Киллер для Белой ведьмы

— Мамочка! — мысленно взмолилась она, — ну на хрена мне это?

Васильев, ничего не говоря, сел рядом, слегка коснувшись ее ноги. Несколько минут они так и сидели рядом, смотрели на воду и молчали. Качали вершинами сосны, ветер гулял по воде, поднимая на ней белые, кудрявые барашки. Анна Сергеевна украдкой покосилась на его спокойное, странно умиротворенное лицо и вдруг успокоилась. Нашла на нее какая-то блажь. Нужна она этому парню как пятое колесо. Возомнила о себе черт знает что. Сексуальная озабоченность мешает что ли? Они сидели, смотрели на тихо струящуюся воду, слушали могучий ровный гул бора, где-то очень далеко в другом измерении смеялись люди, играла музыка.

— Замерзла? — шевельнулся Васильев, его глуховатый голос вдруг сильно, до боли взволновал ее. Теплая рука осторожно легла ей на плечо. Анна Сергеевна поежилась. Он сильно и ласково притянул ее к себе, от него шло тепло и покой. Она прижалась к его сильному телу, вдыхая запах дорого одеколона. Ни о чем думать ей не хотелось. Это было так здорово. Твердые теплые губы касались ее волос, она закрыла глаза, когда он прильнул к губам, сильно и властно раздвигая рот, проникая языком в его глубину. Ей было так хорошо, спокойно и радостно, что она запретила себе думать и портить такой чудесный и восхитительный момент.

— А, вот вы где! — радостно заорал кто-то, пробираясь через тальник. Васильев нехотя отпустил ее. Победно подняв бутылку, из кустов вывалился Лешик, уже хорошо выпивший и вполне счастливый. Через минуту вся развеселая команда, перебравшаяся на берег, с радостными воплями потащила их на шашлыки. Анна Сергеевна боялась расплескать теплое странное чувство, родившееся в ней и постепенно согревающее тело и душу. Они не смотрели друг не друга и не разговаривали, но она слышала его звучный сильный голос, в котором звенела только ей понятная радость и теплые нотки, адресованные только ей, чувствовала его взгляд, глубоко волновавший ее. Чувство, охватившее ее с неожиданной силой, было таким полным и глубоким, что вызвало острую душевную боль, приведшую в чувство и напугавшую до смерти. Она уже и не думала, что такое с нею может быть. Один раз и навсегда она задавила в себе то, что едва не погубило ее, и теперь это нахлынуло на нее с невероятной силой. Ну, уж нет, знает она чем это, в конце концов, оборачивается! Вначале все так сладко и приятно. Взгляды, прикосновения, тайные поцелуи, восхитительный секс, а потом горькие ягодки жрать в полном одиночестве. Ложь, обман, боль такая, что сердце лопается, черные слезы в подушку, унижение, предательство. Да она забыла, с кем дело имеет! Он накормит ее досыта, этот красавчик, до отвала, захлебнется она этим дерьмом. Чем она лучше тех, кого он безжалостно бросал, и о ком с брезгливым сочувствием судачили девицы из паспортного стола? Не надо ей этого. Раздавить немедленно горячую живую искорку в душе, пока не запылал пожар. Она хочет покоя. Никакой любви, упаси боже! Качественный секс без взаимных обязательств с умным и приятным человеком для здоровья и душевного равновесия.

