- -
- 100%
- +
Не знаю, на что я рассчитывал, остановив МЛО. Фиолетовые огни стремительно приближались, хотя корабли Государственной службы рестрикции разглядеть пока что не удавалось, и никаких сообщений от них мы не получили, но я надеялся, что признание Маши смягчит и мою и ее участь. Однако, в следующий момент, девушка решительно отстегнула ремень безопасности, буквально выдрала из затылка штекер нейро, и в два шага приблизилась ко мне, после чего решительно наклонилась и поцеловала в губы, я даже не успел выставить вперед руки, поскольку все еще сжимал ручку физического управления кораблем.
— Я инфицирована. Теперь ты тоже. Умереть, не умрешь, но эти ребята тут вовсе не за тем, чтобы кого-то арестовывать или аннигилировать к чертям.
— Т-ты что натворила? — выдохнул я.
— У меня не было выбора. Есть вирусы, которые передаются от растений человеку. Они хотят посмотреть, чего там во мне созреет, а я — нет.
— И к-какой у тебя вообще был план?
В мои планы не входило прожить всю жизнь запертым в лабораторном комплексе. И вдруг каким-то особенным смыслом и всем прочим наполнилась и моя работа, и свобода передвижений, и свобода выбора, как того, что можно съесть на завтрак, так и куда отправиться в отпуске.
Совсем еще недавно я был обижен на неутомимую капиталистическую машину, перемалывающую в своих жерновах любого работающего человека, требуя с него с годами все больше и больше, чтобы не скатиться на самое дно, а сейчас… сейчас я был готов практически на всё, чтобы вернуться обратно и примерно никогда не знакомиться, ни с Анной Никитичной, ни с Машей Ким.
— Передай управление, — процедила Маша сквозь зубы.
— Насколько я могу доверять человеку, который заразил меня мутировавшим вирусом?
— Если хочешь жить, то процентов на сто пятьдесят! — рявкнула она.
Не знаю, что убедило меня больше — изменившийся тон, или корабли ристрикторов, стремительно набирающие скорость, но я отдал команду нейро-интерфейсу передать управление, и заблокировал все входящие сигналы, чтобы нас не заставили совершить посадку дистанционно. Что-то подсказывало мне, что я еще сильно пожалею об этом.
Глава 4.
Получив управление, Маша засыпала несчастный орбитальник валом команд через нейро. Хоть у меня уже не было возможности углубиться в код, так как режим инструктора был отключен, но судя по тому, как надсадно взревели двигатели — к установленному стандарту команды отношения не имели.
Корабль поднял нос и резко ушел в небо. Ристриктеры рванули за нами, но Мария, видимо, уже проделывала этот трюк прежде, выжав из обритальника максимум, заставив почти все индикаторы свалиться в красную зону, она рубанула питание и, я клянусь, это были худшие секунды свободного падения в моей жизни. За это время наш корабль сделался невидимым для преследователей, и послал один единственный сигнал на длинных частотах на Станцию. Что-то вроде модифицированного «Mayday».
Ристриктеры пронеслись в считанных метрах от нас, выжав все из движков, и когда они оказались над крышей стилизованной русской избы в Бабайках — из нее вверх ударил испепеляюще яркий луч. И если бы не затемненные иллюминаторы и главный экран консоли в МЛО — вряд ли сетчатка человеческого глаза пережила бы такое.
На многие километры вокруг стало светло, как днем. Анна Никитична сделала всё идеально. Протерианцы открыли возможность перехода по порт-лучу, а ристрикторы пренебрегли посылаемыми сигналами и не успели выйти из опасной зоны.
Я никогда не видел даже со стороны, как врубают канал перехода. Еще в Академии нам вдолбили в головы, что нельзя находиться ближе, чем в двух километрах от предполагаемого места открытия порт-луча во время работы установки, если пилотируемый корабль не пришвартован.
Слов у меня не осталось, как и каких-либо комментариев, я только иронично заметил:
— Если ты хотела получить права на МЛО, полагаю, ты сдала на высший балл, который только возможен.
— Заявочку оформите в следующий раз — хмыкнула Маша, — у нас меньше часа, чтобы убраться отсюда.
— К-куда? — тупо спросил я.
— На Кудыкину гору.
