Трактами заблудших. Том 1
- -
- 100%
- +
…— Они сгубили моего мужа! — процедила вдова и опустилась на лавку. — Зрит Иалана, он явно был не из лучших… но всё же он был мой! Мне их простить, забыть и гнить тут в глуши до конца лет?
Гиргельм невольно покосился на неё по-новому. Игленбольда неуловимо преобразилась. Может, свет от очага так упал или попросту вино ударило в голову? Под «обносками» неказистой замухрышки проглянула стать подлинной дамы, прелестной в сдержанном гневе. Бродяга сглотнул, лишь теперь разобрав, что ещё до кое-чего голоден…
— Я мнил похожим манером! Но, поверь, чем дальше всё заходило, тем гуще был туман…
Образы трупными личинками завозились в сумраке памяти. Он вздрогнул и поневоле сгорбился, засаленные нечёсаные космы свесились, заслонив взор.
Тут раздался стук в ветхую, сбитую из гнилья, дверь. Собравшиеся в хибаре переглянулись. В очах вдовы блеснули искорки трепета.
— Кого ещё там вылило на ночь глядя? — гаркнула она хрипло.
Снаружи донёсся невнятный звонкий писк.
— Тидрих! — отозвался старик и убрал десницу с ножа.
— А... ну, тогда, мой добрый Берк, молви твоему внучку, дабы проваливал нынче отсюда! И без него тут не потянуться.
Дёрнув щекой, соратник былой ароматроны отодвинул хлипкий засов, но загородил проход. Вместе с овеявшим душком из-за порога показался малец лет семи: токмо выглянул побагровевшим от догорающего заката лицом и, заметив чужака, притаился за фигурой Беркхерла. Чужак тоже кое-чего приметил: прикрыв левое око, рожу дитяти наискось пересекала старая тряпица. Перемежая сиплый басок и юный писк, у порога зашептались. Вскоре разговоры смолкли, и выклянчивший немного снеди внучок убрался восвояси. А Игленбольда, улыбнувшись, сызнова позаботилась. дабы кружка сорника не казала дна.
— Урожай не соберёшь — не запачкавшись в земле! — молвив поговоркой, обитательница жалкой лачуги вернулась к старым речам. — Но я долго раздумывала, какие посадить зёрна!..
Отлипнув от выпивки, гость поднял взгляд. Отныне в облике вдовы было больше земного. Ловкая, расчётливая, не больно смазливая (хоть и не дурнушка)… Порой такие достаются в Сорных краях старшим братьям.
А ведь она (или похожая?) могла бы стать его женой! Кабы он дерзнул в пору свары с Экбельдином решиться на супружество. Старший отпрыск владыки отложил сей шаг до лучшей поры, но оная так и не настала. Дальше было мокрее и мокрей…
Молчание чужака явно было расценено хозяйкой как повод для новых попыток:
— Мной движет не одна месть! Но ещё и забота, ведь я сиднем не сидела! О здравии пеклась, по храмам Кахайны ездила... И добилась желаемого. Не скрою, поздно... лишь когда потеряла супруга, тогда и обрела!.. — Она горько вздохнула и недолго безотчётно накручивала серебряную прядку на тонкий перст. — Да, те, кто днесь заправляют во Флокендорфе, мне никогда не поверят. Но поверит простой люд! О, у меня найдётся, что ему явить!..
Она загадочно примолкла, предоставив уроженцу Дахемшельда обо всём догадываться самому. А тот не стал шибко напрягать голову, почёл выпить да ещё малость окосеть.
— Говоришь, ты не простой бродяга, но и не присный Эшарга? А ведь похож жутко!.. — как бы невзначай молвила вдова. Она потянулась подлить ему ещё пойла, но он столь отчаянно отмахнулся, что хозяйка не стала настаивать. — Они, бают, шибко сродняются с лютой заразой, что её не страшатся более?