Анна Сергеевна, опираясь на подоконник охотничьего домика, пыталась привести в порядок вставшие на дыбы тело и душу. Она, не оборачиваясь, сразу почувствовала, кто стоит, прислонившись к дверям. Васильев еле нашел ее. Прочесал весь берег, чуть с ума не сошел от черной ревности, а потом увидел у окна замершую в раздумье полноватую фигуру в синих джинсах и белом пушистом свитере. Темнело, скоро все уедут, а ему очень хотелось, чтобы она осталась с ним. Они будут сидеть у костра, блики огня отразятся в ее светлых глазах, она будет улыбаться ему припухшими губами и смотреть на него нежно и ласково. Он не пил совсем. Не надо было. И так был как пьяный, голова кружилась. Васильев подошел к Анне Сергеевне, осторожно сжал ее плечи. Она была теплой, мягкой и пушистой, короткие волосы отдавали ароматом сладких духов, а вся она пахла так, как пахнет занесенное в морозный солнечный зимний день белье — чистотой и свежестью. Он стоял, прижавшись к ней всем телом, лаская губами волосы, осторожно расстегивая под свитером молнию на джинсах.

Как он обрадовался, когда из машины Елены Александровны вальяжно вылезла облаченная в синие джинсы, такую же синюю длинную футболку и немыслимый странный жилет ее полноватая фигура, исполненная спокойствия, достоинства и любви к своей особе. Молодец Леночка, вытащила таки ее к нему. Он видел, как понравился ей его охотничий домик и старый пруд с кристально чистой холодной водой, окруженный величественными соснами и скалами, с наклоненными к нему тихими березами. Тонкая игла ревности довольно сильно уколола его в сердце, когда он поймал восхищенный взгляд Баширова, которому, и это он тоже почувствовал, очень нравилась Анна Сергеевна. Не так давно, он вдруг ни к селу ни к городу заговорил с ним, когда заехал за ним на рыбалку.

— Дурак ты, Борька, хоть и друг мне, — заявил Башир, устраиваясь рядом, — Ты с чего это на Аннушку взъелся? Прямо таки беснуешься. Ей богу, если бы я тебя не знал, как облупленного, решил бы, что влюбился. Обиделся, что она, а не ты начальник отдела? Я честно скажу, она умнее и тебя, и меня вместе взятых. А холодна как ледышка, так это от избытка мозгов. Бабе они лишние, только мешают.

— Мне все равно, выдумываешь черт знает что, — нехотя отмахнулся он тогда. Он и говорить-то о ней не хотел. Но Баширов прямо завелся.

— У нее море идей, версий, память как у машины, куда тебе до нее! Правда, цинична до ужаса.

— Хватит оправдываться, — хмыкнул Васильев, — я тебя давно простил. Но вначале было хреново.

— А знаешь, Борька, если бы я был на твоем месте, с твоими деньгами и внешностью, я бы женился на ней, — вдруг задумчиво сказал Баширов, — Да не гони ты так, гад, неужели по — человечески ездить нельзя. Ты зачем на красный гонишь? Смерти моей хочешь?

— Что ты там мелешь? — поперхнулся Васильев, — На кобре этой жениться? Нашел самоубийцу. Да и не скромничай, ты у нас и красавчик, и бабий любимчик.

— Анна не кобра, цены ей нет. Но у меня Ленка.

— Ну и что? Елену Александровну я люблю, но старовата она. Сейчас модно менять старых жен на молоденьких.

— Это для дураков и импотентов. Коней на переправе не меняют. Ленка меня из такой бодяги вытянула, когда я в полном дерьме был, и за всю жизнь ни разу не предала. Баб на свете много, жена одна. А Анька тебя, гуляку никчемного, в стойло бы поставила и уму разуму научила. Без умной бабы путного мужика не бывает.

— Ну, не знаю тогда, Я толстых не люблю, а она корова.

— Говорю тебе, дурак и есть. Аннушка — баба шикарная. В ней вкус к жизни есть, огонь. Женись на Аньке, если пойдет она за тебя. — Баширов искоса глянул на Васильева, — Нет, не пойдет. Уж больно ты красавчик.

— Ага, — усмехнулся тот, — Очень большой недостаток. И опять же брюха у меня нет, как у некоторых, и самогон я не пью, и зубы чищу два раза в день. Где уж мне.