Как только мы прошли шлюзование, я хотел было накинуться на Селиванову с обвинениями, с тем, чтобы она немедленно связалась с властями, с обещаниями, что я дам свидетельские показания против ристриктеров, но лишь в том случае, если вся незаконная деятельность немедленно будет прекращена. Однако стоило мне набрать воздуха в грудь, как голова почти сразу очистилась, как если бы мне переброска по порт-лучу предстояла прямо сейчас, и нельзя было терять времени даром. Собственно, так оно и было. Только лететь-то было особенно некуда. Если и я, и Маша были заражены неизвестным вирусом, то на следующей же станции нас снимет местная служба рестрикции. По крайней мене, для допроса уж точно.
— И какой у вас обеих план на ситуацию ФУБР? — грозно спросил я, понимая, что мы теперь в одной лодке.
— Берем «Бусю» и валим, — абсолютно спокойно ответила Анна Никитична.
— Куда?! — едва не заорал я.
— Куда ты там должен был лететь?
— У меня точка заброса — это галактика Андромеды, там я должен разгрузиться на Псин-1, забрать груз с Псин-3 и направиться обратно.
— Вот так и поступим.
— А ристрикторы, которых… которые… аннигилировали?
— Какие-такие ристрикторы? — Анна Никитична всплеснула руками. — Мы никаких сигналов не получали, и сообщать Бабайкам не о чем. Пусть ищут, кто у них там пропал.
— Мой челнок не предназначен для долгих межпланетных экспедиций.
— А он, Родя, никуда и не полетит.
Никому не нравится, когда за него принимают решения. Помню, я тоже ненавидел родительские нравоучения и наставления учителей, однако повзрослев, напротив, нередко искал на кого бы переложить ответственность за свои косяки, а желательно, и за собственное благополучие.
«Мужчина должен!» — слышалось со всех сторон, а часто не мог понять, где успел так нагрешить, что по факту половой принадлежности имею повышенные обязательства перед вселенной? Я же соблюдаю уголовный кодекс, чту, так сказать, налоговый, чего вы еще от меня хотите? И вот, когда удалось выдохнуть, и пусть с издержками, но моя повседневность вошла в привычную рутинную колею — случается э т о.
«Ты же мечтал повиноваться судьбе и ни о чем не думать? — ехидно заметил внутренний голос. — Кушай, не обляпайся!».
Я мог возражать. Наверное, мог даже попытаться убежать, вероятно, чтобы связаться с властями, но я не сделал ни одного движения, чтобы хоть как-то помешать рискованному плану двух отчаянных женщин. Возможно, потому что хотел убедиться, что он не сработает, и нас все равно арестуют, а, возможно, в тайне надеялся, что что-то получится, и тогда рутина перестанет быть такой уж привычной и серой. Разве не все мы хотим хоть что-нибудь изменить, но остаемся на месте?
***
Анна Никитична, точно всю жизнь ждала именно этого момента. Она спешно набирала какой-то простенький код в допотопном редакторе. Признаться, я вообще не знал, что такие программы еще кто-то использует, как и такие лаптопы (иначе и не назовешь того монстра, что появился на ее рабочем столе из захламленного ящика).
После запуска нехитрой программы, вся станция пошла мелкой дрожью. Маша спешно откинула кусок ковролина, закрывающий протертый деревянный пол. И тут я понял, что это вовсе не столетний сруб, а эффектно замаскированные фальшь-панели, которые тут же разъехались в стороны, открывая спуск вниз.
— И что там? — тупо спросил я. — Надеетесь отсидеться в бункере с закрутками?
— Вообще-то улететь, пока работает порт-луч, — парировала баба Нюра.
После чего мы все споро и не сговариваясь заторопились вниз.
Я, конечно, подозревал, что Анна Никитична, как и все пенсионеры, была запасливой женщиной, но сохранить и, по-видимому, доработать малый межпланетный корвет, да еще в погребе — это уметь надо.
Наверное, сама станция в Бабайках была построена сверху ангара, ну, или чего-то вроде того. Возможно, в ангар имелся и другой вход, но сейчас все эти «мелочи» не имели уже никакого значения. На этом самом корвете нам предстояло двигаться строго по порт-лучу, а возможно это было лишь из подобной позиции.
