- -
- 100%
- +
Долго простоять там не получилось, пусть в бане я пропарился хорошо, но тело быстро теряло тепло. Я не стал надевать летное, чтобы пройтись, а в повседневном на улице было холодновато. Так всегда, чем дальше ты от большого города, тем меньше можешь себе позволить находиться вне теплого помещения или обходиться без привычных благ. Вот либо комары и гнус, либо холод.
Анна Никитична посмотрела на меня с укором, поджала губы, и заново поставила чайник.
— Простудишься ведь, — прокомментировала она мое появление на станции.
— Мама меня прививала, — привычно отшутился я.
— Тем не менее, не забудь принять всё, что необходимо для профилактики. У нас тут никаких эпидемий, конечно, не было, но мало ли что! Вдруг кто какую заразу притащит, которую дезактивация не берет?
В подобное я не верил, но поспешил уверить бабу Нюру, что непременно приму надлежащие меры, в особенности, если на станцию еще хоть кто-то пожалует. И я, и Анна Никитична знали, что в течение ближайшего месяца мои перебросы будут единственными на Бабайках, но мы все равно играли в эту игру, и… наверное, мне нравилось, что на свете был такой человек, который заботился обо мне почти бескорыстно. Почти так же, как мои родители.
Такие незамысловатые ритуалы позволяли лучше структурировать собственную жизнь, снизить уровень тревожности, и, как говорили телевизионные спикеры, почувствовать себя в безопасности. Так, почему бы и да?
Дожидаться открытия порт-луча для транспортировки мне предстояло не меньше недели. Изначально, когда я еще ничего не знал ни про очередь, ни про Машу, я отводил на Новые Бабайки не больше четырех дней. Но в этот раз все сложилось иначе.
Как объяснила Анна Никитична, к тому имелось несколько причин. Астрахань временно не принимала, то ли из-за карантина, то ли центральный узел вышел из строя, а грузовые челноки не стояли в приоритете для переброски.
«Такими темпами тут и месяц просидеть можно», — подумал я.
С другой стороны, мне-то что? Солдат спит — служба идет. Я был из тех счастливчиков, которые попали на оклад, а не на сделку. И если когда-то мне казалось, что по деньгам я проседаю по сравнению с ушлыми и юркими суденышками, снующими туда-сюда от колонии до колонии, то теперь был уверен, что пословицу «тише едешь — дальше будешь» не зря придумали. Стало быть, за то, что я буду спать, пить чай, смотреть сериалы и читать книги мне еще и приплатят. Разве не замечательно? Хотя бы какие-то плюсы капитализма.
На четвертый день над Юхотью мне удалось увидеть изумительный по красоте закат. Даже Анна Никитична вышла посмотреть и немного поснимать не то для своего цифрового альбома, не то просто так, для души. Она курила папироску и выглядела задумчивой, когда мы оба глядели с мостков вдаль, туда, где за непроглядным лесом догорало октябрьское солнце.
— Знаешь, почему я не стала молодиться, когда протерианцы выдали технологию?
— Почему?
— Я считаю, что должно оставаться в мире что-то незыблемое. Какая-то точка координат, к которой ты будешь привязан. Пусть не навсегда, но хотя бы надолго. Я привыкла к себе такой. И так, как чувствую себя удовлетворительно, не вижу смысла что-либо менять.
— А как же социальные ритуалы?
Селиванова поморщилась.
— И они тоже. Но, мне кажется, что даже Юхоть на моем веку еще может изменить русло, а вот в зеркале я буду всякий раз оставаться собой.
— Глубоко.
— Папиросу будешь?
— Не вижу смысла курить без какого-либо эффекта.
— А какой тебе нужен эффект, Родя?
— Самоуничтожение, рефлексия и это всё.
— Над этим потрудится время. Так что?
— Не. Не хочу привыкать.
— Как знаешь.
Мы постояли еще немного, и тут я заметил, как в небе зажигаются первые звезды. Казалось, что они становятся ближе и больше. И вот их уже не две, а три, четыре, восемь… я не сразу понял, что вижу габаритные огни еще одного корабля…
«Вот и Маша», — подумалось мне, и Анна Никитична почти сразу подтвердила мою догадку.