Их разговор он не забыл, ясно было, почему у начальника глазки загорелись, но Елена Александровна не проявляла ни малейшего беспокойства, а ревнивый и подозрительный характер жены Баширова Васильев знал очень хорошо. Она до сих пор была безумно влюблена в своего мужа, ревновала его к каждой юбке и все свое время отчаянно боролась с надвигающейся старостью. А здесь она была спокойна и уверена, значит, знала, что между этими двумя ничего и быть не может.

А довольный народ между тем развлекался, кто как мог. Васильев краем глаза следил за Анной Сергеевной, странно волнуясь и радуясь, постоянно ловил себя на том, что улыбается в пустоту глупой и счастливой улыбкой.

А потом вдруг потерял ее из вида. И только когда на другом берегу озера женщина в черном купальнике вышла из воды, понял кто это. Он бросил шашлыки на Сердюкова и его курносую хорошенькую жену и переплыл пруд. Что там было между ними? А и не было ничего. И поцеловать он ее не успел толком. Они просто сидели там и молчали, а ее плечо грелось в его ладони, и он чувствовал, как напряглось ее тело под тонким купальником. У нее были длинные красивые полные ноги с розовыми ухоженными крошечными ногтями и узенькими ступнями. Сплошной купальник, очень закрытый, почти монашеский, сильно скрадывал полноту. Она была в высшей степени ухоженной, холеной женщиной и, наверняка, очень любила себя.

Ему было так хорошо, радостно и спокойно рядом с нею. Анна Сергеевна украдкой косилась на него, мочка уха, обращенного к нему, стала розовой, заалела ее щека. Его это волновало и возбуждало невероятно. И если бы не дурень этот, он овладел бы ею прямо там, на жесткой кудрявой траве под ровный гул леса и плеск воды. И как ему кажется, он даже уверен в этом, она бы не возражала. Губы у нее были влажные и теплые, глаза блестели и туманились. Это было невероятное волнующее ощущение. А тут этот герой с бутылкой.

Но теперь им никто не помешает, он сильнее сжал ее плечи, языком тронул ухо, скользнул к теплой шее, сжал под мягким свитером грудь.

Анна Сергеевна осторожно освободилась.

— Давай поговорим, — буднично и просто вдруг сказала она.

Пусть говорит что хочет, лишь бы не вырывалась из его рук, чтобы тепло и мягкость ее тела согревали его. Он послушно пошел за нею, потянул ее к себе, но Анна Сергеевна жестом остановила его. Светлые глаза были спокойны и задумчивы.

— Я давно хотела с вами поговорить, — мягко и лениво начала она, опускаясь в кресло и царственным жестом указывая ему на маленький плетеный диванчик.

— Скажите, Васильев, я ведь совсем не в вашем вкусе, зачем я вам?

Да, пухленькие толстушки его не привлекали ни в коем случае. Ему нравились высокие тонкие блондинки с атлетическим плечами, длинными ногами и маленькой аккуратной попкой.

— Вы умны, богаты, вас любят женщины, вы удачливы, красивы, здоровы. Чем я Вам мешаю?

Он молчал. Странный у них получается разговор. А что ей сказать? Не знал, что ответить. Не было никакого ответа на ее вопрос.

— Давайте как-то решим эту проблему. Перестаньте, наконец, дергать меня, не заставляйте меня идти на подлость, защищаясь от вас, — лицо ее было спокойным и холодным, выражая полную уверенность в своей правоте. — Вам что, делать нечего, кроме как подстраивать мне разного рода пакости и распускать про меня всякую мерзость. Васильев, я не лесбиянка, и детей своих в детдом не сдаю, нет их у меня, к сожалению. Я не сплю с кошками и собаками, не алкоголичка, не выпиваю литр водки на ночь, и нет у меня никаких муляжей определенных органов, я, представьте себе, предпочитаю натуру. Они мне ни к чему.

Ледяное бешенство захлестнуло его. Это кем же она его тут представляет?

