Два выстрела

Глава 64.

Эрвин.

Когда мою маму убивали, я спрятался под столом. Я смотрел, как она истекает кровью, и ничего не сделал. Просто застыл. Но я мог ее спасти, и знание этого будет преследовать меня всегда и никогда не даст спокойно жить. Я знаю, что я — убийца собственной матери. Но я поверил в то, что больше никогда не допущу подобной ошибки. Поверил, что, если возьму весь мир под контроль и каждый атом вокруг себя, — ничего подобного никогда не повторится.

Как я ошибался. Как был глуп.

Самые долгие полчаса в моей жизни мы везли Адель в больницу на заднем сиденье машины Кристиана. Тот гнал так быстро, как только возможно. Когда же мы приехали и свет больницы показал тело Адель, я пришёл в ужас. Кожа правой руки была в ужасных ожогах, сама Адель была грязной от сажи, где-то были ужасные синяки, гематомы и даже кровь. Что-то во мне оборвалось, когда врачи забрали ее у меня. Я почти не помнил, как оказался в коридоре, сидя в ожидании вердикта. Выживет ли? Неизвестно. Врачи боролись час, другой… А у меня внутри всё переворачивалось.

Здесь — в коридоре больницы — ничего не работает. Ни бизнес, ни деньги, ни манипуляции, ни какие другие методы не в силах заставить сделать любимого человека хотя бы на один вдох или удар сердца больше, чем есть. Я не могу дать взятку смерти и договориться не забирать сегодня моего ангела. Я не могу заставить думать Адель, что она здорова, надавив на какие-то психологические точки. Я не могу силой заставить ее жить. Я ничего не мог.

Забавно, как по-новому мне открылась моя собственная сущность за последнее время. Я всегда думал, что я один из самых превосходных людей на планете: умный, успешный, рациональный. Но я был жалок. Я беспомощен. В итоге все человеческие заслуги, власть и влияние меркнут перед тем, что выше любого из нас — перед жизнью и смертью. Когда ты сталкиваешься с ними — вдруг понимаешь, как всё было бессмысленно. И как страшно оказаться в этом всём с мыслью, что дальше — ничего нет.

Неужели люди созданы вообще для того, чтоб нести такой груз, как смерть? Не слишком ли тяжко это для простых человеческих плеч? Раньше я верил в естественный отбор, природу — но как же равнодушны они кажутся теперь на пороге смерти человека, которого я, кажется, полюбил. А любви-то как раз и не хватает в этой вашей эволюции. Той самой любви, про которую постоянно говорила и которой руководствовалась Адель.

Ну почему это случилось с моим ангелом?

Хотя чего это я. Мы же страдание друг друга. Это я — ее страдание. Это снова всё из-за меня.

Я снова застыл. Застыл в изумлении от открытия из записок с угрозами от преследователя и отпустил Адель, когда мы поссорились. Да, буквально на пять минут, но этого хватило, чтоб произошло то, что произошло. Адель попала в аварию. А что, если бы я пошел за ней? Что, если бы не остался на балконе, стараясь справиться с удивлением? Она бы не поехала одна на этой долбаной машине и не разбилась. Наверное, просто не справилась с управлением на эмоциях. А из этого вытекает еще одна моя вина — ложь.

Как дорого порою могут стоять тайны. Я не переживу, если цена моим — будет ее жизнь. Она же психанула именно из-за того, что я скрываю от нее кое-что очень и очень серьезное. Притом я знаю, как это «кое-что» для нее важно. Я не могу ей рассказать, но Адель узнала сам факт тайны, и именно из-за этого и моей лжи она убежала, и произошло то, что произошло.

Чувство вины съедало меня изнутри. А вокруг тишина, а еще душащая и ужасающая пустота. Тишину лишь прерывает мое дыхание, и почему-то мне кажется, что его не должно существовать. Мое дыхание — самое неправильное, что можно услышать сейчас. Особенно тогда, когда Адель сражается за свою жизнь. Я сжал зубы, узнавая это чувство.