Он скривился от того, куда полилась беседа, но ответил, что маститые жрецы и есть самая страшная зараза; а вот неофиты да всякие служки своим хворям совсем не рады. Игленбольда жалостливо кивнула и полюбопытствовала касаемо сказок, будто все прислужники Смрадного ни ядовитых миазмов, ни смрада не чуют; а здешний воздух их даже пьянит? Гиргельм рассмеялся и отозвался, что, в общем, всё так, но он покуда не встречал тех, кто предпочитал бы кувшину вина — местные туманы!.. Сорнявка улыбнулась и справилась касаемо его самого.
— Никакая зараза, окромя оной, — он чуть прихвастнул и покосился на чернеющую руку, — меня не берёт!
Блеснув диким, точно болотина, взором, былая ароматрона лукаво потупилась и некое время безмолвствовала. Старший сын Ирбелхага Хмурого задумчиво почесал заросший колтунами подбородок.
Супружество? Может, тогда он поступил неверно? Не туда свернул по тракту жизни?..
— А что про клады моросят — правда? Верно ли, что присные Эшарга на богатства нюх имеют? Ведают, где земля клады ото всех таит?
— Его недаром прозывают Кладовником! Тухляки, то бишь жрецы, чтоб их Ирсия припекла, за века нагребли горы сокровищ, кои в тайных логовах хранят! А избранные проныры могут шарить сквозь земную твердь мерзкими приглядами: зрят они клады забытые да рудные жилы ценные!..
Игленбольда сызнова попотчевала гостя скромной улыбкой и справилась о его дарах.
— Хоть мне и мнится, что я мокнул у поганцев до мерзости долго — для тайных умений сего маловато. Недра не вижу, где закопано добро — тоже, иначе не шатался бы вдоль дорог да троп. Копал бы что есть мочи!.. — Бродяга дёрнул ртом, помедлил, и, пробирая хозяйку тёмным взором, вкрадчиво приврал: — Но угадала, есть у меня кой-какая безделица! Невеликая, но всё же… Чую я, как побыл с гадами, кто беден, а кто богат.
Они неловко, с придушенными смешками, переглянулись.
— Не ясноём какой дар, — признал он, мотая спутанными лохмами. — Часто и без того всё понятно!.. Вот ты, дорогуша, бедна, — сорвалось у него само. Покатав словеса на языке и мельком обозрев хижину, он уточнил: — Скорее, бедна…
«Бедна, но есть куда катиться с горки!.. Не то что кое-кому иному…»
Она промолчала, напустив на себя уязвлённый вид. Пару вдохов держалась, точно обдумывая всё сказанное, потом отвесила согласный кивок. Игленбольда поправила каштаново-рыжеватые волосы, стряхнула с куцего, безнадёжно замызганного платья неприметные соринки и чуть прильнула к столешнице. Послышался лёгкий шорох, Гиргельму показалось, что она на ощупь шарит в тряпье.
— Скорее, бедна, — подтвердила вдова, когда выпрямилась: на тонких устах блуждала тень улыбки, а опущенные, скрытые от глаз ладони что-то таили. — Даже бедна, как народ Гулящих вод. Сберегла лишь кроху, что, уповаю, поможет возвратить мне всё!
Она неспешно подняла длани и выложила на край стола (ближе к себе) небольшую вещицу. Оная представляла собой старый браслет из потускневшего серебра. Тонкий, с обколотыми краями, обруч: стёртая вязь из стебельков, трав и змей.
Немалая ценность в Сорных краях! Ой, какая немалая...
Гиргельм замер, силясь, дабы его зенки не забегали.
Его всё же наугад чмокнула слепая Пряха!..
Он набрёл на свою поживу! Вопрос лишь в том, сколь далеко стоит забрести в туман? Забрать побрякушку прямо сей час или же потерпеть и заграбастать больше? Насколько больше, жирнее? И можно ли вообще с тощей содрать жирок?..
Гиргельм призадумался. Коли отнять браслет, оный позволит по-людски протянуть месяц или два. Но до манящих южных чужбин, где можно вдосталь ходить посуху, всё же не доведёт… Причём отнять ещё надобно суметь — вон, как вдова напряглась, доской разогнулась! Аж похорошела! А сама небось жарко мнёт под столом нагой кинжал!..