— Вы что же, — зло выдавил из себя Васильев, — думаете, что это все я про вас сочинял? Вы кем себя возомнили? Кому вы нужны? Меня от вас тошнит. Не там автора ищите, Анна Сергеевна! Надо же! Корова коровой, а самомнения у вас на дюжину красоток хватит.

Она не дрогнула под градом гадостей, которые он выплеснул ей в лицо, только слегка сжала побелевшие губы.

— Сейчас ведете себя как подросток с дивиантным поведением. Оставайтесь при своем мнении, но Вы же дышите мне в спину. Что Вам нужно от меня? — холодно ударила в ответ, — Вы меня тоже не интересуете ни при каких обстоятельствах. У меня от вас мороз по коже. И достоинства Ваши оставьте при себе. Уяснили? Я надеялась, что мы могли бы в таком случае если не подружиться, то хотя бы договориться и не отравлять друг другу жизнь.

Васильев молчал, борясь с приступом острого тяжелого желания, некстати охватившего его с неожиданной силой. У него пересохло во рту, сильная боль скрутила тело.

Он еле удержался, чтобы не прекратить ее пустые, никому не нужные и ничего не значащие слова. Больше всего ему хотелось, чтобы ее светлые стеклянные глаза глянули на него тепло и ласково, чтобы смотрела она на него не с холодным любопытством, как на редкий экземпляр уродца, а с любовью и восхищением. Черт, все в нем перевернулось после того, как ее теплые губы коснулись его губ. И что же теперь с этим делать, с тем, что с ним произошло, теперь, когда уставилась она на него холодно и иронично и раскладывает по полочкам, почему он ее не устраивает, как будто и не дрожала в его руках какой-то час назад. Да, мозги у этой бабы жили отдельно от ее тела. А беда его была в том, что нужна она ему вся такая, какая есть. И даже сейчас ему казалось, что она, не дрогнув, переспит с ним, вот только утром не узнает. Появилась потребность в мужике -находит и использует подходящего самца, и тут же забывает. Черная вдова, словом. Вся его мужская суть взбесилась от одного такого предположения. С новой силой охватило желание ударить ее, унизить.

Анна Сергеевна, глянув в его глаза, поперхнулась ненавистью и злостью, которую эти глаза выражали.

Ее не захотели понять, она от чистого сердца предложила ему мир и даже дружбу, а вместо этого получила в ответ этот черный кошмар, который глянул на нее из темных зрачков, окруженных радужной оболочкой.

От стылого и жалкого бабьего страха у нее поджилки дрогнули.

Васильев отвел взгляд и, не отвечая ей, вышел из комнаты.

— Слава богу! — облегченно вздохнула Анна Сергеевна, и шлепнулась в жалобно скрипнувшее кресло. — Пронесло. Нашла, дура, с кем откровенничать. Да для него, похоже, ненависть к ней главный смысл жизни и ее главное украшение.

— Господи! — взмолилась она, — Сделай так, чтобы он куда-нибудь делся! Господи, я же боюсь его до дрожи в коленках!

Если так дело пойдет, придется линять из Вальцовки и как можно дальше.

Она вышла из домика, вцепилась в Елену Александровну и не отлипала от нее, боясь отойти даже на шаг. Жена Баширова, упоенная своей особой и озабоченная только сохранностью Баширова, ничего не заметила. От устроенного Васильевым пикника все были в полном восторге, засыпали комплиментами и пьяными поцелуями хозяина. Тот, красивый до боли, трезвый и свежий, с румянцем на загорелых скулах вышел прощаться с гостями. На Анну Сергеевну он не смотрел. Когда уже садилась в машину, ее как кипятком ошпарил его полный ненависти взгляд.

