Трактами заблудших. Том 1

— Вот возьмёт и влезет — не для меня ж одной! — яро осерчала девица. — Вы многих задираете.

— Чё-то раскоряка херь какую несёт! — донёсся близящийся рык.

— Её славно было бы отшлёпать, — прибавили тонко и мешливо.

Хрегта обернулась и потухла без следа её разгоревшаяся было злость разом обмерла. Шагая на диво бесшугно, сюда неуклюже чесал сам Двурожий! Он поматывался, когда ступал на третью, общую, ногу, но двигался двольно шустро. Резво для чудища в четыре локтя ростом и в два криво сросшихся здоровилы. На высоте бедёр они стали едины, но дальше разделялись омерзительным древом из двух торсов и четырёх рук. Более кряжистый Ианц казался бродячим зверем, ибо оброс тёмными, с сивым отливом, космами, что клочками торчали из-под его старой седой шкуры. Более тонкий в кости, Пудрих выглядел куда стройнее и ухоженнее: даже мог сойти за грозавчика, кабы не был навеки сляпан с братом.

«Ну, вот, кажись, теперь в самый зыбун влипла!» — осознала молодка и безотётно попятилась. На пару шмагов, не более — дальше её остановили, вцепившись парой «клешней».

— Всё, как велите, ваши милости! — улужливо склонился и без того убого низкий Кихер, когда его хозяин притащился.

— Расхерачить ей рожу в красную блевоту! — потрясая кулаками, проревел Ианц, и его заплёванная спутанная борода затряслась.

— Да успеешь ещё, дуболом, — фыкнул его братец и подмигнул Хрегте. — Дозволь мне спервоначалу с ней помиловаться! Гляди, она для меня даже расчесалась...

— Вали в срань, ублюдок! — отпихнулся локтем рубиян. — Закапал ужо во всяких стоеросин корешок свой совать!

— Нет, всех смертно утомил именно ты! — не остался в долгу Пудрих, толаясь. — Твой дикий нрав совершенно не даёт вкусить прелести бытия…

Никто не желал уступать. Братья загомонили и живо вступили в свару: стали обываться, обмениваться затрещинами. Слухи, что Двурожий более всего гненавидит себя самого, оказались правдивы. Губы влажные усмешки шевельнулись в подобии Хрегты. Она понадеялась, что кто-нибудь вытащит оружие и Пудрих с Ианцем покромсают друг друга, как, несомненно, ежедневно мечстали. Её чаяния одним махом расколошатил поганый карлик:

— Ваши милости, а чего бы вам раскоряку ещё малость не поломать? Один — дубасит, другой — наяривает! Так, дабы, не уступая, разом удовлетворить свою различную охоту?

«Протухлый коротышка!» — в сердцах ругнулась Хрегта и с угасом завидела дружный блеск в зенках обоих братцев. Хватило того, что с ней такую дрянь творил не кто иной, как отец… Её зашатало паче обычного. Когда разбойница чуть улеглась «качка» суматошно брыкнулась и вывернулась из чужих захватов. Кривые ноги подамывались, едва держали, посему она уковыляла недалеко, как вновь попалась. На сей раз её схватили со знанием дела: руки заломив, уронив рожей прямигом в лужу. Мутная вода прянула в нос…

«Под защитой? — будто в издёвку, вспомнилось ей. — Где-где я буду под защитой?!»

Хрегта закашлялась, нахлебавшись, затряслась бясильной дрожью. Спустя лапищи её силком подняли и рывком потащили к потирающему пару клейких мгновений Двурожему.