Нет, слишком незатейливо, точно в тёмной пуще — засада, где её и ждут…
Или вообще послать разбой к Эшаргу? Всё же поначалу Гиргельм был не таков: злую долю не выбирал — она его сама за шиворот подхватила!..
Покуда не подох, отважиться на супружество? Сызнова осчастливить вдову и жить-поживать с ней в жалкой лачуге? Да, отнюдь не замок, но и не хмурое небо над головой. Всё оставшееся время хлебать суп из травы и грызть корешки? Не лучшая сыть, но далеко не черви с падалью. У них с Игленбольдой (ежели Эшарг не сгубит да Кахайна подсобит) даже могут быть чада! И однажды один из его сыновей отстоит у братьев сию хижину, а оставшиеся без крова побредут в дождливую хмарь, дабы попытаться отыскать иную долю… Однако тут возможна закавыка! Дурёха ещё не нахлебалась вдосталь от младших (всё мечтает их сковырнуть) — может заартачиться! И переупрямить её, поколе близ верный прислужник, будет непросто. Посему надобно избавиться от Беркхерла! Хотя бы до срока приголубить потроха дубьём по макушке...
Гиргельм ненароком повернул всклокоченную голову. Покосился за спину. И, скорее, ощутил, чем узрел, что прислужник застыл позади гостя настороже. «Латы в заплатах, черёд и вправду негодный...» — дёрнувшись, признал бродяга. В былые времена он расшиб бы старика в брызги, но не нынче: десница не помощница, шуйцей взять нечего, а ещё и от позабытой сытости тянет ко сну…
Оттого с думами о женитьбе (верно, обязанными своим появлением крепкому хмелю?) сын Ирбелхага Хмурого благоразумно решил повременить. От скуки взялся за изучение чужих замыслов. Игленбольда продолжила вопрошать обо всём, связанном с Эшаргом, и напоследок, сверкая браслетом, полюбопытствовала об одном имеющем дурную славу месте.
— Гнилокруча-а, ха-а?!.. — переспросил бродяга и зашёлся отрывистым хохотом. Потешался до тех пор, поколе вся поглощённая снедь настойчиво не попросилась обратно…
Глава 3. Гиргельм.
С кручи замок был виден как на ладони. Старым пнём вырастал из толщи мнящегося приземистым, изрытого утёса и бросал тень на мутную речушку, струящуюся средь заросших мелких заводей. Неказистые серо-бурые строения, точно развороченные щепки, сторонились одинокой покосившейся башни, криво слепленной из здоровенных валунов. Деревянный, кое-где накренившийся палисад прикрывал отовсюду, за исключением южной стороны: там словно гигант полоснул клинком — белёсо-меловой, испещрённой дырами склон падал почти отвесно.
«Вот, он каков твой замок, Игленбольда!» — хмуро оценил Гиргельм. Замок, на кой её права были туманными до жути! Пришелица, не ставшая тут своей, вдова, не оставившая явных наследников; будто про неё сочинили давнюю поговорку: «На замок чужой — зенки прикрой». И то, что она властвовала здесь, как ароматрона, несколько лет уже ни грязи не значит! Есть лишь один способ вернуть ей земли — сделать притязания других людей ещё более вонючими... Сорник поскрёб щетину и с кислой усмешкой отметил, что его права на Дахемшельд куда весомее, чем её намеренья касаемо Флокендорфа. Однако он уже не раз силился прибрать Сизые топи, и все его потуги увязли в болоте. Возможно, стоит испытать удачу в Трухлявых ярах? Притом они недалеко от его родных мест... Всё равно ничего иного не предлагали — разве что вернуться на обочину тракта. К тому же вдова при расставании была чуть более мила, чем подобало: «Коли всё удастся, мне может понадобиться защитник!» Так она сулила, улыбаясь чахло и ранимо…
Он смахнул с ресниц дождевые капли и перевёл взор вбок. Восточнее седую пелену малость развеяло: сквозь морось проглянула взбугренная изжелта-бурая скатерть земли. На четверть лиги поодаль от оплота завиднелись мельтешащие соринки людей. Одни блёстками разметало по макушкам холмов, другие, ползущие тем навстречу, кучно двигались по дну большого оврага.
