Трактами заблудших. Том 1

Зверёк попался вредный и спесивый: не спешил прятаться в норке и удирать с глаз долой. Предпочитал злить двуногого преследователя: избирал самые нехоженые места да отскакивал в самый последний миг. Сорник прилично умаялся, гоняясь за гадкой тварью, а, когда не на шутку захромал, признался себе, что не сумеет потягаться с жертвой в прыти. Тогда бродяга смекнул испробовать немудрёный приём. Перейдя на шаг, взялся швыряться по душкану камешками, ветками да чем придётся. Однажды даже попал — грызуна швырнуло набок, и тот, натужно вскочив, едва удрал. Со временем удалось загнать зверька под трухлявый пенёк. Гиргельм присел на тот. Присел вместо того, дабы живо разворотить податливую древесину...

Первые мгновения отдыхал, прикрыв глаза, потом начал поневоле блуждать взором. Всюду опостылевшее полотно крапчатой землистой серости: бурой, желтушной, пепельной, выцветшей, заунывной и мелко подрагивающей… Он опять опустил голову, возвращаясь к затаившемуся грызуну, но что-то бегло резануло взгляд! Сорник опять принялся цепко оглядывать округу, но не примечал ничего необычного. Померещилось, решил он и сгорбился на пеньке. И сызнова что-то, неприметное, ускользающее, вспыхнуло на долю мгновения! На сей раз бродяга даже успел запомнить что именно: выросшие из пустоты, общипанные ветви раскидистого высокого древа. Гиргельм поморщился: поблизости росла лишь мелочь, а нечто похожее, подёрнутое хмарью, едва виднелось с расстояния в треть лиги. Не сводя взора, голодранец заёрзал на пеньке и вскоре опять разобрал то, что хотел. Отныне стало понятно, что он заметил здоровенный граб и… новую небыль! Небыль, что располагалась где-то меж ним да древом и, словно чудесное стекло, делала даль близкой и вдобавок не считалась с туманом.

Забыв про душкана, сорник слез с пенька и, не опуская глаз, побрёл к таящейся диковине. При шагах оная то и дело пропадала, но после шустрым росчерком проявлялась сызнова. Тем не менее следовало поторапливаться: всякая небыль имела обыкновение угасать. Однако её можно было спасти!..

Про небыль баяли разное. Большинство твердило, что таковым вещицам и тварям не место в нашем мире, и они не более чем рассыпающиеся мороки, смущающие взор видения. Остальные противоречили, убеждая, якобы наносные ошмётки иного бытия могут прижиться и здесь! Как уберечь небыль от тлетворного влияния сего света, люди токмо гадали. Одни заверяли, что чудеса, подобно ржавеющему железу, надобно потчевать кровью. Вторые хвалились, будто обошлись в сём деле песнями и учтивыми поклонами. Третьи советовали не увлекаться служением диву, а больше упирать на запугивание оного. Прочие и вовсе отмахивались, говоря, что хватит и заточения в хладном тёмном подвале. Словом, сходились на том, что с каждой диковиной нужно своё обращение.

Как-то, ещё в пору пребывания в шайке, Гиргельм сумел уберечь одну небыль. Сыскал к той подход. После одного странного дождя, когда раскаты грома слышались, лишь стоило зажать уши, разбойник обнаружил приметную плошку. Та пребывала в луже (как бы на дне и в то же время показываясь снаружи), и последняя постепенно пересохла. Сорник подобрал находку и нередко пользовался ею. Мог напоить из крохотной деревянной миски хоть коня, хоть всю свою ватагу (водица, правда, имела неважный привкус)! Дабы плошка не растаяла в воздухе, надо было всего-то ежедневно вливать в неё струйку любой влаги (скисшее молоко, либо дорогое вино — всё равно на выходе окажется затхлая водица). И потерял небыль тоже после очередного гадкого дождя, грязивня, что больше засыпал песком и окатывал слякотью. Плошку вместе с пожитками (да весь бивак!) погребло где-то под наносами земли — покуда нашёл, от чуда уцелел один тускнеющий, подрагивающий морок, что уже было без толку потчевать водой…

...Гиргельм одолел примерно четверть пути по бездорожью, когда приметил на бегу нечто новое, смутившее ум. Очертания людской фигуры, кою мельком явила небыль. Сорник остановился, закачался на месте, выискивая «проблеск» чуда. Нужное вскоре удалось: возле граба, воистину, обнаружился закутанный в серый балахон до пят незнакомец. Гиргельм навострил взор: поведение человека показалось странным. Тот по-особому притрагивался к древесному стволу, плавно водил руками в перчатках и принимал молитвенные позы.