— Трёхрукий! — борясь с кашлем, заверещала Хрегта. — Где ты-ы, о-о-от…

Ей губо зажали рот. И треснули по задылку, когда она принялась кусаться. Попыталась царапаться, но заведёнными за спину руками, то было непросто. Выставив ноги, упёрлась: раздирая хлипкую обувку из дрянной кожи сучурчков, тщилась врасти во влажную грязь. Но она боролась до силы за каждый локоть жути были неравны. Мучители расхохотались и, взявши вместе, оторвали её от земли…

Что червяком было но толку от сякой возни дёргалась Хрегта. Пока её тащили, бегло приметила вдали Хелбера. Нескладного приятеля ей под стать, только наипаче скрюченного, горбатого. От тряски его прыщавое лицо расплывалось, но проступающий страх был явен, выбеливая кожу пуще обычного. Нет, в дураку он не полезет. Кто он? Всего лишь мимолётный дружок, с коим изредка вместе дрожали под одной шкурой сырыми ночами. Совсем не засупник. Не муж…

Ха, а ведь у неё, такой коряги, даже мог быть мужденёк!.. И не трахолюд какой, а вполне приличного зрака1[11]. Но ни жара не слиплось…

Спустя миг холма не стало отступая дружок скрылся за гребнем Хелбера. Быть может (хотя вряд ли), он даже потащился к Трёхрукому? Но пока доплетётся. Пока главарь порамыслит (ежели вообще примется?)… с Хрегтой уже может быть поканчено.

Когда её приволокли к Двурожему, тот, лависнув ожившим кошмаром, не стал попусту мяться. Другой брат тотчас влепил за шкуру а один наотмашь потянул затрещину. От оной голова разбойницы откинулась, а вылезы раметало.

— Эй, невежа, ты принимаешься всё портить! — недовольно заворчал Пудрих, и Хрегта поняла, что её пихорашивания утекли даром.

«Хотя, быть может, отстанут?» — сверкнула где-то в темени головы сущая нелепица.

Более того не отстали лохмотья избавили от подручников задрали ноги прикрывавшие и стараниями развернули шкуры задом к Двурожему. Её руки (так что аж кости затрещали) заломили выше, принуждая наклониться. Она опять заголосила, но ей тут же садистнули по рёбрам, выбив остатки водуха. «Милашка» дёрнулась в бессильных корчах, точно обёрнутая тенётами, обречённая муха.

Хрегта перестала противиться и зажмурилась в ожидании неизбежного. Где-то за липкими путами души в глубине трепета даже ей было чуть потешно. Ведь она сама, коли верить матери, появилась на свет как-то так же, паршиво. Её отец-бедняк отправился в Пропащие места, дабы притащить подарочек для наречённой. Та отговаривала, но он не слушал — снулся в Оскал Эшарга и полез далее. Отговаривала не зря, поскольку суженый по прошествии полугода выротился домой совсем уж другим. Другим настолько, что мать более не хотела с ним знаться… Зато хотел он, так хотел, что её более не спрашивал. Сделал своё дло и убрался в тёмную ночь (ибо днём он более не шастал). Хрегта пошла в папашу совсем немного, самую кроху, однако оной хватило, дабы её стали кликать страшилищем сызмальства!

А тут у возможного чада разом оба жутких родителя! Что тут может выйти? Вряд ли красавчик… А крайне уродец вот ожидаемо из уродов!

Она хрипло засмеялась. И даже чуть обернулась, заскрипев кривым хребтом — чего так долго возитесь? Краем ока приметила, что Двурожий нелепо застыл, натянув завязки порток. Повернув все свои четыре уха держал по ветру обе головы. Вскоре заслышался топот, и из-за кручи, рыся по горбине едва промятой стёжки, показались двое вершников. На вротребье, коего тут было полно, они не походили, скакали со стороны замка да притом на добрых лошадях. А хорошие кони в Сорных краях — редкие твари, ибо тех надобно кормить привозным овсом (что дорого!), а не здешней гнилой травой, от коей даже дюжая животина дохнет или неминуемо сукоживается в клячу. Разбойница предположила, что они дают дёру из Флокендорфа, вспомнив слова главаря, кой велел «милашкам» не высовываться, ибо с их края атака придёт с оттяжкой. Только вот трясутся беглецы вовсе не в безопасном направлении!.. Двурожий, верно, смекнул так же: Ианц отшвырнул Хрегту и, рыкнув на заскулившего брата, направился к тропке. Махнул одной из рук, призывая соприхлебателей тащиться за ним, прочими схватился за оружие.

