Трактами заблудших. Том 1

Глава 6. Ырген.

Трава в пут и был жал кий: то с чая, гни лая, вся в слизь. Ырген час то нагиб отца игры с ту. Но всякая раз стебли былине кора ша. Не трава как у ива роди на: в куст ной, жирная, с очное. Лад ноем выдать ладный ору дея. Длин ной, ост рая, с ту пой ручка для малой ручки (мал для рука Ыргена) — звать меч. Им капать коре ушки удобно, луч жида же к ремень кому шик. Но боль вши ни куда нега дно: то щей, ни доз ре лая, ос трое, слов нос ока, не так вертеть — чудь щи во кусать сам Ырген!

Тут стран ноя зим ля! Месс то, куда пол с тис верху Небе зная Яблоко день задень. Бед ноя зим ля. И как с диез маг лар ости Корень-Жорень? Ах, дат от украсть с лая враги… И хна добить-убить!

Всё никак на их знака мая роде на. Ту доходить — час то день и ночь, дол гои ты. Там рань же светит Небе зная Яблоко. О нови дно час то, а нет учи. Тома лав ода с верху, а есть трава свода пот ноги, вонять шип ко. А даль же трава по низу мало, ам нога в сяких древо. По многу так, шато они толкать с овса мая лес. Ноту да Скоты редька шагали. Влез в лес: на зад боль при таз кати смерть. К рос сивые плот есть, но зятем сам огры загс тать — по мир рать час то. Исчо здоровый лот капа высь облетал, всех раз шугала.

…С тая живо пас какало па холл мам. Низ да верх, верх да низ — так не рази не о пядь раз, а боль же. Лютики, шато жить тут, уд ралли, как да раз глядеть много Скоты. Шато бе жать? Скоты не да гонять те. Лют — плах ой еда, а вот травы, плот да коре жги — кора ша! Пока есть трава, лютики не есть, хы-хы!.. С меж но, но ват ага не ела мясы во все, ни у кого, никак да, ник де.

Трава ива все за проб пала уса мая гора. Пони зу вся все лень, гора вырос тать в большая каминный дом. Самок, где при селе враги! Рёва, шота од нара с горы зла Корень-Жорень! Плах ой баба, как и весь баба на свету…

Ырген прищур ил глас, как зим ля вис ной. Гора с каминный клык не прост ой гора! Он вид дал гора рань же. К деве дал? Пав сякие но очи глядь дел, час то да жив дали от сюда. Как да тем нота укры вала весь глазы. Гора и самок бы лотам, тучи прана ситца по верху, поля за зелень ели, и кто-то штата на ухо болт тать. Шота бал тать? Кто знать: в гол лова вся — пуз тата.

Скот мотал с вой тыква. Сон глупы, о нот в лекал. Пока он рыл в башка, племя в даль убрать со. Он за вор чал и пабе жал воз лет. Меч мышь ал шип ко, колол в колено час то — потаскай в при дачу с дуб иной. Накали дали — надо па носить!

Их об щей банда гол дели уса мая низ гора. Они акру жили теле га с лютики. Террас бы жались, как семь очко из гранат, но их ложь шатка тут в ста вала, ей вер рёв камыш ала. Аж ай калик овала, визг дружные орала. Ведь по возка неб уста была: там горка авось щей лес жали. Репа, кап уста и мха. Жал ком ало — весь о вошь ужо Скоты роста шили. Ни Ыргену, ни другие — ни хрена даже на раз нег уснуть! Лад но воз шаг Уутрих всё с вой тыква с мякнул. Ото брать по дна овощ уса моя шу с дрых из племя. И пор вали да добро сил тем Скоты, шато долго ковыль али. Но Ыргену всё равно хват тать токмо на один мел кий зуб. Брюхо гол о дом вар чат — хоть верёвка коня жуй! Ырген поле зал ту, зятем кус окот хватил — плах ой, старый трава. Так да он по шёлк Аашигу и столку ссать за лис точек боль же всех друг их. Аашиг стал косить глаз ком да рыкать, как пёс мисс ной, раз вежды не грыз. А поре шил бы так — слов ил бы пал кой паз вой репа!

