Трактами заблудших. Том 1

Отныне он один из них! Один из них!..

Потом безносая служительница замотала его руку прелыми тряпками, и присные Эшарга отошли к следующему бедолаге. На долгую седмицу канули в сырой, моросящей каплями тьме. Канули, как и всё прочее… Ибо на свету в ту гадкую вечность осталась одна высоченная статуя их нового бога! Протухший, обрюзгший многоглавый исполин, с ненасытной широкой пастью в раздутом брюхе; длинные тонкие выи тянутся на сотню локтей ввысь. Всё, с макушек пугающих голов до толстых жабьих лапок — покрыто отвратной хворой плотью. Именно оттуда и срезали заразу…

…Кислый выкрикнул обвинения и указал на главаря десницей. Возникло острое желание затолкать оную ему глубоко в пасть да там оставить! Так в расчёте остались бы оба!

На бивак легло неуютное, зябкое безмолвие, кое осмеливался нарушать лишь крапающий дождик. Сын Ирбелхага застыл с нелепо вытянутой рукой. Он не смел шевельнуться, полагая, что малейшее движение обратит против него собравшуюся толпу. И чем дольше стоял, тем острее осознавал всю убогость своих нападок.

Чего он хочет? Справедливости?

От кого? От душегубов?!

Он всеми ветрами продутый придурок!

Хуже, просто сор в Сорных краях…

Однако мгновения текли, а тати не торопились набрасываться на него гурьбой. Даже на смех не поднимали. А хмуро переглядывались меж собой, да невнятно шептались…

Когда кто-то обозвал главаря хряком, обвинитель не поверил своим ушам. Когда Старикана упрекнули в иных проступках, Гиргельм помотал головой, полагая, что ему померещилось. Токмо когда невпопад заворчала вся ватага, сын Ирбелхага уразумел, что дела атамана — плохи. Цабервихль столь обильных нападок никак не ждал, посему заметно смутился. Он пытался было возражать, но чужие крики уверенно топтали его голос, всё более ломкий и тихий…

Гиргельм довольно оттянул кончик рта в потаённой улыбке.

Наконец-то правосудие свершится!

Мерзавца утопят в луже. Его же вонючей луже!..

И для того даже делать ничего не надобно — токмо стой да дланью указывай!..

Когда атаман откровенно затрясся, шкурой учуяв близкую расправу, в лагерь заявились посторонние. Их было немного, но они каким-то чудом умудрились на время заткнуть ораву возмущённых головорезов.

— Эй, Старикан, ты чего тут разлил за балаган?!

Гиргельм перевёл взор на говорившего и едва сдержал подступивший смех. Незнакомец, разодетый донельзя пёстро, сиял, точно дивная, почти не показывающаяся в Сорных краях радуга! Или, скорее, как горемыка, свидевшийся с весело рыгнувшим великаном, кой недавно сдуру проглотил целую лавку нарядов! Из-под буро-зеленоватого распахнутого камзола топорщились обмотки сероватой тоги. Плащей было два: длинный лазурный, как положено, ниспадал на спину, а короткий чёрный — свешивался бы на грудь, кабы не был намотан на руку. Широкие жёлтые порты, резко обрываясь, переходили в грязно-малиновые чулки. Узкий сапог стискивал левую ногу до колена, а правой же ноге достало истрепанной сандалии. Довершала облик соломенная шляпа, к коей были прицеплены рога с рыцарского шлема.

«Свита» особы впечатляла не меньше его платья! Троица стражей и пара девиц. Первым вышагивал лысый высоченный здоровяк: его обнажённый торс не украшали шрамы, а токмо непонятные рисунки; в руках вместо толкового оружия болтался аркан, широкий, точно кушак. С другой стороны плёлся карлик: он вовсю пыхтел под тягой напяленной брони и едва волочил за собой непомерную (что пришлась бы впору рослому собрату) узловатую дубину. Позади, нелепо мотая головой, шаркал ветхий старикан с самострелом; его деревянный нагрудник донельзя напоминал пивную бочку (коей доселе, верно, и был?). Ближе к господину жались его спутницы: одна, разодетая, задорно махала знаменем, вторая, вконец потасканная и грязная, скакала полусогнувшись и даже не являла сокрытого под шлемом обличья.

