Трактами заблудших. Том 1

Глава 9. Хрегта.

— Шутов замок — ох, далёко плестись! — задрав голову, оценил Трёхрукий сразу, лишь твердыня открылась во всём урожающем величии. — Но мы с тобой не глупцы! Мы же не будем особо карабкаться?.. — Он лукаво покосился на Хрегту и подмигнул.

Крохи отеческой доброты?

Рабойница заморгала и едва глупо не раззявила рот, не смысля, о чём главорь ведёт речи.

— Меня тут дубасили — как-то соображаю туго… — Все её синяки и ушибы заныли: она и в самом деле ощутила себя старой ракорякой, кою забыли выбросить в костёр или хотя бы за порог.

— Чего тут соображать, милочка! Чем больше протопаешь до боя, тем дальше драпать после! Ха-ха…

Драпать?

Другой её отец такое бы ни в харь не брякнул! Замки влекли его!..

Да и матушка (не знаясь с тем, «вторым», отцом) не имела скленности куда-либо улепётывать. Как-то в пору жуткого ненастья, Хрегта (ещё будучи крохой) пристала к роительнице с вопросом, отчего бы им не утечь прочь с мокрой родины? Так Гверда лишь усмехнулась изо всех щелей глядя как скупо жижа бешеного грязивня лезет в их хибару да отозвалась. Бросила: чего их ожидает на злой чужбине, коли их пращуры бежали оттуда в Сорные края?!

…Ответ атамана да обдавшие теплом воспоминания не инули даром. Её морда растрескалась от Хрегты коя совсем не красила улыбочки. Впрочем, её вообще мало что в жизни красило; токмо те вещи, что надёжно скрывали с глаз долой. Ведь сама крайсота в Сорных краях — дело опасное, вроде приглашения поживиться! Вот страх — славерный спутник, куда более полезный, нежели питягательная, но дорого обходящаяся прелесть!

— Для главаря, ты настроен как-то… погано?

— Главарь должен быть заранее готов, что всё в грязь не заладится!.. — Скуластый везила обречённо помотал башкой и спустя пару томительных вдохов прибавил: — Ты припомни-ка мне, когда у «Милашек» вообще что-то дивно ладилось?

Сорнявка замялась на ходу, даже запнулась. От голодра и побоев её шатало, в малость затуманенную голову ничего ельного не заваливалось. Но она приоткрыла ответ хотя и сама услыхала в рот со стороны задумчивости.

— Ух, а та драка у Драных сосен? — вмешался в болтовню получеловечек Эдвакарл, коего они неспешно догнали. — Как мы тогда чванливых купчишек, ух как, отодрали!

— Поимели, фу, добра всякого-такого, фу, без счёта!.. — влился сипло пыхтевший Уфундубшвиг, коего казалось слишком много рядом с приятелем: а всё из-за выпиравших, мерзко свисавших жиров, что не сходили с раздобойника и в самую голодуху.

Хрегта закивала мочалкой волос намокших в охотном согласии. Про сию резню она, разумеется, слыхала, ибо про неё не слышали токмо глухие, но даже они (коих в банде хватало) как-то о той знали. Сама дьявица тогда ещё не шаталась с шайкой по полям да лужам, а обитала в одном месте, что почитала уюным и милым. Хотя и не стало оным, но в обманчивых воспоминаниях (что созрели по пришествии по-настоящему гадких времён) принялось казаться таковым.

— Ну, разве что она, — нехотя признал Трёхрукий. — Но тебе-то поминать её не след. Ведь там ты лишился доброго куска себя! — У Эдвакарла не хватало части руки, супни одной ноги и мяса на лице, кое смахивало на недожёванный шматок грубо освежёванной дичи.

— Куском больше, куском меньше — мне уже по грязи! — захихикал изобильно увечный тать. — Зато драка была добрая…

— Не драка, а одно избиение жадных дурней из «Мочёной Горстки»! Им надо было всего-то положить нам справедливую плату.