Банда, пак капища занята была, низа метила, как с горьки при тащился враг. Один, два, три, и так по три. Или боль же? Все чуд ной, в тол стая шкура — сами, как кочан кап уста! Вру к ах — мисс зги и, каких, мечи. Щи во сюда запёр лис? Жор иго ос есть дав но уже паб рюхам. А брюхо — не зим ля, еда мечом обрат нани до будишь. Но тол стеки все чу пойти! Мах али мечи ловко, так шота одни Скоты попа дали пряма взвой сок красть ной. Ива браты мечи бросать, пал кипа дни мать илу пить лютики вот ветку. Но враги уди ралли от с воя по гибель. Шкура оберег али: враги вали лис, нос ледом о пять на ноги лезть! А исчо с годились щи ты (так звать тар елки, кои и Скотам давать — там год но яда ложить). Нос даров яки убегать за те, и дубина мимо бить, по тем щам.

С тая расти ряд со. Скоты, шато у цели ели, хоть ели убраться даль око от плах ой гора. Но Уутрих пока зал, шато он вошь де, а не блоха какой! Он свой палка за махнулся, но не бил по верху, а ты кал в чужие репы. Ива оря сена усы пана колючка весь — чушь оку стать худа. Он у пасть и тип переча на ноги низа лез. Банда понять вожжа ка, не хоть ели боль же дуба сеть верхом да по шкурам. Ста лив морды концы ото ружей совать. Враг харя шёпот дать стал, на долго, особа коли ива исчо в ряби но ваял ужа палу пить. Ырген один пуз ан кора шоу ус покоил. Дал помечу сперва, тот отлит ел, а враг репу прятал пот щит и стоит, бут тоф зим ля врозь. Так Ырген по том часто молот ил по низ ноги, шато брюх хан завыл ив свой сок изо шёл.

С кора от стоя чей враги мало оста лось. О дни потрава лежачие. Скоты обо зрели те, но ниш тоф к устный не сыск али.

— Корень-Жорень! — показ ал на гора лохматый Джагар, и вся стая вой ото звалась.

— По зле. Корень-Жорень ни как не сожрать весь, — мол вил вождь и по гладь ил свой ор ужей. — Пока жрать, шато могём сожрать! Там!

Он указ ал на ус кий тропа, шато обход дела большой гора. Там в дали штата бы лови дать. Домы, поли, где овощ по много охоч си деть.

Пока Скоты потоп рать свой кину тая мечи ищи ты, с гора с лез один дет. Без одёжа весь, один белый бора да тело укрывать, да тени та. А исчо на башка есть длин ной тряпка, как сухой трава — вис села, туда-сюда по ветер нос ситца.

— Вы зря сюда явились! — за пища лон. — Вас разобьют!

Нота как бора дач орал всего, а не дрался, иго не бить-убивать. Даже не лапоть. Скоты уха жевать от сюда. Ырген стоять чу ток. Глазы ста река чуд ной: там нет оков, а пуз то дам алый рак ушка.

— Дай чегось ни то, я и тебе тайну какую наперёд изреку!

У Ыргена мал отчего имел лось. Раз вещь то свой дуби надо чужая меч. Но дуби над ляс лая врак поле сна. А меч Ыргену дали пота скат — ним хане от даже. Ночь то тану ж нов сучить. Он наг гнулся и пот добрал снизу кому шик. По клал тот в рука сто речка. Дед пат рога лево и сунул себе в пуз стой оку.

— Ну, слухай, милок… Замок твой!

Ырген за ворчал из тал с крест ты грудь. Кара шо! Лютики все хил яки да трусы. Они пасу лили эму цель лая самок!

Но самок стоял нага реи ник уда не денница от Ырген? Как и Корень-Жорень! А закусить пред то мощь но!.. Пот тому Скот о ста вил деда один и пока валял до гонять с вой браты. А те даль око у бегать. Вошь де первый нёс тис и братов увод ил.