Гиргельм прищурился, навострив взор. Обстановка остро напоминала ему назревающую потасовку. А потасовки — то, что ему было нужно меньше всего!
Сорник устроился поудобнее, намереваясь поглазеть, чем завершится дело, как задул сырой, обдавший свинарником ветер, и всю картину затянуло хмурой завесой.
Он зло сплюнул.
Дождь-водождь, как всегда не вовремя!..
Может, всё же учения? Ведь в крепость, припекаемую жаром войны, попасть трудновато...
Однако замок поколе точно не осаждён! Посему ещё что-то можно предпринять. Хотя бы подобраться поближе, разведать положение дел…
Запомнив, какими тропами подойти к твердыне, он натужно распрямился. Потом чертыхнулся, остро ощутив потерю: последние дни сокровище, холодя за пазухой, грело его сердце крепчавшей надеждой. Пришлось опять согнуться, приникнуть к влажной земле и шарить пятернёй шуйцы под замшелым осклизлым валуном. Когда персты наткнулись на нечто твёрдое и холодное, бродяга довольно растянул рот шире.
Вещица ещё сослужит ему службу! Так или иначе…
Но теперь ему нужно во Флокендорф!
Легко сказать…
Такого как он не ждут в замке!
Коли признаться — нигде не ждут…
Окромя поганого храма!..
С сорвавшимся громким проклятием он поднялся. Гневно воззрился на обволакиваемую лохмами тумана твердыню на утёсе. Лишь бы провернуть паршивое дельце, и тогда...
Они заплатят!
Все заплатят!..
Стиснув рукоять кинжала, он позволил себе насладиться грёзами будущей мести. Малость упившись сладким мороком, сорник развернулся и начал спускаться. Сделал корявый шаг и, гости по ваши кости, застыл столбом…
На него, помалкивая, пялились трое. Трое хмурых оружных крепышей. По правде, здоровяк (весь косматый, вдобавок в меховом плаще) средь них был всего один. Второй (лысый, с разлапистыми рыжими усами) всего-то недобро тянул меч из ножен. А вот третьего (тщедушного задохлика по виду) он просто знал. Его кликали Крысой, и тот был из той же, что и Гиргельм, шайки.
Прикрыв шуйцей рожу, старший сын Ирбелхага Хмурого повинно скорчился. И про себя помянул Швеяшку... суку протёртую: ведь он не собирался требовать плату именно нынче! Для мести важны подготовка и свой черёд. Шпорами по горлу, подходящий черёд!..
— Кто таков, замухрышка? — потребовал незнакомый лохматый ватажник.
Замухрышка? Гиргельм мог поспорить, что прежде выглядел ещё дрянней! Игленбольда малость остригла ему волосы да одарила слуги кафтаном, на коем сукно преобладало над дырками.
— Бродяга, токмо и всего…
— А чего тогда бродишь тут подле замка? — вопросил лысый лиходей.
— Хотел проведать, куда дорога завела? — Сын Ирбелхага не смел поднять головы и, уповая, что его не признают, размазал чёлку по лицу. — Куда, добрые люди, не подскажете?
— К нам! — расхохотавшись, дружно грянули оба новеньких разбойника. — Знаешь, кто мы?
Он знал… но безмолвно помотал вихрами.
— Мы «Могильщики из Шегварни». Может, слыхал?
Он повторил телодвижение. Покуда не проведали, следовало держаться избранной стёжки. Возможно, пронесёт?..
— Нам все платят! — пискляво, но донельзя важно возвестил Крыса (его имя всё никак не вылезало из склепа былых времён). — А дурачки, что кочевряжатся, платят могиле!
Гиргельм хотел молвить, что у него ничего нет, но благоразумно прикусил язык. Отговорки грабителей токмо бесят.
