- -
- 100%
- +
Гвидо прищурился. Усы его перестали дрожать и встали торчком как антенны, уловившие интересный сигнал.
— В какую сторону?
— В сторону уменьшения.
Глаза старосты блеснули. Пятьдесят золотых он назвал с потолка, это было ясно с самого начала, реальная цена ущерба значительно меньше. Он это знает, и я это знаю, и оба мы знаем, что знаем. Теперь вопрос в том, кто первый назовёт настоящую цифру.
— Дом Марны на восточной окраине, — сказал староста., — маленький, с синей дверью. Она вам покажет комнату.
— Благодарю, — я встал и решил ковать, пока горячо. — И ещё, господин Гвидо. Пятьдесят золотых – это чрезмерная сумма. Амбар, колодец и ремонт крыши в сумме тянут от силы на двадцать даже с учётом морального ущерба.
— Там был демон! — вскрикнул мужчина, но уже без прежнего жара, скорее, по инерции.
— Которого вызвали не Отбитые, а колдун, на которого напали, потому что он прятался в вашей деревне, — я направился к двери и уже на пороге обернулся. — Подумайте об этом, пока я осматриваю комнату.
Я вышел, не дожидаясь ответа. Это тоже приём: уходить, оставляя человека с мыслью. Мысль будет работать за тебя, пока ты занимаешься другими делами, как начисленный процент.
***
На площади Отбитые всё ещё оставались на месте. Это само по себе было чудом, и я мысленно поставил себе галочку: прошло полтора часа, а деревня не понесла дополнительного ущерба. Редкие местные жители проходили мимо, огибая компанию за десять шагов.
Консур сидел на краю воронки от колодца – в буквальном смысле на краю, свесив ноги в пустоту – и что-то наигрывал на лютне. Мелодия была тихой и задумчивой, без слов и без похабщины, и это было настолько непохоже на Консура, что я на секунду решил, что его подменили. Анкурик нервно мерил шагами пространство вокруг туда-обратно, туда-обратно, как маятник с псиблейдами. Лалуна изучала облака с видом смертельной скуки. Бабай спал, прислонившись к стене сгоревшего амбара, и храпел так, что стены вибрировали.
Бьёрн стоял на страже, в буквальном смысле. Руки скрещены, взгляд настороженный, как у охранника перед дорогим магазином. Только охранял он не магазин, а деревню от собственной команды.
— Ну как? — спросил он, когда я подошёл.
— Есть зацепка: колдун снимал комнату на окраине. Хочу осмотреть, понять, что он вообще тут делал.
— Тогда я с тобой.
Я кивнул. Лишние руки не помешают, а Бьёрн, при всех его странностях, пожалуй, единственный в группе, с кем можно вести нормальный разговор без риска услышать про молочниц, попугаев или хафлингов.
— Остальные?
— Пусть ждут. Чем меньше народу, тем меньше — я покосился на воронку от колодца, — побочного ущерба.
— ПСИБЛЕ — начал было Анкурик, уловив чей-то взгляд из окна ближайшего дома.
— НЕТ, — хором сказали Бьёрн и я.
Полуэльф обиженно замолк, но я видел, как он продолжает сверлить глазами то окно. Это выглядит тревожно.
— Лалуна, ты за старшую, — сказал Бьёрн. — Никому не давай ничего трогать.
Эльфийка лениво махнула рукой, не удосужившись даже посмотреть в нашу сторону.
— Словно нам есть дело до этой дыры.
— Вот и отлично.
Мы направились к восточной окраине. Деревня небольшая, так что дорога заняла минут пять. По пути местные провожали нас настороженными и неприязненными взглядами. Одна старуха плюнула через левое плечо, когда мы прошли мимо. Мальчишка лет семи выглянул из-за забора, показал нам язык и тут же скрылся.
— Мда, они нас ненавидят, — заметил я.
— Они нас боятся, — поправил Бьёрн, — это немного разные вещи.
— А тебя не смущает, что вас боятся?
Он пожал плечами.
— Меня много что смущало в первый год, а потом прошло.