А я ведь, когда мамы не стало, так и не вылез из-под своего стола. Все эти 18 лет я продолжаю жить под ним: под бизнесом, псевдоконтролем, грубостью. Я просто завалил стол деньгами, жестокостью и черствостью, укрепил стол, но так и не вылез.

Я сижу на холодном больничном стуле, согнувшись пополам, упершись локтями в колени, а по щекам впервые за много лет скатываются горячие, жгучие слёзы. Врачебные тени за матовым стеклом и тени в моей собственной душе страшили меня больше всего. Каждое их движение. Мои плечи были напряжены, я сжимал одну руку другой, закрывая половину лица, смотря только на матовое стекло.

Я хотел бы встать со стула, сделать хоть шаг к реанимации, но не могу. Ноги ватные, тело чужое. Да и не пустят. Я пытаюсь заставить себя хотя бы пошевелиться, но не получается. Я просто сижу в абсолютном ужасе, уставившись на дверь. И я знаю, что за этой дверью лежит Адель, изувеченная, в ожогах и крови, — и всё это из-за меня. Я буду нести эту вину всю жизнь. Мне страшно. Одно желание — лишь бы она выжила, а я просто исчез.

Время вдруг перестало быть чем-то понятным. Оно так изменилось, что и не узнать: прошел ли миг, а может, час. И в итоге я просто попал в вечный круговорот ожидания вердикта — своего и ее.

Мысли перестают быть связанными в моей голове, путаются и разрывают меня на части.

Я виноват. Я виноват. Я виноват.

Я слышу глухие шаги врачей, как будто из-под воды, всё вокруг стало размытым белым пятном. Тело казалось неподъемным, тяжелым, чужим. Словно я сидел не здесь, в больнице, а находился где-то гораздо глубже — там, где темно и страшно, и откуда нет выхода. Где я просто буду умирать вечность в этой вине и никогда не перестану существовать окончательно для нее.

Ну почему я не пошел за ней? Почему. Я. Остался. На. Балконе.

Я стал рвано дышать. Снова и снова, вновь и вновь, прокручивая в голове то, как мог бы спасти Адель, но не спас. В глазах стало темнеть, веки дергаться, а зубы скрипеть от напряжения внутри. Но я не сделал ни единой попытки пошевелиться сейчас, ведь я заслуживаю смерти за то, что сделал и допустил?

Грудная клетка окончательно замирает, воздуха не хватает, я погружаюсь на самое дно этой тьмы. Кажется, еще секунда — и моё сердце просто разорвется от вины. И в тот момент, когда я готов окончательно сдаться, сбоку в коридоре появляется фигура. Бесшумно, словно из ниоткуда, на соседний стул опускается человек в простой темной одежде. Он не делает резких движений. Но в этот момент внутренние связки, сжимавшие моё горло, наконец разжимаются. Из груди с болью вырывается рваный, судорожный вдох.

Я сглотнул, отчетливо понимая, что сейчас нахожусь на абсолютной грани между рассудком и потерей себя самого. Я снова перевожу взгляд на мутное стекло двери. Почему я должен проходить через всё это дважды?

А я сам виноват. Виноват. Виноват. Виноват.

Я сжал зубы крепче, когда на мое плечо опустилась чья-то рука. Мужчина сбоку почти лег на меня и сжал плечо в немом жесте поддержки. Я зажмурил глаза, чувствуя, как новая порция слез, к которым я так не привык и от которых у меня опухло лицо, болели глаза, скатывается по щекам. От теплого жеста… Но и еще нажал мужчина на плечо, ушибленное, но я заслужил эту боль, так что ничего не скажу.

— Одно из самых тяжелых мест на земле, не так ли, брат? — мягко обратился ко мне человек сбоку.

Я еще сильнее зажмурил глаза, так, что веки заболели. Разговаривать ни с кем не хотелось.

— Тут почти любой перестает быть атеистом. В своем комфорте можно сколько угодно вопить о том, что Бога нет, но на грани почему-то все равно возвращаешься к Богу. Словно ты сам нуждаешься в Нем в самой своей природе. А с Богом-то и правда легче.