— Рад был бы заплатить погуще, да нечем!.. — Он выложил пред собой всё оставшееся добро: котомку со снедью, мешочек с тройкой медяков, кинжал. Скрывать проку нет — всё равно отберут, коли обыщут, да притом обозлятся. А так, ежели явишь душу без тумана, бывало, особо не лютовали. Лишь бы одёжку оставили: без оной в замок попасть можно всего одним путём, в клетке, будто дивная зверюга. Что до прочего барахлишка — он всё запомнит и сторицей взыщет в свою пору!
— Глянь, да мужик бывалый! — одобрил усач после того, как подобрал монетки и разделил меж всеми. На кинжал он тоже было позарился, но сравнил со своим тесаком и чужое отпихнул сапогом.
— Дорога обучила, люди добрые… — смиренно отозвался обворованный тать.
Разбойники понимающе покивали, а тощий поганец, присматриваясь, добавил:
— Знать, много с дорогой знался! Уж не мыкался ли ты близ обочины?
«Ну вот, токмо "выплыл воздуха хлебнуть", а тут ливень, с дерьмом грязивень!..», — холодея, ощутил Гиргельм. Он промолчал, напустив вид, что не расслышал вопроса.
— О, да, гузно просиживал!.. — приблизившись, воскликнул Крыса. — Робяты, он нас дурит — он из наших! Был из наших, пока вас ещё не надуло. Но, курва, тихим дождиком убрался к чужакам! И знаете к кому? К сраным «Канальям»!
— Так ведь они… — пробормотал лохматый битюг и насупился.
— Вот-вот!.. — подтвердил знакомый поганец.
Усач опять потянул клинок из ножен, а здоровила перехватил увесистую дубину.
Как бывало почти всякий раз, положение перестало быть терпимым. Дабы не оказаться порубленным в труху, надлежало что-то срочно предпринять!..
— Что-что, Ухленгас: убрался к «Канальям»? — с проклёвывающейся злостью поразился Гиргельм, вспомнив имя Крысы, и резко выпрямился. — Ты чего гнилью моросишь, брехун мелкий?! Я по своей воле «Могильщиков» не покидал!..
— Ну, как знаешь, зови предательство — волей своей мошны, Кислый!.. — смешливо затрясся заморыш. — А то не ясно, что «канальи» завсегда рады новеньким! Как молвил Цабервихль, «мутные» у них в почёте!..
— Чего ещё брякнул Старикан? Его давно пора менять: протух с потрохами!..
— И сажать твой задок на его место?
Старший сын Ирбелхага постарался не шелохнуться. Ибо укол пришёлся к месту! Они расстались с главарём не при самых погожих делах...
— Каждый мог бы предложить себя: тот же Гацганс или Рюгель… — хмуро отозвался Гиргельм, не распространяясь по поводу того, что его притязания на место атамана были весомыми.
— Ага, у «Каналий» ты понабрался ещё шибче капать с языка!..
Былой ватажник помрачнел и уразумел, что настал черёд решительных шагов. Подъял десницу да спустил рукав пониже:
— Такое я тоже заимел у них?
Узрев метку храма, разбойники чертыхнулись, попятились. Даже опустили оружие, на кое перестали сильно полагаться.
— Я не сбегал: Старикан продал меня смердейшим! Насилу выбрался…
Лиходеи ненадолго притихли. То, что узрели, им не приглянулось, однако не настолько, дабы сломя голову бежать прочь.
— Про «Каналий» всякое шепчут… — начал косматый.
— И, главное, где они, паскуды!.. — неясно прибавил лысый.
— Да, Кислый, нагнал ты туману! — почесал подбородок Крыса. — Возможно, тогда соплей навешал именно главарь? А, может, ты нам в уши дуешь? Одним не разобраться — всей братией порешать надо!
Гиргельм вздрогнул, но мигом принял вид, будто от мороси отряхивался. Сызнова видеть мерзкие рожи! Да ещё и уговаривать их… Дожил же! Дожил же до гнили: в былые славные времена (когда крутился меж рыцарей) он зарубил бы каждого встречного татя, не проронив ни звука! И притом слышал бы на свой счёт слова похвалы да шум рукоплесканий…
— Пушок, как самый трухлявый, — обратился к лохматому громиле задохлик, — пригляди за Кислым! Коли удерёт — Цабервихль нам не простит…
— А как он, промочи его кости, проведает? — поворотил широкими раменами1[6]разбойник.