Бьёрн сказал это спокойно и обыденно, как простую констатацию факта. Прошло, и всё, как проходит акклиматизация, как проходит тоска по дому, как проходит удивление от двух лун в небе. Сначала замечаешь, потом привыкаешь, потом и вовсе перестаёшь замечать.
Мне стало интересно, что ещё у него прошло за эти два года, и чуть-чуть тревожно.
Дом вдовы Марны нашёлся легко, он был единственный с синей дверью на всей улице. Маленький, покосившийся, с крошечным огородиком, на котором что-то чахло в неравном бою с сорняками.
Я постучал. Дверь открыла женщина лет шестидесяти, худая, с цепким взглядом и руками в муке. Похожа на тех деревенских женщин, которые знают всё обо всех и помалкивают не из доброты, а из расчёта.
— Чего надо?
— Гильдия Серебряного грифона. Нам нужно осмотреть комнату, которую снимал человек в капюшоне. Тот, которого увезла стража.
Марна окинула подозрительным взглядом сначала меня, потом Бьёрна. На Бьёрне взгляд задержался дольше.
— Вы из этих, — она кивнула в сторону центра., — из Отбитых?
— Он – да, а я из гильдии
— Тогда заходите. Только он пусть руки держит при себе.
Дом внутри был чистым, хоть и бедным. Пахло свежим хлебом, и после копоти в доме старосты этот запах казался почти райским. Марна провела нас по узкому коридору к двери в конце.
— Здесь жил. Три недели, платил вперёд серебром. Тихий был, никуда не выходил днём, только по ночам, — женщина открыла дверь и отступила. — Я сюда не заглядывала с тех пор, как его забрали, боязно.
— Почему боязно?
Вдова не ответила. Просто посмотрела на меня так, как смотрят на человека, задающего вопрос, ответ на который он увидит через три секунды.
Я шагнул через порог и замер.
Комната была маленькой, с узкой кроватью, столом у окна и табуретом. Обычная комната постояльца, каких сотни в каждой деревне, но стены
Стены были покрыты темно-красными символами, нарисованными чем-то, что, я очень надеюсь, не было кровью. Хотя если вспомнить, что наш постоялец – кровавый колдун, надежда была слабой. Круги, линии и руны сложидись в сложный узор, расходящийся от центра комнаты к углам словно паутина, сотканная математиком-маньяком. Каждая линия была проведена аккуратно, с пугающей тщательностью. Тут не безумец рисовал, тут работал профессионал.
На столе лежали черные, оплавленные свечи и ножи. Три штуки, все разного размера, тоже со следами красного. Рядом я увидел стопку пожелтевших бумаг, исписанных мелким, убористым почерком.
— Это — начал Бьёрн.
— ритуальный круг, — закончил я, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы. — Он что-то готовил, что-то большое.
Мне стало страшно, по-настоящему, нутром. Не так, как было страшно при встрече с Отбитыми, там был, скорее, шок. Здесь другое. Здесь комната тихого постояльца, который три недели жил в маленькой деревне, ходил по её улицам, здоровался с соседями и рисовал кровью на стенах.
Я подошёл к столу, стараясь не наступать на символы на полу – не из суеверия, просто не хотелось – и взял верхний лист бумаги. Текст был на языке, которого я не знал, но некоторые слова повторялись, и рядом с повторяющимися словами стояли даты.
— Бьёрн, какое сегодня число?
— Семнадцатое.
Я посмотрел на бумагу. На листе число двадцать было обведено кружочком и дважды подчёркнуто.
— Через шесть дней, — сказал я. — Что бы он ни планировал, это должно было случиться через шесть дней.
Бьёрн подошёл ближе и заглянул через плечо. Я почувствовал, как он напрягся, и подумал, что ему тоже не по себе. Хорошо, значит, я не один тут нервничаю.
— Думаешь, Бабай его остановил случайно?
— Думаю, Бабай его раскрыл. Случайно, — я обвёл взглядом комнату: символы, ножи, свечи, эти аккуратные линии на стенах. — Кровавые колдуны не призывают демонов просто так. Это дорого, в смысле, требует жертв. Он призвал демона, потому что испугался, что его план рушился.
— И какой был план?