Я раздраженно выдохнул, а из горла вырвался нервный смех. Я потер переносицу и откинулся на спинку стула.

— Пастор? — наконец увидел я лицо пришедшего.

Натаниэль, если я правильно помню его имя, улыбнулся мне и кивнул.

— Узнал, что произошло, и сразу пришел сюда. У нас тут сестра из церкви работает, сразу мне позвонила. Пришел помолиться и узнать о состоянии Адель, — пояснил он.

Я покачал головой, улыбаясь, но без радости, а с горечью, чувствуя, как внутри всё разрывается от нетерпимой, жгучей и адской боли.

— Помолиться?

— Бог слышит наши молитвы, — взглянув вверх, ответил Натаниэль.

Я снова рассмеялся нервно и отвернулся, поставив локти на колени.

— Хочешь — я с тобой помолюсь? — не отставал пастор.

— А смысл? Уверен, что Адель много раз молилась, да только не помогло, как видишь.

— Молятся не для того, чтоб Бог исполнял наши желания, Эрвин, — снова положив руку на мое плечо, тихо, словно открывал мне тайну, произнес пастор. — Все куда глубже.

Глубже? Куда еще глубже? Я, видимо, вообще ничего не знаю о Боге и христианстве. Раньше считал, что отлично разбираюсь, но последнее время мне, кажется, что и я одной миллионной от всего этого не знаю, не понимаю.

А ведь самое странное — сейчас передо мной сидит человек, который тоже не знает исхода происходящего. Который не может ничего сделать: ни заставить Адель выжить, ни остановить смерть, ни дать гарантий жизни. Но который говорил со мной так спокойно, будто знал что-то такое, чего не знал я.

Что именно?

Я посмотрел на пастора. Хотелось спросить сразу, но слова застряли где-то внутри. Что такого они находят в Боге, что способны держаться за Него даже тогда, когда рушится всё остальное? Этот вопрос я задавал внутри себя уже бесчисленное количество раз, но отчего-то до сих пор не нашел четкого ответа, который бы меня удовлетворил в полноте. Все время казалось, что мои ответы недостаточны. Я искал объяснение, разбирая психологию Адель, читая статьи в интернете о христианстве, но по-прежнему не понимал. Почему для меня вера всегда казалась попыткой закрыть глаза на то, чего человек не способен объяснить, а для них — наоборот, чем-то, что помогает наконец открыть глаза?

Я резко поднялся со стула.

Я тоже хочу быть спокоен. Я тоже хочу быть уверенным в чем-то так же, как они, когда наступают трудности. Я хочу понять, как они это делают.

— Да в чем ваш секрет? — сквозь зубы задал я свой вопрос, требуя ответа.

Пастор тоже встал, но медленно, так, словно специально.

Я тут на взводе, готов уже разнести всю больницу, а он…

— Спокойно, Эрвин, никакого секрета тут нет, — покачал головой Натаниэль. Его рука исчезла за курткой, и через пару мгновений он вытащил из внутреннего кармана маленькую книжечку с черным переплетом. — Видишь крест?

На черной простой обложке нарисован золотой крест. Книга была такой простой, неброской, да и потрепанной отчасти, старой. Ничем не примечательная.

— Да что мне толк от вашей Библии? — покачал я головой. — У меня любимый человек умирает, а вы мне суете эту книжицу. Мне как жить, пастор? — у меня дрожал подбородок от злости и ярости уже и на себя. — Если она умрет — мне как жить, скажите? С мыслью, что я допустил ее смерть?

Натаниэль покачал головой, положив Библию на стул. А затем так пронзительно заглянул мне в глаза, так серьезно, что дыхание перехватило.

В глазах Адель я всегда видел наивность, явное непонимание того, как жестоко устроен наш мир, как тяжело на самом деле в нем бывает выжить, а она вечно не верила мне. Но в глазах седого пастора, который на самом деле даже не выглядел как старик, а как мужчина лишь лет 40–50, той самой простой наивности не было. Наоборот, почти осязаемое, глубокое понимание. В нём не ощущалось той суетливой попытки всё сразу объяснить или исправить — скорее спокойное признание происходящего человеком, который и сам, возможно, когда-то прошел ад.