Корабль, который пилотировала девушка, был низкоорбитальным гражданским суденышком. Старая модель мини-челнока, на который и права не нужны, так — разрешение от родителей и регистрация в реестре маломощных летательных объектов (МЛО). Последнее время в сети много говорили о том, что и на такие «корытца» необходим специальный допуск, но пока всё оставалось на том же месте, и никто не хотел классифицировать низкоорбитальный хлам, который крутился вокруг Земли и Луны круглосуточно. Где-то я даже видел комментарий одного из диспетчеров, что, дескать, сами отвалятся: либо изживут себя, либо будут проглочены тенеплётами.
МЛО приближался неспешно, заложив широкую дугу, для того чтобы погасить скорость, а после он мягко пристыковался к нужному шлюзу. Я про себя отметил, что пилот справляется в неплохо, никуда не торопится, и не стремится продемонстрировать что-то эффектное. Либо уже бывали летные инциденты, либо конкретное МЛО в управлении у Марии находилось недавно.
— Только не заставляйте меня проходить карантин! — послышалось из динамика, едва мы с Анной Никитичной вошли в рубку.
— Никаких исключений! — строго ответила Селиванова. — Все процедуры, как и положено!
— Я даже в стратосферу не поднималась! — Маша все еще пыталась переломить дело в свою пользу. — Просто от деда Анисия лечу!
— Не имеет никакого значения! Ты с вирусами контактировала, все спецсоставы должны сработать!
Вот так и получилось, что выхода Маши из «заточения» мы прождали еще сорок восемь часов. Я иногда поглядывал на нее и корабль в мониторы, находя девушку вполне привлекательной, и довольно неглупой.
В копилку плюсов добавился и тот, что Мария не пыталась связаться с Анной Никитичной, после оглашения окончательно вердикта, не присылала грозных сообщений, а каждый день проделывала простой комплекс упражнений, читала, отсыпалась и смотрела сериалы. Видимо, Селиванова не все рассказала про свою гостью. Я все больше склонялся к мысли, что у Маши или что-то случилось с документами или с регистрацией, в связи с чем, и понадобилась новая. Что ж… в любом случае, до открытия окна на переброску по порт-лучу я был совершенно свободен, поэтому, как и Анна Никитична, почти с нетерпением дожидался гостьи.
— Привет, баб Нюр! — воскликнула Маша, едва герма за ее спиной была задраена. Они обнялись, после чего, девушка всучила Анне Никитичне увесистую термосумку, быстро протараторив: — Тут вот дед Анисий тебе всего передал. В том числе клубнику, перетертую с сахаром, гидропоника поперла в этом году, как ни в себя, он до сих пор ягоду снимает.
— Вот это ничего себе! — усмехнулась Селиванова. — А чего ж не продает?
— С цветом не вышло.
— Ты что ли поспособствовала повышению урожайности?
— Есть такое… поэтому и цвет гм… получился не очень.
Наконец, Мария заметила меня, кивнула, изобразив подобие улыбки, и проговорила обязательное:
— Здрасть.
Я заметил, что она была невысокой, ниже меня на голову. Ее русые прямые волосы едва касались плеч, а серые глаза смотрели настороженно, но в них чувствовался живой, цепкий ум. Ей было за двадцать, иначе никто разрешил бы ей сдавать на пилотное удостоверение, но выглядела Маша моложе, особенно когда улыбалась.
— Добрый день! — поздоровался я. — Родион Владимирович Громов, пилот-инструктор межзвездного гражданского флота 4-го ранга.
— Очень приятно, — ответила Маша, — Мария Анатольевна Ким, не потому что из Кореи, а потому что коммунистический интернационал молодежи. Так дед захотел.
— Повезло, — ляпнул я, просто потому что нужно было что-то ответить.
— Пойдемте пить чай! — Маша спасла ситуацию, поскольку такого странного знакомства у меня еще не случалось.
И наше странное и скомканное знакомство напомнило мне, что после того, как Земля наладила контакты с протерианцами и вышла на межгалактическую арену в качестве перевозчика и ресурсоснабжающей планеты, все межличностные отношения стали проще и сложнее одновременно.
Обозначать намерения прямо стало общепринятой нормой, но учитывая ультракапиталистический строй, в который мы упорно скатывались, образовывать семью — новую ячейку общества — было невыгодно. Конечно, о продолжении рода думали все, но возможность омоложения, продления срока жизни, общая ориентированность на достигаторство — вносили свои коррективы. Мало кто из моих сокурсников из Академии успел обзавестись семьей. Все лишь шли к этой цели, сколачивая первоначальный капитал, и готовясь к неизбежному падению уровня жизни и расходам.