— Твои поганцы готовы, Цабервихль? — обратился к потерявшемуся атаману заявившийся чудак.

Но тот не отвечал, токмо зенками хлопал. Неизвестный повторять не стал, а нетерпеливо рукой взмахнул. К атаману подошла неряха и напоказ постучала себя по шлему рукоятью меча.

— Да-да, готовы-ы, все готовы… — очнувшись, закивал Цабервихль, и толпа сызнова недовольно загомонила.

Ряженый господин нахмурился, а его красотка захихикала и, точно устыдившись, прикрыла личико краешком усыпанного заплатками стяга. Притом потешаться не окончила.

— А знаешь, совсем не похоже, что они готовы стараться ради моего идеального замысла! — некто мотнул всеми своими нарядами. — Хотя, заметь, я по доброте своей, припас для подонков долю, достойную их имени! «Могильщикам» пришлось бы малость полазить по могилам! Но, вижу, мой гений никто не ценит…

Оборвашка с лязгом задрала забрало и, явив чумазую мордашку, харкнула под ноги ватажникам. Вновь поднялся гвалт.

— Обирать покойников? — прокричал кто-то, и гомон приутих.

— Ну, коли у вас останется время?.. А так, разуйте, разденьте их, да хоть сами разденьтесь, а их выгоните из склепов — мне безразлично… — молвила пёстрая особа и закатила глаза. Те, как и наряды, были разными: один — зелёный, другой — лазурный. — Главное, будьте там, куда я вам, гнидам, укажу!

Открыв личико, расфуфыренная прелестница закивала столь убедительно, будто и сама сулила прийти туда к головорезам да обнажиться ради них.

Заметив, что «могильщики» порядком упокоились, приободрился атаман. Он прокашлялся перед речью (как умел лучше всех) и напомнил душегубам, что их ожидает обещанная работёнка, с коей нужно толково управиться. Касаемо себя прибавил, что готов ответить на все наветы, но токмо после схватки. До и во время оной разборки принесут один вред…

— И да, Кислый… — Главарь повернулся к Гиргельму. — Ты тут наболтал изрядно, но как насчёт того, дабы делом подтвердить свои слова?! Дерись с нами! Бейся против «Каналий», и тогда мы опять примем тебя в наши братские ряды! Чего молвите, ребятушки?

Толпа не торопилась с единогласным ответом. Одни одобряюще улюлюкали, иные помалкивали, третьи и вовсе ворчали. Гиргельм отчасти понимал разбойников: многим пришлась по душе проверка схваткой, но мало кто хотел водиться с чумным…

Под дружным (да не больно дружелюбным) приглядом Кислый выдавил улыбку. Он разумел, что должен явить, как ему важно сызнова оказаться среди своих…

Оказаться среди поганых ублюдков!

Он мечтал их увидеть разве что в храме! Ибо там было совсем паршиво… Как сбежал, более не вспоминал о «могильщиках».

Так за подобную милость ещё потребно сражаться! Драться, когда не звенел сталью не один месяц. Махать одной, непривычной к бою рукой. Биться насмерть со злейшими врагами, что щадить не станут. И лучше не впустую биться, как дождь о крышу, а кого-нибудь из «каналий» — прикончить! Как?!

Гроб-разгроб, за что ему такие плевки от судьбы? За что?

— Согласен! — гаркнул он и злобно ощерился.

Тати одобрительно закачали головами, заулыбались. Растянул губы и атаман. Широко и лукаво…

Сын Ирбелхага похолодел. Значит, помимо «каналий» ещё и на «могильщиков» нужно поглядывать! А то не чужие, так свои острым железом угостят…

— А он чего за хмурзик? — Гиргельм мотнул головой: на него хмуро указывал разодетый господин.