— Так я скажу! — отозвался крысёныш и повелительно указал на «беглого» сотоварища.
На месте Пушка, Гиргельм бы навалял убогому (но более молодому) приятелю по тощей вые. Однако у здоровяка имелись свои соображения: он поморщился, и поступил, как и большинство старших в Сорных краях — безропотно повиновался. Опасаясь подступать близко, выставил дубину да пригрозил той, не касаясь бродяги заразного:
— Давай, вонючка, журчи, куда велено!
Тот, кого некогда именовали Кислым, шумно выдохнул и помыслил, не расшугать ли отребье, вовсю размахивая больной рукой? Узрел мрачный пригляд Пушка, готового к чужим пакостям, и поколе передумал. Вместо того, начав шагать, потребовал, дабы ему вернули монеты. И дождался ответа, что непременно возвратят, когда убедятся в его правоте; а коли не уверятся, то и всё прочее заберут, ибо мертвецам добро ни к чему.
Спустившись, они двинулись по запетлявшей средь холмов, едва различимой тропе. Оная, огибая склизкие валуны да наполненные водой рытвины, то и дело скрывалась в зарослях, но всякий раз опять проявлялась бурой лентой утоптанной земли. В голове послушно плетущегося, былого ватажника неугомонно копошилась пара непраздных вопросов.
Чего тут, далече от Шегварни, делают «Могильщики»?
И куда они вообще направляются?
На один из оных Гиргельм вскоре (когда их троица уверенно пошла на восход от Флокендорфа) получил нечто вроде предварительного ответа.
Точно не к аромарону!
Уцепившись за сие уверение, сорник попытался развеять и вторую половину своего неведения. Но сколько ни тяготил ум, не измыслил ничего, кроме того, что «Могильщики» снялись с «обжитых» мест и теперь куролесят в новых землях.
Кручи постепенно мельчали, овраги, напротив, расползались заросшими бурьяном прорехами. Дорогой молчали, разве что Ухленгас полюбопытствовал, как именно Цабервихль смог столковаться со служителями Эшарга?
— За свою шкуру трясёшься? — усмехнулся пленник. — Я бы переживал: думаю, Старикан многих неугодных туда сплавил!..
— А я тебя приведу — вмиг угодным стану! — ощерился тать после заминки.
— Ещё как дельце вымокнет?! Может, и совсем наоборот!.. — излишне восторженно воскликнул Гиргельм, а сам нахмурился.
Правда никого не волнует. А волнует токмо своя шкура!..
Он послушно шёл, но сжимающимся нутром предчувствовал, что лучше — быстрей бежать! Бежать, несмотря на то, что догонять его, хромого, бросятся троё резвых оружных головорезов…
Старые воспоминания, как ни гнал долой, лезли в голову. Первая встреча с «Могильщиками из Шегварни» тоже была ни гноя не милой, но привела к тому, что сын Ирбелхага Хмурого разобрался со старым, надоевшим врагом! Нынче же отчётливо мнилось, что потребуют именно его голову…
Лагерь был разбит в укромной лощине. По центру, рассекая бивак, бежал говорливый ручей. Южный пологий склон весь курчавился порослью молодой рощицы, а северный, более крутой и голый, скат отмечал разве что неглубокий, в полдюжины локтей, зев, под козырьком коего можно было укрыться от ненастья.
Не отвлекаясь на расспросы простых ватажников, Ухленгас добрёл до наброшенного на древесные ветви навеса.
— Эй, Старикан, глянь, кого я на свиданьице привёл!
Разбойник, восседающий на дырявой бочке, приподнял косматую голову. Пробуравил грозным приглядом. Стариканом его звали за немалый срок, что провёл в главарях: в рыжеватой взъерошенной гриве и бороде не виднелось ни одного седого волоска. На прозвище он поначалу сердился, но со временем привык (или токмо напускал вид?).