Многое становилось яснее: и для чего станционному корпусу порт-луча мобильность, и как он выдерживает такие запредельные уровни энергетических нагрузок, и по какой причине Анна Никитична отказывалась переводиться на более перспективный участок, поскольку оператором была неплохим, и, кажется, даже заслуженным.
Первые космические корабли, которые землянам удалось скопировать у протерианцев, выглядели именно так. Неповоротливый нейро-интерфейс без искусственного интеллекта и корректировочных программ, ламповое (в прямом смысле) оборудование, и кое-где шлейфы буквально собранные из того, что было под рукой и на складе. Этакий ретро футуризм в наши дни. В Академии мне попадались такие один или два раза, но когда транспортники уже вошли в полную силу — ничего подобного по порт-лучу уже не перемещалось, а вот теперь мне предстояло управлять именно такой штукой, в рубке которой, вообще-то полагалось находиться двум пилотам одновременно.
— Э… — сказал я, — занимая предложенное Анной Никитичной место, — а кто из вас вообще летал на таких штуках?
— Как-нибудь справимся, — отмахнулась она, занимая соседнее кресло.
Как я и думал, у Марии опыта управления корветами не было. Возможно, что кроме МЛО она ничего и не пилотировала, хотя судя по тому, как ловко управилась с орбитальником — какие-то навыки все же имелись. Тем не менее, когда мы с Анной Никифоровной выводили корвет на расчетную мощность, я опасался, что нам или не хватит топлива или места для совершения маневра.
— Не боись, — усмехнулась Селиванова, — тут все рассчитано до миллиметра.
— То есть вы предполагали, что в один из дней вам будет необходимо покидать Землю в спешке на допотопном корвете?
— Человек предполагает, а Бог — располагает, — заключила Анна Никитична, перекрестилась, и запустила двигатели.
Мне очень хотелось поинтересоваться, не возникает ли у бабы Нюры логического противоречия? С одной стороны кохионные двигатели сейчас потащат нас по порт-лучу в другую галактику, а с другой — крестное знамение должно защитить … даже не знаю… от внезапных поломок, от направленных за нами групп ристрикции, и от тенеплётов, конечно? Но я смолчал. Во-первых, пилотам под руку не говорят, во-вторых, мне тоже было чем заняться: я проверял топливные элементы на скорость реакции, сводил таблицы крена и тангажа к нужным значениям, тестировал летную готовность и остальные системы. Признаться, я вообще отвык, что такие вычисления нужно производить, что они не происходят сами собой, как на всех современных кораблях, челноках, катерах, орбитальниках и пр.
На луч корвет садился долго. Это не мой транспортник, а большой неповоротливый в условиях атмосферы, корабль. Я споро пробегал глазами по оборудованию на борту и приходил к выводу, что мы готовы не только на протяжении года дрейфовать в Магеллановом облаке или, если понадобиться, отбиться от пиратского флота. Почему-то в момент постановки на луч, мне меньше всего хотелось вступать с Анной Никитичной в перепалку, как и узнавать законность владения арсеналом на борту, включая гравитационные и антигравитационные торпеды.
— Корвет на порт-луч установлен. Плотность и масса согласованы. Координаты переброса введены, — передавал я по нейро.
— Отдать швартовый!
— Есть отдать швартовый!
— Герметизация!
— Есть герметизация!
— Малый ход до прыжка.
— Есть малый ход.
— И пять, и четыре, и три, и два, и…
К передвижению по порт-лучу никогда нельзя быть готовым полностью. Конечно, это похоже на поездку на трамвае или троллейбусе, но лишь с той оговоркой, что происходит она на около световых скоростях. Пожалуй, это насколько похоже, настолько и нет. Например, сначала возникает сильная перегрузка. Чем новее корабль, тем она ощущается слабее и меньше, но на корвете бабы Нюры меня вдавило в кресло так, как будто я на симуляторе сделал на боинге бочку.
Я смутно надеялся, что Маша не додумалась встать из своего штурманского и не забыла пристегнуться. Честно говоря, у меня не было времени для того, чтобы проверять, все ли выполнили элементарные правила предполетной подготовки.