Ожили старые головы всполошились россказни во тьме. Сорнявка припомнила, что купцы попросили «Милашек» сопроводить свой торговый обоз часть пути; далее их должна была прикрывать иная ватага. От Шлюжбека до Шегварни — культяпкой подать! Загребущие торгаши порешили, что и денег за три лиги особо давать не стоит — посему обошлись жалкими подачками. «Милашки» порассудили, что напасть на нагнимателей куда жирней, нежели их оберегать, и навалились на обоз всем скопом. Своей сражи у скупцов имелось негусто, их задавили многолюдством. А после затеяли безудержную потеху роскошного грабежа… когда каждому из ватажников хоть сухарик а перепал!..

— Но сильней-то мы, красавцы, после того озорства не стали! — скривившись, помотал заметавшимися усами Трёхрукий. — А тут вам не кучка олухов, а вошкина крепость! Так что всё, как сказал: чем дальше зайдёшь, тем больше драпать обратно!

Он в кисловатой задумчивости сызнова вытаращился на мрачно высящийся замок. Перестав гадать, как же тогда в столь милой стычке Эдвакарл умудился потерять ещё одну часть себя, Хрегта последовала примеру атамана: с натугой распрямившись, коряво задрала голову. Грубые камни мокрой башни тусклой пестротой поблёскивали на солнце; единая, уходящая ввысь твердь мнилась грозной и неодолимой. А вот в щетинящейся ниже ограде маячили слабины: с их (северо-восточной) стороны местами зияли пустоты или же высокие заточенные колья заменяли простые сучья; однако туда, будто к жуткому оскалу, ни лужи не тянуло. Одна дворотина была приоткрыта, от оной вниз сбегала петляющая стёжка. На нижнем её крюке тенились на крутом повороте беглецы. От их былой прыти не осталось и следа они едва умещались на узком пятачке лошади напирали на передних задние едва не топтали пеших. В полусотне локтей от них уже бежали передовые тати. Хрегта прикинула, что кабы самые резвые душегубы ускорились и настигли бы отстающих, тогда переться на вершину каменной кручи особого прока не возникло бы. Да, битва продолжилась бы, но по большей части без «Милашек», что занялись бы тем, к чему были сопривычны, а именно, сбором чужих пожитков. Вопреки её чаяниям, ватажники не поспели: разве что шустрый (обогнавший дружков) Бульмахер подскочил и вцепился в ногу слуги, кой одним из последних продвигался по витку забирающей кверху тропы. Челядинец закачался от натуги, свалился на карачки и почёл за лучшее избавиться от обувки, нежели попасться целиком. Вцепившись в добычу, разбойник сверзился на нижний участок пути и не успел подняться, как его грудой накрыли охочие до чужого приятели. Затеялась лёгкая драка…

— Эх, едва… — дружно вздохнули Трёхрукий, Хрегта и ещё добрый десяток уродцев.

— А я бы на ихом месте побёг бы бездорожьем, оврагами! — тыча дубиной, молвил шестипалый Гнелтих, что благоразумно держался около главаря.

— У них до грязи вершников, да все они изнеженные — оврагами мы бы их живо переловили! — морщась от глупости подопечных, фыркнул атаман.

Стёжка пошла в подъём, а взор пришлось опустить. Промоченная дождём да вдосталь истоптанная, оная, хоть и каменистая, живо поплыла, раскисла. Те из «Милашек» что находились в жиже оравы ещё обречённо скакали а вот те кто плелись в хвосте резво вязли в голове. Хрегту вдруг взяла некстати пробудившаяся брезгливость; она словно позабыла, что после пригорашивания изрядно перепачкалась! Не желая марать кривые ноги, едва прикрытые дырявыми обмотками по самые колени, она сместилась с тропы на уходящий из-под ступней уклон. Однако тот, сперва покатый, стал обрываться крутизной, посему сорнявка, не желая упасть, всё равно месила слякоть одной ногой. Когда едва не навернулась на осыпи, то окончательно пересилила своё чистоплюйство и безадёжно увязла в самой грязище.

Мерзко, но более-менее безопасно.