«Жрец! — дёрнувшись, распознал бродяга. — Как есть жрец! Знать бы ещё какой? Вот бы посланник Светозарной Ирсии!..»

Гиргельм не сдвигался, неотрывно всматриваясь в сказочно пронизанную даль. Силился разобрать, кому именно мог служить встречный? Околачивался тот возле граба и посему вполне мог оказаться служителем Пастыря Лесов, Ветвеглавого Зибера. Но невыразительным видом больше смахивал на присного Кора, неприкаянного божества всех хворых и калек. Гиргельму недавно попался один такой врачеватель: при виде метки Владыки Нор — отшатнулся подальше. А после пробормотал, что сия мерзость не угодна его божеству; а желаемы всякие хрипы, простуды да кашель. Посему жрец забрал у горемыки насморк и, зашмыгав носом, поспешно удалился…

…Наконец незнакомец обернулся и задрал голову: из-под свесившегося капюшона проглянула часть лица. Рот в коросте, чёрные зубы, усыпанная струпьями кожа, ввалившийся и сгнивший нос с одной ноздрёй…

Жрец Смрадного Эшарга!

Свой…

Захрипев, сорник покачнулся и живо припал к хладной мокрой земле. Ведь небыль старалась в обе стороны: смердейший мог заметить Гиргельма! Мог признать беглеца из храма… Возможно, он и шатался тут в поисках отступника?

Бродяга развернулся и, согнувшись, посеменил в обратном направлении. Дорогой он весь трясся и часто оборачивался, напрочь забыв о чудесной, могущей поправить его жизнь диковине.

Дав немалый крюк, Гиргельм вернулся к Пряному тракту. Но не к своему излюбленному местечку, а чуть западнее, подальше от Сточного перепутья. Сторонясь тех краёв, куда, по подозрениям, мог податься чумной служитель.

Сорник огляделся. Каменистая, спускающаяся с заросшего и едва просматривающегося увала, тропа; понизу всё голо, ни кустов, ни ложбины балки. Так себе место для засады: верховые тут рысят бодро, без всякой опаски, и перелесок глушит стук копыт; а всякому лиходею остаётся залечь лишь в отдалении от дороги. Можно, разумеется, забраться выше, в сумрак убогой пущи, но, как знал былой ватажник, путники начеку именно в подобных местах!.. Караулить на опушке тоже не резон, ибо заранее никогда не ясно, кому достанется участь жертвы?.. Наилучшим татю показался клочок травянистого поля посреди большой луки, коей кривилась дорога спустя сотню локтей после съезда: оттуда можно было как разглядеть путников, так и догнать тех (при надобности) на окончании изгиба. Отыскав местечко помягче, Гиргельм разлёгся на испускающей горьковато-кислый дух подстилке из выдранной полыни. Полакомился попавшимся жирным слизнем и принялся подстерегать.

Ожидание тянулось, и бродяга, распалив нежной улиткой голод, начал подумывать, не обглодать ли ещё говорону, коя хрипло бормотала неподалёку? Сии твари, вылезавшие из гнёзд обычных ворон (и зачастую обликом похожие на последних), отличались тихим нравом; а "болтать" (пару дней, с перерывами) непостижимо принимались токмо в смрад издохнув! Умение же пробавляться падалью проявилось у сорника после пребывания в храме Эшарга. В отличие от маститых жрецов, вонючая сыть была Гиргельму откровенно противна, но без сего омерзительного дара горемыка давно бы протянул ноги. Гадая, стоит ли столь гадко перекусывать, он незаметно для себя задремал.

Сон опутывал душными, липкими узами. Кругом бесконечными волнами растекалась непроглядная серая пелена. На диво ловкий и неутомимый, Гиргельм брёл сквозь ту наугад, но, сколь бы ни продвигался, ничего не менялось. Бесконечное море зыби мягко накатывало, надёжно скрывая всё под белёсо-пепельной кисеёй. Чудилось, будто минули день, седмица или даже год?.. Настал черёд, когда одиночка понял, что безнадёжно потерялся в тумане. Замедлил шаг, встал, опустился наземь и закаменел. Время незримо клубилось наплывшей хмурой тучей. Тянулась тоскливая безмятежная вечность. Гладила касаниями хмари. Развлекала стаями миражей. Те налетали, ломкие, неясные, суетливые. И вскоре, бессильные, гасли без следа…

— Ты искал меня? — вопросил один, в бахроме из марева.