— Что же мне делать? — думала она, глядя в окно машины на пролетающие мимо темные силуэты деревьев, пытаясь унять бешеный стук сердца и справиться с мерзкой дрожью в коленках, — Что мне делать, чтобы отстал ты, гад, отстал от меня? Я маленькая, перепуганная, беззащитная женщина, готовая от страха спрятаться в темный угол. Да чтобы избавиться от этого жалкого унизительного состояния она и переспала бы с ним, не задумываясь, но боялась, что он изобьет ее сразу, как только она окажется в его власти. Смерти ее, что ли хочет?

Она вышла из машины, попрощалась с Башировыми и неторопливо пошла домой к своему коту, покою и опостылевшему одиночеству.

— Хороша! — с восхищением сказала Елена Александровна мужу, — Надо же и умна, и красива, и с характером.

— У нас ее не любят, — ляпнул Сашка.

— Удивил, — весело дернула плечом Елена Александровна, — Назови мне хотя бы одно место, где любят красивых и умных женщин, да еще и таких, как Аня!

— Это, каких таких? — заинтересовался, открывая один глаз, Баширов.

— Сексапильных, вот каких!

— Ты уверена, что говоришь о Дрободенковой? — с любопытством спросил полковник.

— Спорить будешь? Вот бы Борьку на ней женить. Пропадет мужик, погубят его бабы.

Баширов искоса глянул на жену и промолчал. Но ей и не надо было ничего говорить, она всегда умудрялась слышать только себя. Как большинство женщин, удачно вышедших замуж, она была железно уверена, что осчастливить человека и спасти его грешную душу, можно было только женив. И кто знает, может, она и была права, как всегда.

— А почему Борис из органов не уходит? — вдруг спросила она мужа, — денег у него куча, шел бы в политику или в бизнес.

— Для бизнеса и политики Борька не годится, он чистоплюй, каких мало, — устраиваясь поудобнее и начиная клевать носом, сказал Баширов, — У нас цены ему нет, специалист классный и работу любит. А больше он ничего не умеет.

— Если все так хорошо, то почему не он, а Анна Сергеевна начальник отдела? Он же друг твой! — не успокаивалась жена.

— Во-первых, за нее попросил человек, которому я не мог отказать, во-вторых, она его умнее. За это Борька ее ненавидит, а не за место, — побормотал полковник.

— Ненавидит? Это теперь так называется? — задумчиво спросила Елена Александровна, — раньше это именовалось иначе.

— Чушь ты говоришь! Достоевщина какая-то! — открывая один глаз, с интересом глянул на жену Баширов.

— Он ее даже к тебе ревнует, — фыркнула жена.

— А что, ко мне уже и ревновать нельзя? Я тебе что, скопец какой? — Обиделся Баширов.

— Ты думаешь, я не вижу, как у тебя при виде Анны Сергеевны глазки блестят, как у кота весеннего, — засмеялась Елена Александровна, — Да ты бы давно закуролесил, да у Анны мозги на месте. Она в своем огороде гадить не будет. Ничего тебе не отломится! А мужчинка ты у меня самый великолепный! — она чмокнула его в нос, — Не был бы твой Борька дураком, не мучил бы ни себя, ни ее. Она его боится, представляешь! Надо ему просто сказать, что любит ее, а не пугать бедную девочку до смерти.

— Это Анька что ли, бедная девочка? — изумился Баширов, — Вот эта может и в бизнес, и в политику! И плакал тот бизнес, и рыдала политика. Она же змея, каких свет не видел. Боится она, говоришь, Бориса? Ну, тогда его можно только пожалеть. Уверен, Анька все уже просчитала и держит про запас для Борьки бедного какую-то особую невероятную пакость. Бедный здесь Васильев, если ты, конечно, все не навыдумывала. Угораздило же его в такую стерву втрескаться, баб ему мало.

— Анечка не стерва, а великолепная умная и нежная женщина, -парировала Елена Александровна. — И если бы у мужиков глаза были на месте, а не в брюках, ей вы серенады под окнами бы пели.