Вот только мимо пройти он всё равно не смог. Словно знал, как гнил наш мир, но всё равно нашел нечто, что сильнее этого мира.

Я застыл в ожидании, а пастор просто ответил, без улыбки, без яростного желания доказать мне, что я неправ, а просто словно констатировал факт, от которого никому из нас не сбежать:

— Никак, Эрвин. С этой мыслью не живут, она просто сожрет тебя изнутри.

Я замер. Я ждал ванильных облаков, о том, что всё будет хорошо. Ждал наивных отговорок, религиозных сказок. Но услышал… вот это.

Неужели христианство может быть даже порой суровее, чем атеизм?

— Ты просишь у меня секрет? — Натаниэль снова опустил руку на мое плечо, и его пальцы сжались чуть сильнее, передавая живое человеческое тепло. — Как пройти через этот ад, остаться сильным и ничего не потерять? А я скажу тебе: его нет. Нет никакого секрета здесь.

Натаниэль вдруг снова схватил со стула Библию и наклонился ко мне и шепотом, словно рассказывал какую-то тайну, продолжил мягким голосом:

— Видишь крест? Повиси-ка на нём, — мой взгляд упал на золотой крест на обложке Библии, я сжал губы. А Натаниэль всё говорил и говорил: — Возьми на себя всю вину, давай.

Я прикрыл глаза. Какой же я дурак. Да я уже висел: абсолютный, окончательно беспомощный дурак, который думал, что может держать в руках жизнь и смерть, но сам не стоит и гроша. И сделать ничего не может.

— Я хотел защитить ее, — вновь чувствуя горячие горькие слезы, падающие из глаз, признался я. — Но я сам в итоге и убил ее. Я просто монстр, так что лучше уйдите и не разговаривайте со мной. Только гнев своего Бога навлечете. С такими, как я, вам лучше не связываться.

Пастор сглотнул и склонил голову, поджав губы. В его глазах читалась такая скорбь, что едва ли не посыпались ответные слезы на мои. Он меня жалел, но сейчас было плевать. Я действительно жалкий. Не вина пастора в том, что он это понимает.

— Ты не монстр, — качал Натаниэль головой. — Ты просто стараешься вновь и вновь стать Богом для Адель и сам расплатиться за свои ошибки, которые предвидеть ты даже не мог. Но ты не сможешь выкупить её жизнь своими страданиями. Ты просто умрёшь рядом.

— А что мне делать? — сквозь зубы, дрожащим голосом спросил я. — Что мне делать? Я так больше уже не могу, это не прекращается. Я не хочу так больше жить.

Пастор натянуто улыбнулся, а на его глазах появилась влага.

— Обратиться к Богу, Эрвин. Легче станет, я обещаю. Оставь всё и просто иди на свет.

«Оставь всё»?

Оставь всё… Оставь всё.

Я замотал головой, почувствовав вдруг жесточайшее отвращение и желание спрятаться, уйти от даже просто вопроса, мысли, что я могу пойти за Богом. Я не могу. Это ужасно. Я не могу пойти за Ним просто так.

— Я не верю, — отчеканил я. — Я не верю Вашему Богу.

Натаниэль разочарованно прикрыл глаза, но кивнул.

— Я понимаю, да. Что ж, если таков твой выбор…

Пастор отпустил мое плечо и сделал шаг назад, но напоследок он всё же добавил:

— Но как надоест висеть на этом своем кресте, если окончательно станет невмоготу — возвращайся домой. Отдай Богу свою вину. Он единственный, кто способен тебе помочь, уж поверь, я-то знаю. Я видел многое.

А затем пастор развернулся и медленно ушел, напоследок взглянув лишь на палату Адель.

А я снова сжал губы, почти до крови уперевшись зубами в них и запустив руки в голову, вцепившись в волосы, едва ли не выдирая их. Я резко сел обратно на стул, положив локти на колени. Теперь я смотрел на пол, на который падали солёные капли с моих глаз, образуя маленькие лужи.