Порываясь ответить, вновь невнятно загомонила толпа, и оную пришлось некое время успокаивать. Самым веским «доводом» обладал подслеповато щурящийся старикан: тот вертелся бешеной псиной на всякий громкий глас и шугал своим трясущимся в руках, заряженным самострелом — постепенно примолкли все. Как наступила тишина, особа, коей одного плаща было мало, похлопала в ладоши и разрешила Цабервихлю ответить за всех.

— Да, не пойми кто, ваша благовонная милость. Как бы наш был, но утёк, и отовсюду бают, что перебежал к «Канальям». А сам он заверяет, что не водится с теми, а дела жгёт с самим храмом…

Кислый открыл было рот, дабы внести уточнения, но тут же примолк, подумав, что нынче предстать в подобном свете, возможно, даже лучше? Такое обращение как «хмурзик» — не подразумевает особого уважения. А вот храма Эшарга боятся! Будут опасаться и его слугу…

— Храм, говоришь? — Тощее лицо чудаковатого щёголя ещё более заострилось.

Сын Ирбелхага выдохнул и, приподняв десницу, со странным чувством выдал:

— А где ещё такую мастерят?

— Фи! — молвила разряженная красотка и примерила вид, будто ей и глядеть на Гиргельма невыносимо тошно.

Некто в рогатой шляпе не скривился, покуда изучал взором гнилую метку, но и зримого почтения тоже не выказал.

— Чего ты тут делаешь, храмовник?

— Храм никому отчёта не даёт!.. — вспомнив, как отделывались от назойливых расспросов служители любых богов, молвил беглый неофит с каменным лицом.

— Чего тут вынюхиваешь? — не отставал наниматель «Могильщиков», и по его упорству Кислый начал понимать, что в беседе пошёл не той стёжкой.

— Окромя смрада, ничего.

К Гиргельму приблизилась замарашка в шлеме. Шумно раздувая ноздри, она настороженно прошлась мимо, точно вставшая на задние лапы дворняга.

— Хочешь подцепить от него что-нибудь славное? — угрюмо усмехнулся хлыщ. — Тебе мало своей дряни, Смрадушка?

«Смрадушка? Не часто услышишь таковое прозвище!.. — невольно отметил сорник. — Если токмо для потехи?» Ибо Смрадушка — вредная девица из сказок и легенд.

Косясь и пробуя воздух язычком, чумичка недолго покружила возле первенца Ирбелхага. Потом резко отскочила к своему господину, бегло склонившись, потёрлась бочком о его колено и, выпрямившись, что-то зашептала тому на ухо.

— Да? Хочешь сказать, он благородной крови? Сам из знати, а шатается, как голь перекатная? — Сумасброд вытаращился на подружку и пару мгновений переваривал думу, после чего задёргался в явном несогласии. — Не может быть — он же не может быть чуднее меня, Неимоверного?!

Смрадушка примолвила ещё что-то, но фат лишь оттолкнул её:

— Не лезь, дурёха — твой нос законопачен ослиным навозом! Бродяга не мог лютовать вместе с Шрангорцом!..

Гиргельм тихо хмыкнул. В ту пору он был шибко недоволен тем, что проиграл брату Экбельдину, по вине близнецов остался ни с чем. Тогда ему, усталому и обозлённому, казалось, что сможет выручить лишь один человек на целом свете! Давний враг его рода, Шрангорц Хваткий: оный, как всюду баяли, уж коли прихватит, живым никого не выпустит!.. Взять к себе в услужение тот взял, но помогать не спешил. Самого держал за горло: за любую малость сдирал три шкуры и давал самые мерзкие поручения. Разве мог с таким хозяином Гиргельм остаться чистеньким?..

«Могильщики», суровые лиходеи округ — свидетели их связи с Шрангорцом. Вернее, очевидцы разрыва всяческих отношений…

Сын Ирбелхага промолчал. Его подмывало переубедить влиятельного чудака в том, что замарашка не обманулась, но искус2[7]подсказывал не скакать с тропки на тропку.