Чем дальше продвигался корвет по порт-лучу, чем острее я чувствовал утрату: транспортная станция Бабайки больше не существует, все мы, скорее всего, будем признаны погибшими, если на Андромеде нас не встретят ристрикторы, а еще — мы не захватили ту некрасивую, но чертовски вкусную клубнику, перетертую с сахаром.
Глава 5.
Кохионный двигатель работал исправно. В иллюминаторы можно было совсем не заглядывать, но и Анна Никитична, и Маша нередко поворачивались к ним от контрольных экранов из чего я сделал вывод, что для обеих полет по порт-лучу случился впервые.
Вначале это, действительно, завораживает. Космический корабль, охваченный белоснежным свечением, разрезает пространство-время и движется неумолимо вперед и вперед, до следующей точки, где очередная станция вспыхнет маяком за пару часов до приближения и станет путеводной звездой, чтобы путешественники или торговцы не сбились с курса, а прибыли туда, куда следуют.
Кто-то говорит, что кохи заставляют двигаться не сам корабль, а пространство-время вокруг него, и я склонен этому верить, но смотреть, откровенно говоря, не на что. Картинка не меняется часами, если только, не приведи небо, не привяжется тенеплёт, однако на контролируемых протерианцами трассах такого по официальным данным почти никогда не случалось.
Не помню, сколько точно прошло времени, прежде чем я решился на серьезный разговор со своими нечаянными спутницами. Я прикидывал и так, и этак… теперь мы все в одной лодке, но вводных не доставало для того, чтобы принять какое-либо решение.
Одно неправильное я уже точно принял, подспудно согласившись участвовать во всей этой авантюре. Да, у меня был шанс поступить иначе, но любопытство пересилило страх, а может, вовсе не любопытство, а подсознательное желание попробовать что-то еще, хотя бы и под натиском обстоятельств, попробовать перестать плыть по привычному ручейку, и испробовать бурлящую реку.
— Раз уж мы все в одной ж… лодке, не соблаговолите ли вы, милые дамы, раскрыть мне суть заговора и план наших дальнейших действий?
Я говорил нарочито сурово, чтобы отчасти разрядить обстановку, а отчасти успокоиться. Все на словах герои, а, когда наступают исключительные обстоятельства, оказываются исключительно к ним не готовы.
— Родя, — выдохнула Анна Никитична, — я почему-то была уверена, что ты нас не подведешь.
— А если бы подвел? Я до сих пор, откровенно говоря, не до конца понимаю, что именно происходит.
— Это не вчера началось…
— У нас достаточно времени, чтобы действовать с холодной головой. Начните с самого начала. Обе. Желательно, с вируса, а то я до сих пор не понял, мы все сразу умрем или немного помучаемся?
Маша едва заметно улыбнулся. Я решил, что это хороший знак, но не подал вида, ожидая подробного рассказа. Конечно, этот фарш невозможно провернуть назад, но важно знать, где остановиться и ради чего это всё.
— Не только мы, как это нетрудно понять, экспериментируем с геномом. И если на Земле такие исследования в основном под запретом, то на протяжении порт-лучей встречаются разные планеты. Мораль многих народов совсем не похожа на нашу, — начала рассказывать Анна Никитична.
— Им не мешает религия?
— Можно сказать и так. В нашей жизни религия… вернее, ни одна из религий уже не играет прежней роли, но, пусть и номинально, до сих пор является тем самым регулятивным механизмом, который не дает совсем уж скатиться.
Мы все еще рожаем детей, не живем столетиями и не взяли на вооружение путь выведения дизайнерских людей, если так можно сказать.
— Вообще-то никаких гарантий нет, — проговорил я. — Мы даже не можем поручиться за то, что максимальная продолжительность жизни составлять сто пятьдесят лет, как заявлено.
— Больше, конечно. Насколько, так сказать, хватит сеансов омоложения и ресурса органики, но в общем и целом, мы пока еще в неких рамках.
— Ближе к теме, баб Нюр!
— Как я и говорила, не все такие, как мы. На некоторых планетах почти не осталось изначальных, не затронутых генной переделкой организмов. Это вроде бы, как там говорят, хорошо, ведь побеждены все болезни, проработаны все проблемы, пришла пора духовно развиваться, но… что-то там не сработало, в некоторых планетарных системах и Тимирязевская Академия взяла на себя роль по восстановлению истинного генома некоторых наших инопланетных соседей.