Секрета действительно нет. Я просто дурак. Идиот. Козел. Преступник. Вот и всё.

«Отдать всё Богу» — это даже звучит страшно. Что отдать? А если Бог заставит рассказать Адель правду? А если заставит уйти из семьи, чтоб я потом не продавал наркотики? А если заставит быть честным во всем, и я не смогу быть успешным бизнесменом? Как я смогу отдать всё Богу? Всё, что строил и ценил годами? А что потом?

Я не могу принять такого тяжелого решения.

Да и как я приду к Нему, даже если бы был готов оставить всё? Я столько плохого говорил о Нем, столько раз осуждал и просто отрицал, я столько плохого сделал. Не место мне с Богом. Я не могу даже шаг в Его сторону сделать.

Я испугался. Это дико. Это всё слишком страшно, даже страшнее, чем жить с этой невыносимой виной. Лучше так, чем прийти сердцем и душой к Нему.

Я с трудом сделал судорожный вдох, пропуская в сердце вновь гордыню и страх. Я отвернулся от места, где сидел пастор.

Всё будет хорошо. Я справлюсь, ведь так? Это не конец?

Я не знаю, сколько еще времени прошло. Десять минут или несколько часов. Я просто сидел, всё время смотря в пол, слушая рой мыслей, слепленных из сомнений. Постепенно я снова начал проваливаться:

Я виноват. Я виноват. Я виноват. Всё из-за меня.

Вокруг царила давящая, стерильная тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов да моим собственным, всё ещё неровным дыханием. А затем эта тишина резко рухнула.

В коридоре послышался щелчок открывающейся двери. Этот звук ощущался как выстрел.

Я вскочил, вытирая с лица мокрые следы, зная, что выгляжу отвратительно с опухшими глазами, но мне уже было давно плевать.

Врач сдернул с себя зеленую маску и выдохнул. Взгляд у него был усталым, а под глазами синяки. Я боялся сделать даже хотя бы один полувдох. Всё вдруг поместилось в вакуум, а весь мой мир, вся концентрация сузились до одной маленькой точки — до губ врача, которыми вот-вот решится моя судьба и душа.

— Вы привезли девушку? — уточнил он тихо, с хрипотцой.

Я кивнул рвано, сжимая от напряжения челюсти.

Врач вдохнул, и мне показалось это плохим знаком. А что, если не смогли?

— Мы сделали всё, что могли, — кивнул доктор, и по моему горлу вдруг поднялся ком, разочарование подбиралось всё больше. Если Адель не выживет — я точно больше никогда не смогу поверить ни во что. Но врач добавил: — Она жива. Состояние тяжёлое, но стабильное. Кризис миновал.

Воздух вырвался из меня резко, а сердце бешено заколотилось. Я схватился за грудь, закрыв глаза. Ноги стали ватными, и тело вдруг накренилось.

— К ней сейчас нельзя, — строго, но не без сострадания продолжил врач, заметив, как меня повело в сторону. — Она под наркозом ещё. Пустим только завтра, когда переведём в палату. Вам нужно поехать домой и поспать, вы сейчас ей ничем не поможете.

А затем, слегка коснувшись моего локтя, врач развернулся и пошел по коридору.

А я остался стоять на месте, чувствуя, как вслед за мимолетной радостью приходит новая тьма. Я был так рад, что Адель жива, но ожидаемой легкости не последовало. Чудо всё-таки произошло, но я по-прежнему стоял на краю собственной бездны, не зная, как посмотрю Адель в глаза.

Глава 65.

Эрвин.

Я тихо зашел в палату, где лежала Адель. Она спала. И снова внутри все замирало. Было мрачно, несмотря на обилие светильников в палате. В тишине лишь раздавался писк медицинского аппарата.

Я так вчера никуда и не уехал. Сидел на стульях до самой поздней ночи и все думал о том, что делать дальше. Как быть. Снова написал Равьену и описал ему в словах все произошедшее. Лефевр ответил, что разберется, и это был последний раз, когда я брал телефон в руки, хотя уведомлений приходило немало, как я подозреваю, связанных с компанией. Должно быть, сотрудники совсем потеряли меня, но было плевать.

