? Да, бывало, мне хотелось причинить кому-нибудь боль. Иногда это был кто-то определённый. Кто-то пугающий, кто-то угрожающий мне.
А в другой раз я была готова броситься на первого встречного.
Что это? Молодость? Горячая кровь? Мне кажется, моя кровь никогда не была горячей. Тогда что? Обида? Но на кого или на что мне обижаться? За всю жизнь мою никто не сумел по-настоящему обидеть меня. Может это некая родовая обида? Изначальная обида, прародительница всех обид? Обида на само существование несправедливости.
И в ответ на эту обиду живые существа старательно обесценивают любой возможный смысл собственной жизни и поплотнее закрывают для себя историю свою: обрубают корни, обстригают побеги. После чего слабые погибают, а сильные старательно несут эту боль следующим поколениям.
Как славно, что я уже не в этом круге. Я просто наблюдатель. Меня уже почитай что нет.
Но раньше, раньше я была как все. Росла, смеялась, плакала. Любила своих детей и ненавидела тех, кто хотел причинить им боль. Я пила воду, ела мясо, внимала природе, дышала одним воздухом с вами. И с птицами. Должна ли я просить прощения у Творца за то, что я – такая, какая есть?
Со мной нет уже той злости, что всю жизнь грузом лежала на моих плечах. В юности я бравировала ею. Несла её как знамя, считая борьбу своей главной целью. Позже, когда мои глаза открылись, я увидела мир полный целей. И я научилась контролировать злость. Я сжала её в комок и двинулась дальше. Но я всегда знала, что моя злость со мной. Она никуда не исчезла. И если мне опять потребуется сражаться, этот комок на моих плечах станет моим оружием. Ничего не стоит дать злости развернуться сызнова.
И где же моя злость, когда я на последнем пути своём? Её нет со мной. Я не знаю, как она покинула меня, но я чувствую себя покинутой.
Что я вижу, оглядываясь теперь? Беспорядочные паутины извилистых троп. Троп, которыми я прошла. Троп, которыми я пренебрегла. И троп, которые я не заприметила.
Годами я осознанно искала истинный, верный путь для себя, прощупывала мироздание, прислушивалась, принюхивалась, пробовала на вкус, приближалась и отступала, подчас даже касалась чего-то.
Эта лёгкость, может ли она быть знаком? Знаком того, что у меня получилось всё сделать как должно? Или моё безразличие – лишь свидетельство разложения моих чувств? Этого мне не узнать никогда.
Вот я не шевелюсь совсем. Почему раньше я так редко позволяла себе остановиться? Да, в череде стремлений, порывов и погонь, в тени полураскрытого крыла злости, случались дни, наполненные тишиной. Я замирала в своём укрытии и кожей впитывала мир. Иногда мне казалось, будто он останавливался вместе со мной, обездвиженный и почти бездыханный.
То было время не гоняться за жизнью, а любоваться ею. В те дни я была настоящей, живой не просто от того, что дышу, а живой по сути своей. И я с благодарностью ощущала себя творением своего Творца.
Славное было время. Но и это уже не имеет значения. Всё прошло. Ничего не важно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.