— Ага, с завтрашнего дня! Итак, под ее дудку пляшем всем отделом, теперь и петь хором под окнами начнем, — хмыкнул Баширов, — Спать я хочу, отстала бы ты от меня с любовью этой! У меня убийство, ведьмы, начальство, неприятности, а тебе любовь, серенады! Сериалы поменьше смотри! Сами разберутся!

Он задремал, а Елена Александровна, весело треща, укрыла его пледом и велела шоферу ехать не торопясь, как можно медленнее. Сашка, ухмыльнулся, покосившись на пьяненького начальника. Пусть поспит. Навалилось на человека черт знает что. Маньяки, колдовство, скандал до потолка! Любой свихнется!

В пустой ухоженной квартире, свернувшись клубочком на пушистом пледе и засунув голову под подушку, устало и безнадежно плакала женщина, плакала горько, некрасиво размазывая макияж по лицу. Так в глухую полночь плачет бесконечный осенний дождь, уныло роняя длинные холодные струи на раскисшую, неуютную, не согретую солнцем землю. Она плакала от невыносимого одиночества, от того, что давно потеряла надежду на счастье. Кто бы знал, как надоело ей быть сильной, обманывать саму себя, как тяжело жить, ожидая каждую минуту обмана и предательства и тем более считать это за норму. Она еще поплакала немного, включила душ и, продолжая задыхаться от боли и горя, залезла под горячие струи. Плачь не плачь, жизнь не переделаешь. Судьба, видно, у нее быть одной, и надо научиться с этим жить.

Призрак в полнолуние

Бедную женщину, по уши завязшую в серой повседневной жизни, упрямо делающую никому не нужную и в первую очередь ей самой карьеру, подстерегают самые разные неожиданности, не имеющие никакого отношения к ее профессиональным и личным качествам и обоснованные только тем, что ей не повезло дважды. Во -первых, она родилась бабой. А во-вторых, родилась в России, где твердо уверены все, в том числе и сами женщины, что все бабы — дуры. И в наличие исключений никто верить не хочет. Если честно, то карьеру делают и лезут по служебной лестнице вверх, отпихивая и кусая подвернувшихся под тяжелую руку не успевших увернуться мужиков, бабы с крайне неудачливой бабьей долей, не любимые и любить не умеющие. Женского в них одна бренная и неухоженная оболочка, слегка наманикюренная, слегка намазанная. Причесывает их явно собачий парикмахер. Бабы их терпеть не могут, мужики тем более, последние как правило еще и боятся. Куколки из сериалов не в счет. Озвереешь от жизни такой. Истину эту невеселую для себя Анна Сергеевна открыла давно. Иногда ей очень хотелось со сладкой женской мукой родить ребеночка, можно и двух, хотелось поплакаться в чье-то сильное плечо, чтобы погладили по головке, приласкали. Можно и еще кое-что. В то, что она может понравиться мужчине, она не сомневалась, но в настоящее большое чувство, о котором в глубине души мечтает каждая самая навороченная баба, давно не верила. Опыт по этой части был такой горький и неоднократный, что напрочь научил ее, что чудес не бывает. Ну не нравилась она мужикам такой, какая есть, и все тут. Боялись они ее, сторонились, избегали, общались только в ситуации вынужденного общения, когда деться было им бедным некуда, особенно когда за дверями их ждет автоматчик. Очень был силен соблазн свести в этот момент чисто бабьи счеты за неудачливую свою женскую участь. Но она немало читала и знала о своих коллегах, славившихся садизмом и имевших нехорошую, недобрую славу в определенных кругах. Нет, даже мысль об этом была ей отвратительна. Ни с кем счеты сводить она не собиралась. Работу свою любила, люди, с которыми ей приходилось работать, были ей интересны, деньги, благодаря папе Науму, капали. Но иногда было обидно, даже очень. Чтобы понравиться мужчине, ей приходилось изображать из себя безмозглую идиотку, иначе не срабатывало. Потому и ее любовные романы были недолговечны. Мужики ей быстро надоедали, становилось скучно и тоскливо. Глубоко неинтересны были ей и женские разговоры, женские заботы, журналы, проблемы. До такой степени неинтересны, что даже страшно становилось. В маленьком глухом провинциальном городишке она была на виду. Боялись ее здесь до тошноты. Она это знала, но чем это вызвано, не понимала. Овчаркой не была никогда, личные счеты ни с кем не сводила. А слухи о ней ходили один хуже другого. И об этом она тоже знала, и кто автор, тоже подозревала. Но это были издержки ее профессии, требующей чисто мужских качеств. Она в свои двадцать семь лет вообще была человеком цельным, сильным и волевым, сантиментов в ней не было совсем. Те, кто знал ее хорошо, ценили ее хорошее отношение и умели дорожить ею. Но таких было немного. И ее логическое беспощадное мышление и здравый смысл — все это ей понадобилось вдруг и сразу в это яркое теплое и радостное летнее утро.