Гиргельм даже не ворохнулся.

— Ты оглох, что ли, тебя вопрошаю?! — потребовал морок.

— Кто ты таков, дабы меня туманить?

— Ослеп, что ли, болван! А то не ясно, кто?!..

Сорник пригляделся. Наружность незнакомца обрисовалась чётче, проступили черты просветлевшего обличья: выдающиеся скулы, сжатый в гневе рот, отливающие золотистым багрянцем очи.

— Жрец Светозарной! — выкрикнул он мелькнувшую догадку. — Слава богине…

Бедолага взялся поспешать: вскакивать на ноги, рассыпаться в извинениях и, потрясая увечной десницей, твердить о своей горькой доле. Всё оное вместе вылилось в нелепую суету, коя изрядно смутила встречного.

— Алчешь, дабы я стёр поганую метку? — наконец разобрался тот и, узрев кивок, примолвил: — Будет больно…

Гиргельм повторно мотнул головой и, вытянув порченую руку, испуганно сжался.

Стряхнув невзрачные отрепья, жрец предстал в переливающемся церемониальном облачении. Багровая мантия, лимонный камзол, рыжие шаровары, алые пулены, с вздёрнутыми носами; повсюду извивы змеистого шитья и золотистая оторочка. Он застыл в сосредоточении. Зрачки блеснули живым огнём и лениво расширились. Надменное лицо, озарившись внутренним сиянием, стало возвышенно утончённым. Служитель Ирсии выпрямился: длани ритуально сложены, персты скрючены в сакральных жестах, уста дрожат в безмолвных воззваниях…

Вскоре, вырываясь наружу, в его глазницах уже полыхало сущее пламя, а сама плоть мерцала, волнуясь, будто свеча на ветру. Изгоняя серость и тени, над головой жреца понемногу заревом набухал роистый клубок. Оный, бурный от мельтешения искр да сгустков, вобравший вереницу закатных тонов, знаменовал Око богини! Поколе на него, смеженное, ещё можно было взирать, но вот когда богиня распахнёт веки!..

— А кто… — кашлянув и прервавшись, негаданно полюбопытствовал светозарый у бродяги, — кто ты будешь без своей раны?

— Кто я?..

…— Да я сын Ирбелхага Хмурого! — рявкнул Гиргельм, одним махом скинув путы сна. — Старший…

Отвечать уже не имело смысла.

Да и было ли что?..

Кто он? Кто?..

Не оруженосец. Не наёмник. Даже не ватажный тать…

Никто.

Просто лишний сор в Сорных краях!..

Он взвыл швакалом и тут же заткнулся, ибо так можно было перепугать всех путников. Поднявшись с мокрой полыни, тать бегло осмотрелся. С первого взгляда показалось, что ни тучи не изменилось. Гиргельм опять опустился на карачки, когда в пустой утробе шелохнулось подозрение, будто что-то не так, как доныне. Он сызнова привстал и начал бдительно изучать неприглядный окоём5[5]. Спустя недолгое время, сорник узрел то, что его невольно смутило. Шагах в тридцати, трава на обочине была несколько примята.

Он решил проверить. Подойдя, и вправду заметил кое-что значимое. По тракту, пропадая в лужах и на камнях, вились следы от копыт. Свежие. Оставленные, поколе бродяга метался в дрёме. Ушедшие с грязи дороги, прямо в гущу разнотравья. Теряющиеся в колеблющейся на ветру белёсой пелене.

«Позади гарь, впереди хмарь», — вспомнилось старое, в туманный раз показавшееся дурацким, присловье, и Гиргельм, шагнув в бурьян, двинулся по недавнему следу. Шагать по полю было той ещё отрадой! Земля будто корчилась под ступнями, вся изойдя неприметными буераками. Удерживая легионом жалких нитей, усыпанные каплями травы липли к коленям. Левая нога взялась привычно ныть…

«Неужто померещилось? Неужто...» — вздыхая, гадал разбойник и, вглядываясь в зыбь, хромал дальше.

Он миновал несколько топких, блещущих серебром водицы промоин, вскарабкался на облысевший бугор и спустился в круг серо-зелёных замшелых валунов, когда показалось кое-что занятное. Завеса, колышущаяся, будто вытекающее гигантское бельмо, вдали, локтях в трёхстах, налилась тёмным пятнышком. И оное продолжало расти и густеть, покуда не обратилось в очертания всадника.