— А я знаю, кто ты! — тыча в Кислого длинным пальцем, вдруг возопил разодетый хлыщ, и один рог на его шляпе опустился книзу. — Ты приволок моему жирному братцу злато!

«Братцу? — мелькнуло в голове обвиняемого сорника. — Дождь-гудождь, выходит, сей расфуфыренный зыза3[8]— брат Шердегифа, Албезвих! Ловкая парочка, что хитро избавилась от грозного муженька Игленбольды, Хлезкера! Ха-ха, а нынче они грызутся промеж собою! Прямо как мои вшивые близнецы: разве что не столь резво…»

Улыбка, избороздившая лицо Гиргельма, прорезалась весьма некстати — вероломный родич вдовы токмо убедился в своих нелепых подозрениях. Ни резкие жесты, ни словесные возражения его уже не убеждали.

— Ну, допустим не злато, храмовник, — не отступался Албезвих, — а серебро или даже медь ты ему притащил! Сам ведаешь, в наших краях люди готовы убивать за сухой сухарь!..

Первенец Ирбелхага горько фыркнул и похлопал себя по ветхой одежонке. Спустя миг пожалел, что вообще дёрнулся.

— Обыщите его! У него явно все пазухи в самоцветах!..

Тут за бывшего собрата вступились «могильщики»: троица ватажников во главе с Ухленгасом заявили, что уже обыскивали «чумного» и найденные три медяка не тянут даже на разграбленные сокровища…

Девица со знаменем расхохоталась, широко раскрыв ротик. Выплыв из-за ланиты4[9], на высунутом розоватом язычке красотки показалась половинка старого медяка. По его неровным усечённым краям прелестница уразумела, что малость обмишурилась. Скорчив гримасу, она кинула монетку замарашке, а сама, поводив мордашкой, вновь растворила уста и гордо явила всем целёхонький обслюнявленный сребреник.

— Вот-вот, Душка, и я о том же: кругом бесстыдные трюки! Слыхали о Кюрзебихе Любезном, попрошайке, что никогда не портил воздух: а всё потому, что его зад всегда закупоривал преогромный смарагд?! Так вот прохвост нередко, дабы разжалобить люд, клянчил и вовсе голышом. — Переведя дыхание после тирады, Албезвих обратился к своей грязнуле: — Прощупай его сама, Смрадушка, да не ленись! И будь половчее: помни, что, ежели от него какую погань на себя перетянешь, так мне и твоя сестрица станет без толку, одна-одинёшенька!..

Гиргельм едва не фыркнул. Оказалось, аромократ не токмо чудак да щёголь, но ещё и любитель народных баек да небылиц! Душка и Смрадушка — их героини и частые соперницы. Однако Албезвих перетолковывает сказки как-то по-своему! Ведь Душка — замарашка из простого люда, готовая всем помочь, а вовсе не смешливая расфуфыренная красотка! Часто ей приходится «прибирать» за Смрадушкой — испорченной дочкой аромарона...

Неряха вновь подступила к Кислому, поплевала себе на ладони и покосилась на него взглядом побитой псины.

— Не туда полезешь — прикончу! — шёпотом посулил ей сорник и развёл руки в красноречивом жесте.

Девица оскалилась щербатой ухмылкой и шустро принялась за дело. Однако предостереженью вняла: притрагивалась бегло, лишнего себе не позволяла, токмо напоследок знаком попросила открыть рот. Не сыскав «ни злата, ни серебра, ни преогромного смарагда», замарашка проворно отбежала к хозяину.

— И всё же ты, храмовник, тут неспроста! Явно, радеешь на моего шельмоватого братца!