— Можно еще короче?
— Конечно. В процессе различных разработок лаборатории по выращиванию и скрещиванию растений и животных не должны были пересекаться между собой. Но благодаря нарушенной циркуляции воздуха, неправильно проложенных вентиляционных каналов, некоторым образом они все-таки пересеклись.
Пока спохватились — возник новый вирус, который передается от растений к человеку, уже появился на свет и получил некоторое распространение среди профессоров и студентов.
— Как это вообще возможно?
— Я почем знаю? — нахмурилась Селиванова. — Ни у кого из Тимирязевки, конечно, не было ничего подобного в планах. Но в погоне за морозостойкостью, невосприимчивостью к паразитам, и прочими модификациями, получилось так, что воздействию подверглись не только клетки растений, но и вирусы, которые жили в них. Так что, вирус, едва не погубивший плантацию кофе в Москве воздействовал не только на бобовые.
— Что он делает, какие создает последствия?
— Меняет восприятие вкусов некоторых продуктов. Некоторые ароматы, которые казались когда-то приятными — становятся невыносимыми, и усиливается действие кофеина.
— Каким образом?
— После чашечки настоящего ароматного кофе человек способен не спать несколько дней. Зависит от индивидуальных особенностей, но, в общем, до трех суток. Конечно, если не поспать после, то эффекты будут не из приятных, но ничего разрушительного.
— А минусы будут?
— Понижается иммунитет. На данный момент известно, что простуды у пораженных вирусом возникают несколько чаще… и еще… нейро-импланты перестают работать корректно. В чем это точно выражено — пока не известно. Основные функции не затронуты.
— То есть, это минусов не так много? — уточнил я.
— Ксантодемия появилась не так давно, и ее влияние на репродуктивную, кроветворную, лимфатическую и другие системы органов человека не изучены. Этого вируса официально не существует. Но хуже другое… от него не получается очистить кофейные бобы. Ни воздействие температур, ни обработки известными химикатами не помогают, а кофе — это один из экспортных товаров Земли. Если о вирусе станет известно… то непонятно, как это повлияет на отрасль. Кроме того, неизвестно, как ксантодемия может повлиять на иные формы жизни, отличные от человека.
— Откровенно негуманоидных форм, которые употребляли бы кофе не так много… — проговорил я, — …а эта, как ее, демия, она передается воздушно-капельным путем?
Тут уже подключилась Мария, и я понял, что возможно, она сама достоверно не знала, передается или нет, и насколько устойчива к нашей иммунной системе.
— Пока достоверно установленный способ передачи ксантодемии — употребление кофе в любом виде, но ристрикция изолируют всех, кто контактировал с зараженными. На данный момент доказано, что вирус проникает в организм через слизистые оболочки рта и пищеварительную систему, так что ничего нельзя исключать.
Я скорчил недовольную гримасу.
— Сделать меня потенциальным носителем по твоему мнению было единственным шансом, что я отправлюсь в путешествие с вами обеими? И вообще, Анна Никитична, — обратился я к старшему члену нашего экипажа, — вы это спланировали?
— Я, — спокойно ответила Селиванова, — ты хороший человек, Родя, но нерешительный. Я знаю, что ты постарался бы помочь, возможно, даже нашел бы нужных людей, но в межзвездном путешествии нам нужен был опытный пилот, а не незнакомец, который при первой же возможности сдаст всех властям.
— Это вы неплохо придумали. А что дальше?
— Действуем по обстоятельствам. Кстати, как только достигнем галактики Андромеда, необходимо выполнить отскок.
— Как вы себе это представляете?
— Корвет этого класса это вполне позволяет, а пилотов-инструкторов обучают, как вести себя в ситуации, если передвижение по порт-лучу невозможно по каким-либо причинам.
— Откуда вы все это знаете?
Сейчас мне было принципиально получить максимум информации, и хотя сейчас мы были одной командой, хотелось понять, на чьей стороне я играю, и не поздно ли и в самом деле, сдаться властям?
— Когда-то давным-давно, — баба Нюра грустно улыбнулась, глядя на меня, но продолжила рассказывать, — в той стране, которой уже нет на карте, я работала на «дальнем космосе». Имела некоторую степень допуска, и, как нетрудно догадаться, иногда принимала сигналы.