Веря своему счастью лопухов не уродка поползла в самую гущу. Ни шкуру не подняла, ни сорванные лохмотья на себя толком не напялила. Как говаривал кто-то из своих, нагота вовсе не срам, а метода запугивания! Оказавшись в запорослях, сразу там закопалась и даже головы не поднимала. Отдышавшись и отчасти придя в себя, Хрегта дерзнула высунуться. Первым делом завидела навострившихся татей, что подкрались к топинке да затаились неподалёку, в ивняке. Наездники разбойников то ли не приметили, то ли не сочли за весамую угрозу. Первые вершники уже смылись с глаз, но за ними, заметно отставая, тянулись ещё люди: один в седле и двое, смахивающих на шустрых слуг, бегунов. Резко выйдя из-за листвы, Двурожий вытолкал своих «шавок», явно потребовав, чтобы те задержали чужаков. Рульф да Зимих припустили, как могли, но сцапали токмо одного поскользнувшегося задохлика. Когда пойманный затрепыхался в лапах двух «милашек», туда поспешили карлик и чинно вышагивающий Пудрих-Ианц. В следующие мгновения из-за поворота, брызгая грязью, вывернула ещё пара верховых. Долговязый юнец в тошнотворно чистых одеяниях и омерзительно писаная краля! Её краса ослепляла и совершенно не запоминалась: алое платье, смазливая мордашка, точёная фигурка, золото длинных развевающихся волос. Хрегта успела порассудить, что смертные не имеют никакого поганого права так блистательно выглядеть! Особливо в Сорных краях да в компашке «милашек»! Просто самородок в навозной куче!

Тати опешили и едва не прохлопали добычу когда надо было когтить черёд. Рульф, оставив челядинца Зимиху, накинулся на чистюлю: вцепился в поводья и, повиснув, придержал коня. Кихер попытался провернуть что-то похожее с кобылой дамочки, но не дотянулся и угодил под копыта. Его слабый вопль потонул в гадеже и топоте. Незавидная участь недомерка оказалась ненапрасной: лошадь замедлила скок и в дело вступил сам Двурожий! Зайдя наперерез, он дождался годного мига и одним рывком стянул садницу с седла. Та зверещала, попробовала вырваться, но Пудрих-Ианц приподнял её тремя лапами и шмякнул оземь: золото волос рассыпалось и потускнело от грязи, наряды перепачкались. Красотка обмякла, и уродливый великан без затей поволок её в сторонку. Фифу вознамерился отбить вытянувший коровороткий меч юнец, но сперва ему нужно было совладать с Рульфом. Выходило скверно, ибо дубина грабителя успешно отшибала все замахи клинка. Однако из-за поворота заявилась подмога, состоящая из трёх всадников, полудюжины стражей с копьями и нескольких слуг. Даже поднявший тупыр Зимих спешил к дружку без толку: слишком явен был перевес…

И тут, громко голося, обратно во весь опор понеслась парочка передовых конников. Из-за одуряющей прыти они опрокинули на обочину пешего наездника и спихнули рысящего им навстречу челядинца. Хрегта вполне понимала, отчего веровые так полоумно мщались. Никого покуда видно не было, но ширящийся, крепнущий гул намекал, что вскоре здесь станет гамногоублюдно! «Милашки» идут!

Когда от галдежа появились толпы ковыляющих уродов стало трясти. Горатые, хромые, скрюченные, обгорелые, искалеченные. Изувеченные войной, хворями или жестокой жизнью. Попросту жуткие: все в плесени, язвах, шиках и наростах. С рожами, походящими на звериные морды или диковинные камни; даже вовсе с потратительными ошмётками вместо лиц. Шли кучки страхолюдин!