Мне было проще. Я думал, что найду подходящего по уровню партнера как-нибудь потом, и условия будут взаимовыгодными. Не зря же еще в то время как космические перелеты по порт-лучу были доступны не всем, я выучился на пилота. С детства чувствовал себя комфортно в ситуациях, требующих повышенной концентрации внимания и с удовольствием зависал над шахматным компьютером, интересной книжкой с детективным романом и не терялся, если родители ссорились, стараясь найти аргументы в пользу одной или другой стороны.
Словом, я не очень хорошо понимал, как могут возникнуть внезапные отношения, согласованные с импульсом, который неподвластен разуму. То есть, по любви. Лет до восемнадцати я переживал, что лишен чего-то особенного. Чего-то такого, что понимают все вокруг, но только не я. В книгах писали о том, что человек несчастен и путь его полон страданий, если его никто не любит и никто не нуждается в нем.
Мне казалось, что я чувствую то же, и мне не будет суждено испытать пылкой страсти со стороны кого-либо, потому как заурядная внешность и отсутствие солидной материальной базы не позволят выделиться из других претендентов. Сейчас вспоминать об этом было смешно, хотя бы потому, что так оно и случилось. Но протерианцы внесли в нашу мораль забавные коррективы, так что взаимовыгодные отношения с сокурсницей в Академии длились весь период обучения, и я ни о чем не жалел, считая такой расклад единственно верным.
***
— Не удивляйтесь, что у меня фамилия Ким, — Маша продолжила тему. — Отец ушел за хлебом, да так и не вернулся. Так что я могу только поблагодарить деда Анисия за такой подарок.
— А как мама отнеслась? — уточнил я, наполняя небольшую креманку душистым вареньем.
— Нормально. Она хотела, чтобы и отчество у меня было, как у нее, но боюсь двоих Анисимовных наша планета не выдержит.
Аромат клубники быстро заполнил кухню. Цвет у варенья был и в правду необычный. Фиолетово-зеленый, если быть точным. Вряд ли, даже получи такой продукт сертификаты соответствия, кто-либо стал бы его покупать. Но на вкус клубника, перетертая с сахаром, оказалось просто божественной.
Мне вспомнилось, как моя бабушка варила «пятиминутку» на даче, как такой же точно щекочущий ноздри запах заполнял деревянный дом, и, как мелкий я, прибежавший с прудов, не мог дождаться, пока первая порция варенья остынет.
Анна Никитична хлопотала усерднее обычного. Вот уже перед нами появилась горка восхитительно пышных оладий. Конечно, блюдо было из серии «восстановленные и такие же вкусные», но я уже давно научился не замечать одинаковости привкуса цеха изготовления. Когда долго ешь готовую еду, привыкаешь, что все блюда, неважно из птицы, мяса или рыбы — чем-то похожи. Это плата за безопасность и свободное время.
Но, то ли клубничное почти что варенье, то ли особенная атмосфера, неожиданно поселившаяся на станции, сделали те самые оладьи какими-то особенно вкусными. Маша рассказывала об обучении на биологическом факультете. Сетовала, что чем больше проходит времени, тем меньший доступ студенты имеют к растениям и испытательным полигонам.
— Чем меньше у тебя опыта, тем больше возможностей совершить ошибку, — заключила она, макая очередную оладушку в фиолетово-зеленую жижу, — но хуже другое. Теряется интерес. А значит, со временем будет сокращаться видовое разнообразие растений и животных на нашей планете, не важно, из-за нерентабельности, ошибок или лени ученых в поддержании разнообразия.
— Не, ты верно заметила, — отозвался я, — именно нерентабельности. Та система, в которую мы все втиснуты ориентирована не на разнообразие, а на унификацию.
— Вот забавно, — усмехнулась Анна Никитична, — а когда-то в том же самом упрекали коммунистов.
— Капитал стремится с унификации по другим причинам. Разнообразие не рентабельно, если из него нельзя извлекать прибыль и сверхприбыль. Ну, а когда рынок исчерпан… сами понимаете.