Я посмотрел на символы, на круг на полу, на ножи, на даты в бумагах и понял, что не знаю. Мне нужен кто-то, кто сможет прочитать то, что я вижу. Кто-то, кто разбирается в кровавой магии, в ритуальных кругах и языках, на которых пишут кровавые колдуны.
— Не знаю, — сказал я, — но нам нужен кто-то, кто умеет читать такие вещи.
— Консур, — неожиданно сказал Бьёрн.
Я повернулся к нему.
— Что?
— Консур. Он же бард, п барды знают всякое, в том числе и про тёмную магию, — Бьёрн поморщился как человек, вынужденный рекомендовать стоматолога, которого сам боится. — Не спрашивай, откуда я знаю.
— Консур? — переспросил я, потому что мне нужно было убедиться, что мы говорим об одном и том же человеке. — Тот, который пахнет канализацией и пристаёт к беременным женщинам?
— Тот самый, — Бьёрн развёл руками. — Добро пожаловать в Отбитых.
Я вздохнул, затем еще раз посмотрел на стены, покрытые кровавыми символами.
Конечно, бард из храма Безумного бога – кому ещё разбираться в кровавых ритуалах? Логично, безупречно логично в той извращённой логике, по которой живёт этот мир и конкретно эта группа.
Глава 4. Жатва душ
Мы с Бьёрном вернулись на площадь, где остались остальные Отбитые.
Бабай проснулся и теперь сидел у стены, прикладываясь к фляге со странным выражением, чем-то средним между философской задумчивостью и экзистенциальным кризисом. Лалуна стояла в стороне, демонстративно игнорируя всё и всех: деревню, её жителей, сокомандников и саму концепцию ожидания. Анкурик успел нажить себе врага в лице местного кота.
Рыжий зверь шипел на него с крыши сарая, выгнув спину дугой. Анкурик стоял внизу, сжимая кулаки, и на пальцах у него подрагивали бледные огоньки: псиблейды формировались и гасли, формировались и гасли, будто у полуэльфа нервный тик.
— Он смотрит на меня, — процедил Анкурик, не отводя глаз от кота. — Этот кот думает, что я хафлинг.
— Коты не думают о хафлингах, — сказал я, подойдя.
— ЭТОТ ДУМАЕТ.
Кот зашипел громче, словно подтверждая. Я решил не спорить. Давно стало ясно, что с Анкуриком спорить о хафлингах – это как объяснять стене, что она стена. Стена не слушает, она просто стоит.
Консура я нашёл на прежнем месте у воронки от колодца. Старый бард сидел на камне, перебирая струны лютни, мелодия выходила тихой и размеренной. Каркаша расхаживала рядом, задрав голову, как на параде. Шаг, поворот, шаг, поворот – ну прямо генеральская инспекция невидимого войска.
— Консур, — позвал я барда, — нам нужна твоя помощь. Мнение эксперта, так сказать.
Бард поднял голову. Беззубая улыбка мгновенно расплылась по его лицу, такая безоблачная, как у ребёнка, которого позвали играть.
— Молодой господин нуждается во мне? Какая честь! Я к вашим услугам, всецело и безраздельно! Если желаете, могу спеть о нашей встрече, о том, как судьба свела
— Мне нужно, чтобы ты посмотрел на ритуальные символы, — я решил сразу перейти к делу, пока бард не начал сочинять балладу.
Консур тут же изменился в лице. Улыбка не исчезла, но взгляд изменился. Что-то в нём проскользнуло, почти неуловимое, будто двинулись шестеренки невидимого механизма. Веселье осталось на лице, но из глаз ушло.
— Ритуальные символы? Какие ещё ритуальные символы?
— Мы нашли их в комнате колдуна. Похоже, он что-то готовил, и нам надо понять, что именно.
Консур медленно поднялся. Колени его довольно громко хрустнули, и ворона вспорхнула ему на плечо.
— Божественный попугай чует тёмную магию! — прокаркала Каркаша. — Веди нас, смертный!
Мы пошли обратно к дому Марны. По дороге я коротко рассказал, что мы с Бьёрном нашли: про символы на стенах, круг на полу, ножи, даты. Консур слушал молча, и вот это молчание было, пожалуй, самым тревожным из всего, что я видел за день.