Нервически вышагивая с места на место, благородный сумасброд никак не мог уняться. Он упорно продолжал принимать Гиргельма за сообщника своего кровного родича. Брызгая слюной, требовал открыть, где «залегли» приведённые Шердегифу подкрепления, откуда и когда те на «вонючий свет» вылезут? Тайный подручник Игленбольды продолжал отнекиваться, напирая на то, что храм безучастен к мелким сварам и ничью сторону не принимает…

— Ох, везёт тебе, хмурзик, что мне не до тебя!.. — наконец рявкнул Албезвих и, повелев Душке замахать его штопаным знаменем, возгласил: — Всё, черёд настал — выступайте!

Первые мгновения ничего не происходило. Знатный чудак требовательно выкрикивал приказания, а разбойники даже не почёсывались, всячески выражая безразличие. Нанимателю принялся вторить Цабервихль, но растерявшего последнее влияние атамана слушать не спешили. Ни посулы, ни угрозы, ни нелепые потуги «свиты» Албезвиха не могли расшевелить ватажников. Неведомо, во что бы вообще всё вылилось, кабы кто-то толковый не вспомнил:

— Айда обирать покойников, робяты!

— Да, по могилам — «могильщики»!.. — подхватил хлыщ в двух плащах и стал втолковывать черты своего замысла.

Он успел изречь не более пары беглых велений, как бивак «Могильщиков» зашумел, заволновался от нахлынувшей суеты. Тати бегали, толкались и орали друг на друга. Одни искали своё оружие, другие бросили сие гиблое дело, смекнув отобрать «добрую сталь» у сотоварищей. Другие напяливали броню или, напротив, снимали оную, полагая, что мертвецы не станут грызть их за пятки. Иным хотелось выпить да закусить: они вовсю чавкали, давились и обливались, намереваясь торопливо разделаться с припасами, прежде, чем подступаться к настоящему врагу. Прочие справляли невинные нужды: деловито присаживались на корточки или мочились, наплевав на запреты не гадить на месте стоянок.

«Я водился с оными своньями?» — недоумевал Гиргельм, как-то подзабыв, что его дальнейшая жизнь была и того отвратнее. Он задержал взор на ушлом кудлатом разбойнике Гацгансе. Тот умудрялся глотать остатки пойла из тощего бурдюка, тискал нечесаную полуголую шлюху и вместе с тем, брызгаясь, отливал как на неё, так и на свои ноги.

— Ты готов, Кислый?!.. — Сбоку нежданно вырос главарь и молвил столь туманно, что было неясно: вопрошает он или же утверждает?

— Ещё бы!.. — унимая болезненно задрожавшую десницу, пренебрежительно бросил сорник и невольно попятился.

— Ну, так хлынули — «Канальи» ждут в другой стороне! — атаман задорно оскалился и указал на маячившую над склоном макушку неблизкой башни.

Отодвигая неизбежное, Гиргельм обмолвился, что ему нужен клинок для битвы. Цабервихль отмахнулся, буркнув, что «дорогой всё подберут» и призвал поторапливаться. Дабы его слова имели вес, кликнул двух крепышей, что должны были сопроводить былого ватажника до места стычки. У сына Ирбелхага не осталось иного выбора, кроме как подчиниться. Понурившись, тот одолел не более дюжины шагов, как услышал резкий окрик:

— Эй, куда вы повели хмурзика?! Он остаётся со мной!

— Ему надобно явить верность ватаге! Он станет биться за вас с «Канальями» или пусть пеняет на себя!..

— Нет! Все ваши разборки после… Днесь я не допущу, дабы какой-то тухлый подсыл снёсся с моим братцем и всё мне, Албезвиху Неимоверному, изгадил! — путаясь в одеяниях, аромократ гневно потрясал кулаками и был неумолим. Спустя миг он, сверкая взором, прибавил ещё кое-что: — И да, Цабервихль, ты тоже останешься здесь! Всё равно от твоего прежде славного имени не осталось ни запашка — назначь-ка на сечу преемника…

— Но я должен… — пытался возразить главарь, поколе его не перебили. — Да, ваше благовоние, — скривившись, повиновался Старикан и пошатнулся, вступив в чьё-то некстати подвернувшееся дерьмо. — Гацганс!..