— Почти, как после крушения Советского союза. Сперва мнимое изобилие, а потом потеря суверенитета.
Мы с Анной Никитичной покивали друг другу, а Маша посмотрела на нас с нескрываемой скукой. Впрочем, дальше беседа пошла бодрее. Последние новости обсуждали довольно бурно. Повышение стоимости на энергоносители, топливо, продукты и прочее — никому не нравится, и уж тут, и баба Нюра, и Маша и я сошлись в том, что «они там вообще офигели!».
— Новостные ленты вообще можно не открывать перед новым годом, — выдохнула Маша, — без них ясно, все на хрен подорожает!
У меня не было настроения делать ей замечание, раз уж Анна Никитична не стала, значит все в порядке. В мужской компании, как правило, мы говорим на несколько другом языке, но в среде пилотов все еще остались некоторые неписанные законы, где команда не имеет различия по половому признаку только в полёте или в рейсе, а в остальном — каждый следит за своим языком и при дамах не выражается.
Конечно, когда я был студентом и обычным школьником — любое сквернословие считалось особым сокровенным ритуалом, который приближает ко взрослому миру. Итак, я здесь. А ритуалы не помогли. Пока я никак не приблизился к тому, чтобы понимать эту жизнь хотя бы на уровне собственных родителей или Анны Никитичны Селивановой.
Глава 3.
Дни в ожидании очереди на транспортировку потекли своим чередом. Конечно, я мог воспользоваться модулем, которых было в достатке на Станции, и слетать в столицу, мог бы попросить МЛО у Марии Ким, слетать в Москву или Питер, разгрести какие-то накопившиеся дела, но в рейсе я привык к выполнению поставленной задачи, а не набору случайных факторов.
Наверное, я был несколько суеверным, а, может, излишне правильным. В Академии, когда нас уже аттестовали, один из опытных пилотов рассказывал, что в рейсе часто случались какие-то неприятности, если он отклонялся от курса. «Мы как будто доказали отсутствие Бога, и в то же время утвердили его в правах, — говорил он, — иначе, как можно объяснить такое? То опасные для груза бактерии на борт занесешь, то сам во что-нибудь вляпаешься и вместо четырех дней — теряешь все десять в ожидании окна на порт-луч».
Пилоты в принципе суеверный народ, и каждый из нас полагает, что суеверен кто-то другой, но точно не он сам. На деле — оказывается, что в кабину самолета с левой ноги никто не заходит, и к штурвалу или джойстику левой рукой никто не прикасается при разблокировке управления, а так, нет, совсем не суеверны, что уж там!
С межпланетными перелетами, как объективных, так и субъективных страхов прибавилось. Раньше только и разговоров было, что о квантовых двигателях или гипердвигателях, которым стоит только появиться — и уж земляне вырвутся из своей колыбели, покорят другие миры. Но, как это часто бывает, все случилось иначе.
Протерианцы принесли свои технологии, основанные на экзотической материи, под названием кох. Для нашего уха звучало не очень, но эта самая материя, закованная в прозрачные цилиндры, более всего напоминала недожаренные кофейные зерна и выполняла роль почти бесконечного топлива для тех самых перемещений по порт-лучу.
Именно кохи обеспечивал искривление пространства-времени, благодаря чему и работали двигатели кораблей межпланетного флота. И хотя физику процесса я до конца не понимал, но, мне казалось, что невооруженным глазом видел, как при их запуске вокруг корабля возникает особенное, словно облако, поле, которое создавая эффект «супертяги» и позволяет кораблю двигаться с околосветовой скоростью. Для броска по порт-лучу большего и не требовалось. Такие лучи, протянутые через всю галактику, делали все остальное, выталкивая корабли дальше.
Те инструкторы, что обучали нас в Академии, между собой говорили, что если долго вглядываться в то самое «облако», окружающее твой звездолет — можно увидеть его же, повторенного тысячи раз, и каждое такое «отраженное повторение» имеет больше искажений, по сравнению с оригиналом, пока не превратиться в непонятную субстанцию со щупальцами.
Считалось, что топливо условно бесконечно, но поговаривали: для порт-лучей его требуется немало. Откуда берутся кохи — нам было неведомо. Мы должны были стать пилотами, а не добытчиками. Да и стали бы протерианцы просто так делиться технологиями? Из учебника по летному делу я запомнил лишь пару строк: где-то на отшибе, вокруг планеты Элиостра, простирались гигантские кольцевые устройства, похожие на адронные коллайдеры. Они охватывали планету, как обручи, и там, будто бы, путём кантового распада создавалось топливо.