Скривившись, Гиргельм прибавил. Хотя бы для того, дабы понять, по зубам ли ему сия жертва? Вершник едва плелся, и сие обстоятельство могло означать многое.

Ему не к спеху?

Он не торопится, ибо не знает округи?

Он ранен и ослаб?

Он силён и сам ищет приключений иль поживы?

Гиргельм всей душой уповал, дабы не было верным последнее предположение. Столкнуться с настоящим рыцарем или опытным головорезом стало бы настоящим вызовом и в старые, почитай, добрые времена! Чего уж говорить про день текущий…

Пробубнив сбивчивую молитву Многорукой Тасимии, бродяга решил испытать то, с чем у него извечно бывали промахи, а именно удачу, и прибавил ходу. Должно быть, воззвание пришлось богине судеб по нраву, поскольку опасливый преследователь, как приблизился, не заметил ничего такого, что бы его спугнуло. Серая лошадь шла еле-еле, точно хромая на все ноги, и представлялась сущей клячей. Сам седок, прикрытый старым, линялым плащом, со спины тоже мнился, скорее, жалким, нежели грозным. Горемычный сын Ирбелхага Хмурого подобрал удобный, вытянутый камень и бросился нагонять…

Когда их стало разделять не более двух дюжин локтей, наездник, мотнув длинными рыжеватыми волосами, обернулся. Тать едва не завопил от предвкушения: он преследовал всадницу, бабу! Бледная и худосочная, та совсем не ожидала повстречаться с разбойником и выглядела испуганной! Округлив потемневшие очи, она принялась понукать и стегать кобылу, но та еле плелась и никак не могла пойти вскачь. Гиргельм же, завидев подходящую добычу, словно позабыл про немощь и болячки. К зубам прилила едкая слюна, а утробу болезненно вывернуло. Его вовсю затрясло. Затрясло от разгоревшейся в нутре звериной охоты. Бродяга не разумел, чего хочет больше: ограбить жертву, позабавиться с ней либо же съесть?.. «Когда?! Когда я стал таким мерзким?» — удивился он, разобрав свою алчбу, и замотал лохмами волос на бегу.

Настигнув наездницу, сорник попытался стянуть её наземь, ухватив за край накидки. Всадница покачнулась, но усидела в седле и вдобавок неумело пихнула ногой в ответ. Усмехнувшись, тать уцепился за её сапог, потянул на себя. И еле отскочил, ибо пред его рожей бледно сверкнул росчерк стали! Противница стала опасной, посему Гиргельм обежал лошадь и остановил ту, прихватив под уздцы. Занёс булыжник, угрожая размозжить животине череп.

— Постой, дорогуша, замри! — рявкнул он. — Не боись, не сгублю! Коли ерепениться не станешь, отделаешься малым…

Лиходей не заикнулся, что «малое» все понимают по-своему. А в Сорных краях особливо! Некие и вовсе зарубят да примолвят, что весьма милостивы, ибо никого толком не мучили!

— У меня ни-ичего нет! — сбивчиво дыша, пролепетала она и невзначай перехватила рукоять небольшого кинжала.

— Не ври, дорогуша, не ври… Ничего нет у меня! — Сын Ирбелхага глумливо выпрямился, призывая взглянуть на себя во всей красе, и пригрозил: — Мне терять нечего: хоть днесь в Пропащие места ступай!..

Она окинула его испуганно-брезгливым взглядом и грубо шевельнула узким ртом, точно готовя ругань, как вздрогнула и побледнела паче прежнего. Перехватив взор, Гиргельм понял, что встречная приметила его мерзкую, обнажившуюся из-за сползшего рукава рану. Помрачнев, он дёрнул десницей, прикрывая метку храма, и твёрдо вознамерился разжиться чужим кинжалом.

— Погоди, ты из присных Эшарга? — вопросила сорнявка и сдула вбок застящую бледно-зелёный взор, одинокую белую прядь.

— Нет!

— Но твоя рука! Она, как…

— Захлебнись! Не твоё дело… — опуская глаза, молвил сорник.

Его не спрашивали! Ни поганой ямы не спрашивали... Владыку Нор он не выбирал! А то, что несколько месяцев торчал в поганом храме — так вышло…

— Постой, как тебя зовут? — опустив оружие и силясь улыбнуться, справилась всадница. — Кажется, мы сможем договориться! Я искала кого-то вроде тебя!..

Гиргельм невольно вздрогнул от её странных речей, не уловив, как всё так повернулось, что он из татя превратился в поживу?..