И два со Скоты с близ жаться Ырген, как вы рос липа виду все дом мы и поли. На весы, крышки, стенки — они были боль же, чем дуб лада норы Скотов. Прямо вид дать, шато такой домы хотеть глупый баба! Большой, на ряд ной лог о веще! Плах ой — долго с класть вое едино! С ложно по том, как враг старый дом с нести. И поли то же с лишь ком ухо жены! Овощи рас тут не как по пало, астр ого в месте. Горох с гор о шиком, лук с луч ком, рожь с рожей.

А враг ужо тут, пришол! С кора дур ной бабасучки горка плакать!

Лютики, как зови дели банду, начали по сто раны росы по отца. Одни без жать к гора, друг гой — нес лис там, где лес. Скоты не узко кали воз лет, ибо они не есть мясы, несть лютики. Тати о сесть на поли. Драть о во щи, лом мать верх ушки, грызть коре ушки.

Ырген прок лот ил горсть го рожка, разку сил слад кую лук ковку да плюнул пёс ком. О глядь делся. Ива браты во всю за кус совали. Но воз шагни где ниве дно! Ырген потёр с вой тыква и при помнил, шато Уутрих бег гать за один бабасучка! Хоть тел бить-забить дура! Ведь вожжа ка, как хвост стал, убить много мисс них бабы! У нива и дуби на под то под ходит: как да усы пана шипы вся, а никак да гол лая и длинный. Хора шей о ружей! Вот бы усма треть, как он им бабу потрох шит!..

Ырген паки дать полез браты и браться шаг гать поз ело. Он обход ил при грады извет токи глядь ел в домы. Воз шага бы лоне вид но. Но из одна лога во с горой сух ой трава штата тиха донес лось. Дик харь по дойти и за меру самый дом дырка. Даже ива дубина имя чаю пасть. Он уз пел: вошь де исчо не забить бабу в с век коль ной сок. Уутрих вое вал стой, и с кора должен был по вер гнуть. Воз шаг быть на верху, а бабасучка жалко тряс лазь пот ним. Ырген раз тянул рот вот раде и ближе по дож шёл, добыв сё харя шов и дать. И раз собрал, как да пришёл. Чудь не завыл, как да всё раза брал…

Вошь дне бить-убивать гад кий баба!

Он лизаться-ласкаться с плах ой баба!

Запри щи но! Он тварь ил то, штаны кому немощь но!..

Ыргена за круг жило от злоба. Оно пустил с вой тыква, по бродил с вой глазы в низ. Увы дал палка гад кого вожжа ка. Вся такая тол стая, тяж жилая для бить я. Сама хотеть в рука. Он из хвати лона. За нёс над все и об рушил на тыква вожжа ка! Уутрих во пить слабо, а по том с вал лился в бог. Из зада ива тыквы брызг гать сок свекла да репа. Бабасучка тоже за вере с чала, носа тем пригляд делась и заговор ила:

— О, Пряха, да ты же вылитый…

Он не далей доска зять. Мал али щи во анатом лепи тала. Мерз кий баба над опа мал кивать. Да мел кий чад давать: штабы Скоты те вор овале… Боль же мясина ни куда нега дна! Ырген зам ахнул за о пядь и шар ахнул бабасучку по репа. Та во пить, полз ты прочь. Но Ырген бить-забить её замес то плах ой вошь де.

Он вы шил из нор агат кой ведь мы. Прихват ил дубина Уутрих, с воя пал кобра сил тут. Не шаг нули пара шаги, как об мер. Гора самок коза лис весь мокра сиво! Он те у живи дал как дата. В свой сны смотр ели хуже! Там штата при тамга варили. С ей час он те слова пони мать:

«Месс тот воя смерть!»

Глава 7. Хрегта.