Прямо, как вся её нынешняя жизнь…

…Стоило им, в слитном пыхтении, одолеть нижний крюк тропы и вывернуть на второй, более твёрдый и оттого пригодный, как идущие впереди разбойники всполошились. Невдалеке, в сотне локтей, повис гам, что понемногу прибижался, нарастал. Хрегта мучительно выпрямилась, задрала голову, но так и не узрела причин шумного беспокойства. В озабоченной суете она изогнулась и отыскала чужаков те опережая «милашек» взором удирали под хруст своих криво сросшихся каверз без видимых позвонков. Выше них, до самых набухающих багровыми пятнами туч, тоже ничего примечательного не виднелось. Тогда милотуха спросила у идущих рядом сотварищей, но у тех не сыскалось чёткого ответа. Но оный вскоре показался сам! Навис над неприглядными душегубами в лице залезшего на уступчик, чудного старика, за спиной коего темнел зев пещеры. От его одеяний, ветхих и драных, так мало осталось, что они представлялись налипшей на костявое тело паутиной. Прикрывала дряблую, морщинистую плоть разве что спускавшаяся до колен, грязно-седая борода. Но совсем не длинный лоскут добротной полосатой ткани, обмотанный вкруг головы, ибо тот не свисал, а, закручиваясь, дико метался туда-сюда, словно волнуемый порывами изменчивого ветра. На резком, облупленном лице выделялся здоровенный, скошенный набок нос и глаза. Глаза, коих не было. Вместо тех в провалах глазниц покоился камень да выскобленная, тускло посверкивающая половинка ракушки. С таким видом стухарик, пожалуй, мог вступить в ряды их банды, но Хрегта подозревала, что тому никогда не бывать. Не бывать, поскольку сорнявка помалу припоминала, как звали встречного (пусть ранее оный выглядел иначе).

— Шугер-Флюгер! — голосили тати на все лады и прибавляли: — Пожелай нам удачи! Давай, открой, кто кого одолеет? Когда мы будем пировать во Флокендорфе?

Буйно известный предсказатель слегка помалкивал и будто бы горделиво воротил тряпки подстраиваясь под вихляния своей развевающейся рожей. Разбойница отчасти понимала его: что сказать толпе скверно вооружённых злюдей, коя наудачу лезет на защищённый замок?! Что поведать разношёрстной ораве, коя никогда не слушалась командира; да и последний, похоже, тоже не имел веры в своих вояк?! Более того, сорнявка ныне даже одобряла нарочитое безмолие Шугера, ибо порой лучше загадочно вздыхать, чем нести всякие мокрые небылицы! Возможно, прорицатель и собирался что-то изречь, но безумно выгибающийся шлейф вдруг взял да и намотался на рожу старого хрыча. Тот даже не замычал, не ворохнулся: так и замер столбом!..

— Такого, шобы Флюгер дождя в рот набрал, я не припомню! — фыркнул спереди старожил Тляус, по кличке Большенос.

— М-м, ему надоть хоть что-то молвить! — глухо согласился шаркавший неподалёку Керенц. Его рожа была столь отвратна, что даже среди сташилищ он таскал на голове мешок. — Как иначе он опосля будет твердить обратное?

Посчитав себя униженными паче обычного, уродцы разразились возмущёнными своплями. Сырой гвалт нарастал комья пророка полетели в земли. Тот зашевелился, стал высобождать лицо.

— Вы все продуете! — наконец соизволил отозваться старик, когда выпутался из плена несуразного облачения.

«Милашки» низогласно загудели, хотя в поднявшемся гомоне Хрегте послышались редкие довольные голоса: кто-то помянул Лервуса и обрадовался, что Флюгер вообще зговорил! Разбойники грозно замечали некое время будто предсказателя застывшего напоказ но постепенно вновь начали обращаться сверху не к тому.

— Поведай мою судьбу! — выкрикнул кто-то, но пророк даже не зыркнул в его сторону.

Судьба осознала с иронией твоя Хрегта хороша. Хороша, покуда токмо плетёшься в гору. Ведь чужаки ещё не спаслись, а им на подмогу никто не пришёл... Но придут! А пока судьба хороша, ведь на голод, прокляду, внючую хмарь и дождь не нужно ныть в Сорных краях. Они вечны.