В курилках кто-то предполагал, что из-за детонации кохионов космические корабли могут перейти в состояние «кота Шредингера», и именно тогда появляются тенеплёты, только никаких доказательств этому утверждению, конечно же найдено не было.
Я рассматривал земную квантовую механику, как разновидность алхимии, и если эксперименты и могли что-либо доказать, то теоретические выкладки у меня не вызывали особенного доверия, но, я буду честен, в моей повседневности куда более значительную роль играла цена дозаправки моего челнока или вовремя полученное жалование, чем какие-либо новости из научного мира.
Если уж моя действительность ваяла из человека потребителя, то я был готов с головой окунуться в море выживания, и пусть и ругал существующий уклад и правила, по которым приходилось проживать каждый день, но старался не выбиваться из общей массы.
***
— Ты не выглядишь бездарным пилотом.
Этот разговор в любом случае должен был состояться. Чем больше я проводил времени на станции в Бабайках, чем больше общался с Машей, тем больше вопросов у меня появлялось.
— Мне нужно новое удостоверение на конкретную модель МЛО, — просто ответила Маша.
— Ты что-то натворила?
— Нет, — она ответила поспешно, и тут же пожала плечами, — не больше, чем все.
— Дед поэтому сменил тебе фамилию, чтобы в реестре не совпало?
— По радужке и отпечаткам пальцев все равно совпадет, да и фамилию я поменяла не вчера.
Когда я задал провокационный вопрос — Ким оставалась расслабленной, говорила обычным тоном, так что я не заподозрил никакой лжи. Думаю, что Маша понимала, почему та подробно расспрашиваю. Выдать летное удостоверение лицу, находящемуся в розыске или под следствием — чревато. Но, все равно, ощущение неправильности происходящего не отпускало меня. Я чувствовал, как сжимается во мне пружина подозрений на счет Маши и Анны Никитичны. Но нужно было с чего-то начать, не все же время бежать от проблемы.
— Часа тебе хватит на подготовку? Думаю, уже можно совершить первый вылет, — предложил я.
— Хватит. Скоро буду готова, — ответила Маша и почти тут же отправилась в свой отсек сменить повседневную одежду на летный скафандр.
Индустрия, в том числе и земная, двигалась в ногу со временем. Еще недавно скафандры были прерогативой одного или двух-трех предприятий. Не было унифицированной формы. Собственно, костюм для отправления космонавта на орбиту представлял собой мини космический корабль, в котором человек должен был выживать, подвергаясь губительному воздействию радиации, безвоздушного пространства и чудовищного перепада температур. Кроме того, все скафандры делались под конкретного человека, во всяком случае, в России, и обеспечивали максимальную выживаемость и безопасность.
С приходом протерианцев всё изменилось. Космофлоту понадобились не только промежуточные станции для порт-луча, но и переоснащение всей индустрии. Без реверсивной инженерии с нашей стороны не обошлось, но теперь все земные космонавты, астронавты и исследователи ближнего и дальнего космоса — могли похвастаться легкими и универсальными скафандрами. Да-да, они оказались примерно такими, как рисовала наша фантастика в девяностых годах ХХ века, разве что более удобными и менее сексуализированными, хотя, полагаю, против этого пункта никто бы не выступал.
Через общий динамик Маша оповестила, что МЛО готов к работе, как и она сама. Я поспешил облачиться в скафандр, и направился к ее парковочному отсеку. Всё, как и полагается: прошел обработку, шлюзование, и уже очень скоро ступил на борт.
Изнутри орбитальник оказался еще меньше, чем я думал сначала. В ее корабле было больше грузовых отсеков, ящичков, полочек и спецконтейнеров, чем места для работы. Поморщившись, я занял место штурмана, и, подключившись к нейро-интерфейсу, прошел идентификацию.
Если сравнивать современные технологии и первые нейро-импланты, то можно прийти в ужас от того, как еще пятнадцать лет назад работали такие устройства. Больше всего это похоже на забивание гвоздей микроскопом, но сегодня мы не представляем себе ничего более привычного, чем нейро-интерфейс, который не только идентифицирует мыслящую форму жизни на карте Содружества, но и позволяет использовать инфраструктуру любой планеты.