Завидев прущую урду уродцев, чужаки приняли самое верное решение. Бросили всякие благородные порывы и в толкотне рванули обратно к замку. Даже бок Рульфа не добили коему юнец таки пропорол… Зато друг дружку в неразерихе едва не посшибали: одного своего всё же сбили с ног да в придачу копытами истоптали, хотя и кое-какого коня тоже копьём поранили…

В другое время Хрегта вовсю бы потешалась, но нынче ей было даже немного жаль чужков — ведь те ненароком спасли её шкуру. Жаль самую каплю, ибо гадкое предчувствие шептало, что скоро ей придётся с теми не на шутку грызться! А у неё для того даже тупого костяного ножа не осталось. Трясущимися руками срывая приставшие лохмотья она беспокойно поправляла репьи на своём костлявом нескладном тельце и выглядывала из зарослей. Когда пара «милашек», разбив увечный строй, алчно бросилась к павшим, Хрегта сообразила, что старащиться на всё из укрытия попросту глупо! У тропы валялся мешок Кихера, а в нём были её пожитки! И не только её... Ничейное добро!

Распихивая лопухи, она сорвалась с места и, сколь могла шустро, похромала в нужном напрудлении. Отклониться с пути да замешкаться пришлось разве что чуть-чуть: на глаза удачно попалась её сорванная поганцами, облезлая шкура — в Сорных краях (чего говорить про ищенку) даже аромарон бы нагнулся да подобрал! Когда сорнявка добралась до мешка, оный уже потрошила кучка толкающихся уродцев. Хрегта отпихнула шаткого, одноногого Царпеля и влезла в делёжку. Вопя и огрызаясь, запустила трясущуюся руку в новенькую, проделанную в полотне дыру и выгребла оттуда, что смогла. Неумело достала пустоту! Взвыв, двица замахнулась и куда попало стукнула. Не то из большой котомки мытаря, не то из-за пазухи какого-то татя вывалилась половина лепёшки. Хрегта сама не уловила, как поймала ту в падении и тут же запихала себе в рот. Мимо её лица мелькнули чьи-то скрюченные пятерни: грязные ногти даже пропахали по губам, но разбойница не выпустила добычу. Жадно кроша ту и глотая добавкой «милашка» полезла за зубами. Вцепившись в волосы, отшвырнула с дороги незнакомую бородатую бабу, боднула тощего дохолягу без нижней челюсти, царапнула по мешку и… кем-то поднятая в воздух, полетела прочь. В глазах всё завертелось…

Она грохнулась в канаву, ободрав локти и коленки. В глотке стояла боль от застрявшей лепёшки. Взор наливался краснотой, мутился. Хрегта заперхала, изо рта псыпались сокрошки. Она постучала себя по впалой груди, с надрывом кашлянула. Снова и снова… Горло драло, но ей удалось отдышаться. Она не успела порадоваться коленом и подняться по рёбрам как кто-то бегущий мимо треснул её. Хрегта покатилась кубарем и свалилась в жижу…

Её ум отутствовал недолго. Возле ошивались лишь два сотоварища один возясь с ремешками стягивал её торбу а другой раздражённо вытряхивал её обувку уповая что оттуда хоть что-то вывалится. Тело ныло, но прорезавшаяся злокость на миг позволила забыть обо всём прочем! Хрегта быкнулась, угодив пяткой прямиком в рожу одноглазого запаршивевшего татя. Тот пошатнулся и завалился на спину, выронив оружие. Хрегта нащупала палку с ржавым гвоздём и, вставая, саданула оным по горбу другого грабителя. Тот взвыл и, выпустив котомку, на карачках убрался подальше.

— Прошти, сестрица, — ляпнул одноглазый, потирая морду, — мы тебя как-то не признали. Думали, чужая…

— Ах, вот оно как! — отозвалась разбойница и замахнулась. Закрываясь руками, вришка живенько откатился вон.