Хрегта с плаксивым стоном опустилась на камень и дала своим ногам, ноющим, кривым, роздых. Далёкие походы давались несладко, но она не жаловалась. Остаться покойницей в Сорных краях всё равно что в слякоть лечь одной… Однако днесь Трёхрукий загонял «Милашек» по окаянным тпручам. Умотал дорогой к неблизкому замку: ни беззвёздной ночью выспаться не дал, ни мурым днём толком передохнуть не дозволил. Ему-то хорошо: ноги в порядке, а лишняя «лапа» не шибко тяготит…

Она распустила трясущейся торбы верёвки и покопалась в неловкой оной своей драной пятернёй. Пустота была главным наполнением её котомки, но где-то в её обвисших дряхлых сладках затерялось немножко сыти. Тупой костяной нож, расколошмаченный гребень без трети зубьев, облупленный бурдюк, ожерелье из бескровно мерцающих во тьме гнилушек, драное, но сухое тряпьё, раковина с обколотыми краями. Где же хоть лежалые крохи пищи? Огрызок утащенной у посевлян лепёшки, горсть болотных ягод, обкусанный хвост прокисшей плосквы, выдернутая с безвестного поля редька. Последняя, усохшая, смощенная и пошедшая плесневеть, всё же отыскалась. Как и рыбий хвост, ещё более обглоданный и жалкий, нежели был доселе. Прочее — нет; видимо, вывалилось через ширящиеся прорехи дорогой или же было упёрто кем-то из своих…

Хрегта вздохнула с надрывом, но без особой горечи. Могло всё пропасть, а тут всё же осалось, что в рот положить. Нет смысла обгрызенными ногтями вцепиться в то что было да утекло лучше дождём реветь о том что ещё твёрдо да зримо. Даже коли чудится, будто уже ничего нет… Худшее, имеющее привычку часто заявляться, завтра в Сорных краях запросто откроет слипшиеся зенки на то, что вчера ещё был ничего дерьмёк!..

Посему «милашка» отложила редьку и надумала прихорошиться. На ум пришло, что она немного спешила с оным занятием — ведь скоро вся банда рванёт на дело, где можно ещё как перемазаться. Или, напротив, с треском опоздала? Впрочем, от «милашек» требовалась отнюдь не краса!.. Хрегта в раздумьях почесала носик и, толком не определившись, взялась за дело. Смахнула прилипшие листья с потных обносков, во тьме кажущихся платьем, соскребла ошмётки грязи с облезлой, накинутой поверх шкуры, сорвала пиявками присосавшиеся мокрые травинки с натруженных, подрагивающих ног. Воздух выдула устало и походящие на руки расслабила свои переломанные коряги. Подышав глубоко, попробовала распрямиться. О, нет, мокрый трюк — её бедная хребтина всё никак не забудет отцовского «колеса»… Когда десница немного отошла, сорнявка опять нащупала гребень. Покосилась на ближайшую лужу и в очередной раз обошлась без её помощи. Пальцы не сушались, но помнили. Она разобралась с обвисшей мочалкой сырых волос и гребнем зачесала длинную, свесившуюся до ключицы чёлку на левую половину лица. Среди «милашек» то было смело, но мурлодка помыслила, что у неё и без того завались прав тут торчать…

Покончив с навезением красы, удовлетворённо оттянула правый уголок уст. На своё отражение глядеть не отважилась (хоть бегло и стрельнула карими очами), но посчитала, что запыхалась, как могла. Когда, опустив взляд, приметила цветок, рвущийся из-под бока шелудивого валуна, её улыбка, перестав быть натянутой, наползла на левую часть обличья. На диво розоватая пушистая головка бурьяна среди зеленовато-бурого протухшего клевера смотрелась мило!

Она зажмурилась на долгий миг, приотрыла глаза и, сорвав, отправила цветок в рот.