— А, Кислый… давненько тебя не было! — молвил Цабервихль, осёкшись на недолгий миг. — Как там льётся у «Каналий»?
— Откуда мне знать, Старикан! Я гнил в других местах…
— В других? — потёр широкую морду атаман и щербато улыбнулся. — А ветер иное доносит…
Поколе округ них не собралась толпа, Гиргельм предпочитал говорить недомолвками:
— Твой ветер давно протух и несёт всякую дурь!
Вожак отвечать не торопился. Молчаливо поднялся с бочки, потянулся и вышел из-под навеса на сумрачный свет дня. Локтях в трёх встал напротив Кислого, ненароком изучая того блуждающим взором.
— Тебя «канальи» по башке охаживали али наши?! — усмехнулся тот и довольно кивнул, когда услышал дружный гогот.
— Да нет, всего одна продажная девка из трактира «Все свиньи» да её гадкое пойло! А, окромя паршивки Нэльзы, мою голову никто более не туманил…
— Втюрился, что ли? — гаркнул кто-то со стороны.
— Разве что в Эшарга… — мрачно отозвался первенец Ирбелхага Хмурого, едва перекрикивая занявшийся гомон.
— Ну, Кислый, боги — дело сурьёзное, их брехнёй щекотать не стоит!.. — переждав, поколе гвалт поутих, молвил Цабервихль. Его серые глаза засверкали, точно начищенные ножи. — Но тут, помимо твоего тумана, иное складывается! По словам людёв разных (и, заметь, друг с дружкой не знакомых), ты переметнулся к «Канальям», коих мы, сам понимаешь, не жалуем. И самое мокрое: «Канальи» нынче тут, неподалёку — а с ними ты ненароком объявился! Потчуешь нас сказками глупыми…
— Может, спросим обо мне у самих «каналий»?
— Как, продутый ты придурок? С часу на час с ними насмерть грызться начнём!..
Ого, выходит, средь тех людишек, что он зрел с самой кручи, могли быть «канальи» и «могильщики»? Или кто-то ещё?..
У Гиргельма в глотке застрял вопрос, какого ветра тут ищет его былая ватага? Сглотнув, он молвил иное:
— Я говорил, что гнил в других местах — не трепался! — он дёрнул рукав и вздел над собой хворую, почерневшую десницу. Притом завертелся, дабы оную стало видно всем. — Старикан продал меня смердейшим! Во «Всех свиньях» у него — свои плуты да прихлебалы! И продал-то всего за пять медяков, как любезно поведали мне в самом храме. Им не было прока врать — не чаяли, что смогу удрать! Я месяц торчал в колодках, поколе не…
…Никого не держали в оковах так долго. Даже мертвецов. От живых ожидали смирения; от заразы — дабы прижилась, окрепла! Воли Гиргельма хватило на седмицу...
Около дюжины бедолаг (в густой мгле не разобрать), за десницы приковали к походящему на вытянутый стол алтарю: руки бессильно легли в тёмные, выдолбленные в камне желоба. Шуйцы (дабы оными никто не помог себе) у всех посвящаемых благоразумно завели за спины и накрепко притянули. Под заунывные песнопения и утробный рёв труб жрецы приступили к мерзкому обряду. Неторопливо, чахло озарённые огарками свечей, переходили от одного горемыки к другому. Не слушая ни мольбы, ни проклятия… Когда кошмарный на обличье служитель (у коего соплями плоти свисало пол-лица) приблизился, Гиргельм мог лишь вслух посетовать, что у него нет клинка, дабы избавить белый свет от сякой погани! «Вот, штвой хлинок!» — шепеляво усмехнулся смердейший и воткнул ржавый кинжал в предплечье на алтаре. Сын Ирбелхага заорал, резво дёрнулся. Но оковы держали: было не убежать, покуда старое, дрянное железо, раздирая плоть, тянуло длинный разрез. А потом, под истошные крики, осклизлые персты уродливой жрицы грубо развели края раны. И токмо когда в её кровоточащую глубь вдавили смрадный, истекающий гнилью ошмёток, сорник заголосил по-настоящему.