Звонок телефона оторвал Анну Сергеевну от глубоких мыслей.

— Мне майора Дрободенкову, — мягкий слегка гнусавый голос сразу напомнил ей синеглазого красавца доктора из психушки.

— Слушаю вас, — вежливо ответила она, прикидывая, что ему от нее понадобилось.

— Анна Сергеевна, — так же вежливо и воспитанно сказал он, как-то странно пришепетывая- У нас тут случилось кое-что. Я подумал, вдруг Вас это заинтересует. Может, подъедете?

— А что случилось?

Он некоторое время помолчал, что-то обдумывая.

— Нет, — наконец, ответил нерешительно, — Лучше вы сами посмотрите, я не знаю, как об этом рассказать. Может, это и не стоит ничего.

Все началось глубокой ночью, когда больные уже спали, из медицинского персонала остались только дежурный врач, сбежавший в терапию играть в карты и медсестра. Ничего не предвещало никаких кошмаров. Дождавшись, когда все успокоятся, в узкий коридор Вальцовской психушки, тускло освещенный единственной лампочкой, вышел кот Федор. Черный, без единого пятнышка, с блестящей ухоженной шерстью общий любимец персонала и больных, которые всем миром прятали его от вездесущей СЭС, Федор, подняв пушистый хвост, толкнул лапой дверь кухни и неторопливо вышел в больничный коридор. Никаких мышей он ловить не собирался. Кормили его в больнице сверх всякой меры, но законы кошачьей жизни требовали по возможности блюсти свою территорию и гонять чужаков, готовых от голодухи на любое кошачье преступление. Обласканный, изнеженный и избалованный до крайности, Федор на разборки и тем более на смертельный бой готов не был. Но он твердо знал, что на его злое мяуканье и фырканье тотчас прибегут дежурная нянечка или санитар Никита и сразу управятся с обидчиком. Потому кот неторопливо, по-хозяйски обходил все доступные ему помещения, как вдруг сквозь знакомые ему ароматы больницы и кухни острый, тревожный и странно знакомый запах насторожил его. Шерсть на загривке стала дыбом, спина сама собой выгнулась дугой. Федор, обнажив белые острые клыки, тихо зашипел. Если честно, то объяснить, что именно встревожило испорченного бурными проявлениями людской любви кота, было трудно. В глубине его темного сознания шевельнулся ранее неведомый древний инстинкт, подсказывающий ему, что в больнице находится нечто очень опасное и враждебное. Федор чутко прислушивался к тишине, в которую вкрались звуки осторожных шагов. Кто-то, от кого у него поднималась дыбом, как наэлектризованная, шерсть, осторожно шел по коридору, тускло освещенному в целях экономии единственной лампочкой. Кот хотел заорать, но в кошачьей глотке что-то хрустнуло, и вместо громкого вопля из пасти вырвалось хриплое и жалкое шипение. Он заметался, пытаясь найти убежище и торопливо шмыгнул в полуоткрытую дверь палаты номер шесть.