М-м, хоть что-то свежее! Не подгнившее. Тут вонючее хоть как и чуть всё…

Пребывая в недурном расположении, потянулась к отложенной редьке. Поколе чистила ту да срезала плесень, приметила, как на гребне ближайшего холма замаячила неказистая фигура Брюнхен. Та скатилась со склона и, заваливаясь вперёд, промчалась мимо укрытого лопухами ошиба, где расположилась Хрегта. «Что уже пора?» — удивилась сорнявка и засомневалась мгновением позже. У Брюнхен слишком короткие ноги, дабы она могла опередить остальных — даже её длинные, до колен, руки не выдюжат. Когда вслед за разбойницей на макушке взлобка появился истошно запищавший коротышка с большим мешком, Хрегта всё уразумела. Кихер собирал подань для Двурожего, и Брюнхен нечего было тому отдать, посему она и улепётывала вовсю. Сорнявка не без досады хмыкнула, но не рванула прочь, понимая, что поборы затронут и её. До большой стычки дошло пока не приемлемая плата будет посильная. Ну, отдаст она уродцу раковину и рыбий хвост — для того и таскала…

Углядев Хрегту, карлик, бросив преследование, поковылял к ней.

— С тебя должок, мелкая раскоряка!

Она всучила ему рыбий хвост, а когда он недовольно затопал ножками, прибавила и браковину со словами:

— Рыбный день, карлуша!

— Скверный день! — засучил ручками прилужник Двурожего. — У тебя! Того мало!..

— Прежде хватало, — ответила Хрегта и насупилась, завидев, что к недомерку заявилось подкрепленье. Рульф и Зимих. Два безмоглых крепыша, безобразных как шкурой, так и нутром.

— Лады, твари, забирайте ещё бусики, — огрызнулась сорнявка и рассталась с жирельем из гнилушек.

— Мало! Впереди непростая битва, наших бойцов надо уважить! — отозвался карлик и даже не шелохнулся, когда его подручники загребли едьку Хрегты и, не желая делиться, взялись помалу тузить друг друга.

«Как будто их одних погонят в бой!..» — подумала «милашка» и пустой утробой яственно ощутила, что туда придётся тащиться голодной. Слабой. Зато коли слюнями одними вырвет…

— Так вот и гребите после драки! Добычи будет много…

— Овца колченогая, многие после сечи навеки стухнут! Кого, прикажешь, обхаживать?

Хрегта принялась им волковывать, что обчищать мирвецов тоже недурно — они не упрямнутся! Но мытари были не обделены ни нахальством, ни смекалкой: отвечали, что на поле брани полно вяких мразей, кои могут их опередить; более того там встречаются уроды, что их самих могут ободрать!.. Когда они в следующий раз вывернули её и растащили тех поганцев что там имелись разбойница подумала что она припустит прочь от вещи едва завидев торбу.

— Эй, ножик оставьте! Без него я не сунусь в битву!.. Кто вам принесёт новые цацки?

— Пудрих-Ианцу нужно много клинков! — отвечал оротышка, оглядывая оружие. — А тебе и палка в подмогу… Чего у тебя ещё припрятано?

— Ещё? — едва прошептала «милашка», съёжившись от чужой бесстыжести. — У меня ни плесени больше нет!

— Всё равно мало, а ты нагло врёшь! Шкуру сымай!

Когда зловатые, в шишках, лапы помощенников потянулись к ней, Хрегта пустым нутром ощутила, что уступать гадам нельзя больше ни капли:

— Убирайся в ссаную лужу, недоносок! И нож мне верни! Я всё скажу Трёхрукому!..

— А то он не знает!.. — хохотнул Кихер и утёр слезящиеся от веселья зенки.

— То, что вы в туман озверели — чай, и не гадает!

— Прознает, и что с того? Он тебе, мелкота, отец родной, дабы с нами в ссору влезать?

Хрегта осеклась, примолкла. Не от карлика правоты. От сякотного, вновь пробравшего ощущения, что сорнявка терпела всю свою псумрачную жизнь.

Никто не желает быть ей отцом!..

Настощего папашу она никогда не видала. Тот что как бы пробыл вторым считался с ней совсем недолго. А главарь, что изредка вытаскивал для неё радитёльскую доброту, тоже не шибко годился…