Конечно, не везде данная технология оправдана, мы все еще жмем на физические кнопки и дергаем за рычаги, когда речь идет о системах безопасности, но, в остальном, мысль быстрее действия, и там, где это рентабельно, все пользуются нейро-интерфейсом.
***
Орбитальник, на котором прилетела Мария, отрывался от стыковочного модуля медленно, как будто с ленцой. Я сразу отметил устаревшую систему связывающих его с пилотами волокон, но не стал ничего говорить. Все мы с чего-то начинаем, и иногда медленно — не значит плохо. Как раз эта неторопливость позволит мне, как можно более объективно оценить навыки Марии Ким.
— Объясняй, что, как и почему ты делаешь. Можно через нейро, — сказал я.
— Угу, — ответила Маша.
Тут же в моем сознании возникло повторение основ маневрирования на малых высотах, предупреждения об оценке двигателей малой кох, правила швартования малых летающих объектов, и прочее. Мария неплохо знала теорию. Теперь мне нужно было задать несколько нестандартных вопросов и проверить ее способности к управлению МЛО в нестандартных условиях, чтобы подать в сеть заявку на сертификацию Ким. Но совершенно неожиданно на горизонте показались фиолетовые огни Государственной службы рестрикций.
Эти легкие маневренные и быстрые корабли сложно перепутать с чем-либо. Они передвигаются на пределе возможности кох, оснащены новейшим оружием и не церемонятся с нарушителями, имея полное право устранять и предотвращать правонарушения от имени всей Земли, а не каких-то отдельных государств.
Служба рестрикций выше полиции, представителей вооруженных сил, ФСБ и Интерпола. Только они имеют право на использование фиолетовых фар и огней, и уж точно не появляются просто так на захудалых станциях переброса. Черт знает, почему они получили такое название, для себя их полномочия я расшифровывал, как: «сужение полномочий граждан до нуля за кратчайший миг, включая неотъемлемое право на жизнь».
— Они что здесь забыли? — пробормотал я.
Маша еще не видела фиолетовых огней, но мое беспокойство, то ли через нейро, то ли само по себе передалось и ей. Мне казалось, что за долю секунды мой мозг запустил резервный генератор и разогнал ЦП до предела.
Ким не могла появиться случайно. Инцидент с Тимирязевской академией не исчерпан. Стал бы тот самый Анисий просить у Анны Никитичны настоящий кофе, если бы уже получил зерна от своей внучки? Ким совершила что-то противоправное. Что-то угрожающее безопасности планеты.. даже не так — протеринского бизнеса. Ее не сразу выследили, возможно, как раз из-за смены фамилии, а может, она покинула допустимую зону, в которой должна была находиться и сейчас в опасности не только она, но и все те, кто помогал Маше, контактировал с ней и снабжал всем необходимым.
— Понятия не имею, — поспешно и безразлично ответила Маша на мой вопрос.
— Они пришли за тобой? — я продолжал давить, забирая управление орбитальником, отдавая команды через нейро.
— Может, просто проверка?
— Ристрикция никогда не прилетает исполнять обязанности участкового. Что ты натворила?
Маска слетела с Маши в один момент. Она дернула ручку управления, но тут же осознала, что МЛО не подчиняется ее воле, ведь она послушно отдала мне права инструктора и позволила подключиться к нейро-интерфейсу корабля.
Ее молодое, красивое лицо, чем-то напоминающее облик уточненных дам прошедших эпох, изменилось. По нему пробежала волна понимания, а через долю секунды оно исказилось злобой. Острые морщины прорезали лоб и нос. Серые глаза стали холодными и в них можно было разглядеть сильную досаду и страх.
Я видел ее отражение через нейро, и думал, что если бы мы все ещё управляли космофлотом по старинке — Маша могла бы совершить какой-то необдуманно дикий маневр, или вовсе направить орбитальник к земле под немыслимым углом, но нейро-интерфейс позволял гораздо быстрее обрабатывать сигналы и отдавать команды. Я лишь иногда жалел, что не подключенные к мозговым волнам механизмы не всегда ощущались, как продолжение собственного тела, хотя на протяжении нескольких десятилетий фантасты именно так представляли себе принцип подобного управления.