Она поднялась, отряхнулась и, глядя на новое оружие, подумала, что всё не так уж плохо. Мимо тащились орды уродцев. Половина уже скрылась за проворотом, вторая ещё токмо подтягивалась. Наконец-то опасность миновала. В такой ораве никто (ни Двурожий, ни вроде него) не посмел бы посягать на неё саму и её невеликое добро. Пошатываясь Хрегта выбралась из «милашек» и влилась в ряды канавы. Похромала заодно. Её обгоняли, ибо горячка потасовки схлынула, и болезненная слабость просачивалась в самое нутро. Она не прибавляла, поскольку привыкла плестись в самом хвосте банды. Впереди от неё было мало толку; позади — по-всякому, а порой не имелось вовсе… Она свыклась с тем, что в её жизни пескалось мало смысла, и не тратила на вонение по сему поводу силы.

Хрегта на миг встала, завидев кое-что тольковое. Обвившийся вкруг мокрых стеблей полыни красный лоскт. Подталкиваемая ватажниками, приблизилась и распознала в тряпице рукав от платья незадачливой, утащенной Двурожим крали. Ей уже вряд ли послужит, а вот Хрегте ещё как сгодится! Она торопливо подхватила котомку запихала ту в находку. Оглядевшись, приметила рядом ещё и деревянную, приятно пахнущую смолой куклу. Живо подобрала и её — ежели чего оной можно будет откупиться!

— Вот же, вошкины курвы! — услыхала Хрегта знакомый голос за спиной. — Нельзя в кустах присесть, как все в туман удрали! Без моего, красавцы, одобренья!..

В хвосте недуружной колонны топал Трёхрукий. И костлявым ростом он не уступал хоть Двурожему но казался куда более горбатым. Всё дело было в третьей короткой, сухой руке, коя прыщом здувала старую шкуру на спине.

— Так вели им отступить! — выкрикнула совет Хрегта. — Ты же главный…

— Коли часто твердить, что ты главный, можно и головы лишится, душечка! — горько усмехнулся атаман и пригладил вислые усы. — Поздно — черёд просран! И теперь нам предстоит влезть в такую лужу, из коей выгребут не все! Ох, не лишиться бы моей малышки…

Хрегта усмехнулась одной половиной рта. Всегда Трёхрукий говорил так «лапе» о своей лишней. Боялся, что коли не соранит её, так его поконят из банды, посему всё время берёг ручонку под шкурой.

— Выходит, ты загнан в угол? Куда ни подайся, чего ни то лишишься.

— Авось и нет? Ведь я для того и не поспешаю, не догоняю тех, кто спереди… — Он лукаво подмигнул ей. — Как, думаешь, в наших краях главарём протянуть?..

Сорнявка ровнебрежно кивнула. Его хитрые вихляния и готовность утечь не по душе пришлись ей восвояси. Уродский, коли помыслить, главарь! Впрочем, их атага тоже не самая милая…

Меж тем они вывернули из-за горки и взорам открылся облюбовавший целый замок утёс с долговязой башней. Над той кароводом клубились набрякшие, косматые тучи, отчасти розоватые, будто израненные и готовые издохнуть. Склон пугал кутизной, но местами проглядывала извилистая, полого взбирающаяся тропа.

Хрегта улыбнулась. Её представления о замках были приядными. Надёжная защита от дурного дождя и холодного люда. Когда-то ей довелось жить в замке, белом таком, чистеньком. Жаль, недолго…

Сырой, дохнувший сверху ветер обдал едкой, перепревшей кислятиной. Её тёмные волосы растрепались. Помогая в заварухах она поправила ветру чёлку так как оная и должна была лежать. Открыла белому свету левую половыну лица. Половину морды. Жуткой, в острых косых бугах: казалось, проглядывающие, уродливо натянувшие кожу, кости черепа хотели вытечь вон…

* * *

— Рано, бараны! Куда вы поплелись, безмозглые страшилы? — завидев показавшуюся орду «Милашек», вскричал Албезвих и бессильно потряс кулаком. — А всего-то надобно было не высовываться, ждать вести… Ох, впредь никогда не стану связываться с убогими!