Официально, то есть через средства массовой информации, ничего, конечно, не сообщалось, но контакты были. Сам ведь, наверное, теперь понимаешь, что во вселенной не одни только протерианцы?
— Ну, да... я иногда удивлялся, почему именно их мы засекли и решили установить контакт…
— Не мы решили, Родя… но тебе придется поверить мне на слово. Две великие державы вели негласную космическую войну. Как несложно догадаться, велась она без прямого участия человечества, и… мы не успели.
Не все цивилизации, как ты понимаешь, развиваются одинаково. У протерианцев была технология порт-луча, а у альтариссид ее не было. Вижу, как ты удивлен. Никогда и не слышал об этой цивилизации, да? Они были и остаются нашими самыми близкими соседями. Они уже пережили страшные войны и геноциды. Альтариссиды — это космическая цивилизация, которая достигла высокого уровня технологического развития. Они наблюдали за нами с тех пор, как первые радио-сигналы стали уходить далеко-далеко от нашей планеты. Они наблюдали, но не вмешивались, полагая, что земляне должны сами пройти свой долгий путь.
Тем не менее, контакт состоялся. Они увидели в советских инженерах, связистах, космонавтах — младших товарищей, которые скоро или очень скоро совершат те же открытия, что и они и полноправно войдут в межгалактическое сообщество разумных цивилизаций.
Но все пошло по другому маршруту. Мы ведь действительно были похожи с ними. Материальное, казалось, не довлело над духовным. Мы были счастливы делиться знаниями и культурой. Мы находили точки соприкосновения в тезисах о науке и технологиях, которые должны были служить не для обогащения, а для улучшения жизни и исследования вселенной.
Но, учитывая свое прошлое, альтариссиды почти полностью утратили воинственность и враждебность. Почти полностью отказались от оружия, способного причинять невосполнимый физический вред. Понимаешь, Родя, у них там все уже было. Ядерные и термоядерные войны. Ультракапитализм. Господство одной, высшей, по мнению немногих, расы. Они прошли наш путь, но прошли по другой дороге, и им казалось логичным, что мы сделаем то же самое.
— А мы не сделали?
— К тому времени те, кто принимали решения, уже поставили материальные ценности выше общечеловеческих. Мы можем сколько угодно говорить о том, что виноват дефицит или перекос промышленности в сторону тяжелого машиностроения, можем спорить весь день, но, как я думаю, виноваты были запреты и замалчивания.
Никто ведь не слышал об альтрассидах. Никто не писал научных статей. Никто не публиковал материалы, которыми они щедро делились с нами. Все, что осталось с тех пор — это статьи о терраформировании Венеры.
— Терраформировании Венеры? — эхом откликнулся я.
Судя по всему, времени было достаточно. Анна Никитична не выказывала никакого беспокойства, не говорила о скорой необходимости совершения сложного маневра, и в общем, выглядела расслабленной и довольной происходящим.
Я подумал, что возможно, это было лучшее и самое волнующее событие, что произошло за всю ее жизнь. И, не будучи связанным никакими узами или обязательствами, я так же чувствовал, что, несмотря на всю незаконность творившегося вокруг, я впервые за долгое время осознал, как живу в настоящем моменте, поскольку понятия не имею, будет ли следующий в принципе.
— Это был не то, что готовый к реализации проект, это была мечта, которая должна была стать реальностью, — продолжила Анна Никитична. — Не скрою, что у землян тогда не было достаточно сведений, чтобы делать заключения о возможности или невозможности заселения Венеры, но направление считалось перспективным.
Ученые полагали, что водоросли быстро изменят состав атмосферы, начнут вырабатывать кислород, и если уж мы не сможем жить на поверхности планеты, то летающие острова решат проблему колонизации.
— Почему проект был свернут? — спросил я.
— Во-первых, потому что новые данные принесли немало разочарований. В 1967 году космическая станция СССР достигла атмосферы планеты и передала информацию, нарушившую все планы. Согласно ей, оказалось, что на Венере отсутствует океан. В 1969 году вторая станция сообщила, что в атмосфере планеты свыше 97% углекислого газа, 2% азота и 0,1% кислорода, а водяных паров, способных помочь зародиться жизни — недостаточно, — выдохнула Селиванова.