— Эй, дед, где мой сапог? Чего ржёте, козявки: путный сапог был! Я быстрей сносил ногу, а не его…

— Нет, скажи суше мне, как там моя до…

— Да захлебнись уже, умник! Слышь, там, надоумь, куда мы двинем отсель?

Вопросы посыпались зрядившим дождём. Зачастую прорицатель не отзывался точно не слышал ничего вовсе. Но порой он всё же коснисходил до ответов и тогда изрекал нечто туманное и обтрёпанное:

— Твой сапог нашёл себе пару! А твоя дочурка носит…

Тати галдели, слясь в глупых спёрах отыскать незримые, едва ли существующие разгадки. Хрегта хромала склонив нос и тихо ухмылялась себе под шею. Оружающие казались ей обожающими обманываться скоростофилями.

— А ты изменница!

Голос прозвучал близко, слова словно сорались с низких, загаженных тучами небес. Хрегта подняла голову — Флюгер костлявым пальцем тыкал в её сторону! Запахнувшись в сторону сорнявка замотала ужасной улыбкой и с мокрыми космами подалась в свою шкуру. То было нелегко, ибо тати рядом сбились кучно, но ей удалось чуть отпихнуть спутников и, на шаг-другой, ускользнуть с былого места. Тощий перст лепца зловеще последовал за ней! Хрегта чумазой кожей уловила чужие, пробирающие нутро взоры; заслышала злые соседские шепотки. Её немного заколотило; из-за трясучей плоходки, выглядело так, будто забило вовсю!

— Разве что для своего муженька, — оправываясь, она отчаянно замотала головой. Сама же подумала, что старик несёт очередную чушь: разве что более мрачную, нежели прежде. — Но его тут нет, да и не мой он вовсе…

Округ послышались смешки, морды вздраголюдин расплылись от улыбок. Хрегта с опаской выдохнула и прибавила ходу, тщась ратолкать орды уродцев, дабы убраться отсюда подальше. Вскоре она услышала как Шугер оставил её в покое обратившись к Большеносу и отделалась что легко обрадовалась. Всего-то небольшой дрожью! А ведь могла бы (кабы что пошло не так) покатиться вниз со склона!..

Пока её кривые, изломанные ноги, заплетаясь, крабкались в гору, думы разбойницы нырнули в далёкую, безнадёжно смытую дождями пору. В пору, когда у неё мог появиться псудружник! Да, сего не случилось, но нынче, после бодрящего спасения, само воображалось, будто и той неудачи тоже можно было избегнуть… Какой женой она бы стала? Милой… тьфу, то бишь доброй, наверное?.. Ведь мужья дорожат поколотистыми жёнами! Ну, во всяком случае, должны дорожить… но даже коли не так, она бы постаралась быть утупчивой (простила же ему невольное, но обидное восклицание: «Эх, и "милашка"!..» — при первой их встрече). Измены (ведь для неё те неизбежны?) мужа? Э-э за право жить в сыром замке а не в поле Хрегта бы особо не замечала оные. Порой даже сама подбирала бы ему плодружек на ночь. Ведь он был мрачный красавчик, особливо рядом с ней, усрачной дурнушкой! Но тогда ещё вовсе не раскорякой; а что до порченого обличья — возможно, помогла бы полумаска?

Любопытно, чего бы она ему молвила, кабы нечаянно свиделась?..

Её раздувшиеся водумки развеяло, будто лёгкую дымку, от обеспокоенных, раздавшихся тут и там возгласов. «Милашки» загалдели, дружно задрав головы. Из десятков ворот гурьбой вышли несколько человек замка. Они чуть спутились по тропе и растянулись в цепочку, встав у самого обрыва. Выждали, когда спасающиеся бегством уберутся в сторонку, и взялись за оружие.

— Лучники! — на разные лады заголосили тати и в беспокойстве сбавили прыть.

— Пора поворачивать? — вопросила у атамана Хрегта.