На все было плевать, честно говоря, уже. Я только что зашел в палату и увидел любимого человека в ожогах и ссадинах. На руки Адель я смотреть почти не мог. Тотчас тошнило. Не из-за самих ран, а из-за того, на чьих руках они были. А еще эти раны на лице, волосы спутаны. Адель, конечно, привели в порядок, насколько это возможно, но внешний вид ее продолжал отдаваться болью во всем моем теле. Мне бы хотелось, чтоб все эти шрамы принадлежали мне, а не ей.

Медленно я пошел к койке, на которой умиротворенно спала Адель. Чем ближе я приближался к ней, тем сильнее у меня возникало ощущение, что я не имею права даже смотреть на Адель, не то, что подойти.

Но, несмотря на это, я все-таки подхожу к Берни и встаю на колени перед ней, не утруждаясь взять стул, и беру за руку своего любимого ангела и прислоняюсь к ее ладони лбом.

— Ты меня прости, Адель, — прошептал я, пока что-то в районе сердца, с левой стороны груди, тягуче и болезненно тянуло и рвало меня. — Прости.

Я сглотнул и закусил губу, потому что та дрожала. Какой же я все-таки слабак.

— Я не хотел, чтоб все так обернулось, — из горла вырвался смешок. — Хотя лучше ты меня не прощай. Сам виноват во всем. Но я правда не могу тебе сказать ничего. Я слишком сильно боюсь последствий. А я ведь сам раньше и не догадывался, сколько на самом деле во мне этого самого страха. Я думал, что я прекрасен, но я ошибался, Ади. Но именно в этом всем ты научилась принимать меня таким. Именно с тобой я узнаю, каков я. Это так странно.

Я сглотнул, чувствуя, как слезятся глаза.

— Нет, все-таки я очень жалкий человек, знаешь ли. Я мужчина, я не должен ныть. Но знаю, ты бы, наверное, сейчас ответила, что я имею право на боль и не должен скрывать ее. Как, впрочем, не должен был и скрывать от тебя то, что скрываю и из-за чего ты тут оказалась.

Я выдохнул, сделав паузу. Я знаю, что в лицо бы никогда этого всего ей не говорил. Но в кое-чем Адель точно права — нельзя держать все в себе. Я хотел рассказать ей все, что на душе, мне ведь и самому не хотелось врать ей, самому не хотелось, но лучше сделаю это, когда она спит. Чтоб не сталкиваться с ней вообще. Я не смогу спокойно смотреть ей в глаза, зная, что тут она оказалась из-за меня. Скажу все, что думаю, и уйду.

— Я люблю тебя, Адель, — на выдохе признался я, а затем вспомнил вдруг, что говорила Адель на набережной про любовь. — Вернее, не так. Мы же, люди, не умеем. Я хочу учиться с тобой любить, мой ангел.

Я сжал её ладонь и замер, давая себе пару секунд просто посидеть в этой тишине, а потом тихо уйти. Не знаю, как долго я буду сбегать от Адель, но сейчас я точно бы не хотел с ней контактировать. Мне достаточно того, что она жива и приходит в норму.

Но стоило мне произнести последние слова, как пальцы Адель вдруг дернулись. Я резко открыл глаза.

Черт…

Медленно, стараясь оттянуть этот момент хотя бы на несколько мгновений, я отнял голову, отпуская руку Адель, и встал, как преступник, пойманный за преступлением, сделал шаг назад.

Нет. Ну нет. Нет.

Адель лежала уже с открытыми глазами. Взгляд был немного затуманен из-за лекарств и недавнего сна, но вряд ли все услышанное она приравняет к посленаркозному бреду.

В палате воцарилась тишина, пронизывающая, освящающая каждый атом внутри меня. Казалось, будто я стал подобной крысой, на которой ставят эксперименты, и теперь внимательно наблюдают за последствиями эксперимента.