За время нашего знакомства бард не затыкался ни на минуту. Ни в дороге, ни за едой, даже во сне, по утверждению Бабая, он спящий бормотал куплеты. Но сейчас Консур молча шёл по деревенской улице, и только его узловатые пальцы, неожиданно сильные для такого дряхлого старика, перебирали что-то невидимое в воздухе, словно ощупывая ткань.
Когда мы вошли в комнату колдуна, бард замер на пороге.
— Ох, — сказал он.
Всего одно слово, но в этом «ох» ощущался столько, сколько в его обычных тирадах не набиралось за час.
— Плохо?
— Ну как сказать... Скорее, интересно, — Консур шагнул внутрь, разглядывая символы на стенах.
Двигался он теперь по-другому: не шаркая, не горбясь, он мягко и пружинисто обходил линии на полу с какой-то невероятной точностью. Старик знал, куда наступать, а куда нет.
Бард провёл пальцем по одной из линий, поднёс к носу и понюхал.
— Кровь. Кажется, свиная, если не ошибаюсь. Для начертания её хватает, человеческая нужна только для активации, и маг мог ограничиться собственной.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я.
Не то чтобы мне это было прямо интересно, но такие познания в ритуалистике от полоумного барда немного настораживали. Это как если бы ваш дворник вдруг начал рассуждать о квантовой физике, да ещё со знанием дела.
Консур обернулся. В его глазах мелькнула не то грусть, не то усталость, но не сегодняшняя, не от дороги и не от возраста. Усталость старая, вросшая в него, как годовые кольца в дерево.
— Я не всегда был бродячим бардом, господин Ёр, и не всегда был старым. В молодости я много чего делал и много чего повидал, — Консур вернулся к символам, и голос его снова стал деловым и профессиональным. — Это диалект Кровавой школы. Старый, ему лет триста, может больше. Сейчас так почти никто не пишет.
Триста лет
Я посмотрел на Консура. Сколько ему на самом деле? Он выглядит на восемьдесят, но в этом мире возраст – понятие условное. Маги живут дольше, эльфы – даже дольше магов, а барды из храма Безумного бога
Я решил не спрашивать.
Консур медленно обошёл комнату, бормоча что-то себе под нос. Каркаша на его плече вертела головой, иногда вставляя комментарии вроде «богомерзость!» и «нечестивцы!», но делала это тихо, почти шёпотом, что для вороны было равносильно благоговейному молчанию.
— Вот, — наконец сказал Консур, остановившись у главного круга в центре. Он присел на корточки и указал в середину всего рунного узора. — Это ключевой элемент ритуала. Видите руны по краю?
Я подошёл ближе. Руны выглядели как переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты. Бесконечная цепочка без начала и конца, и от долгого взгляда на неё начинало подташнивать.
— Вижу. Что они означают?
— «Жатва душ», — произнёс Консур. — Очень неприятное заклинание, связывает всех живых существ в определённом радиусе с центром круга. А потом ц-ц, — он провёл пальцем поперёк горла.
— Убивает?
— Вроде того. Оно высасывает жизненную силу, всю, до капли. Забирает каждую душу в радиусе действия, — Консур поднялся. — Судя по размеру круга и количеству рун усиления, радиус – вся деревня. Может, даже больше.
По спине пробежал холодок. Не метафора, буквально. Холод прошёл по позвоночнику сверху вниз, как капля ледяной воды, и остановился где-то в животе.
Вся деревня, тридцать-сорок домов, мужчины, женщины и дети. Кузнец, мимо кузни которого мы проезжали, бабка, которая плюнула через плечо, когда мы прошли, мальчишка, показавший язык из-за забора, вдова Марна с руками в муке – все они.
— Колдун хотел убить всю деревню?
— Не совсем, он собирался принести их в жертву, — Консур подошёл к столу и взял бумаги. — Убить и принести в жертву – это разные вещи. Просто убить – это одно: тело умирает, душа уходит. А жертвоприношение – это когда душу перехватывают на выходе и направляют кому-то. Вопрос, кому.
Бард начал читать страницы. Бормотал, хмурился, один раз даже тихонько присвистнул.
— Нашёл, — старик повернулся ко мне, и лицо у него было мрачным. Лицо человека, который увидел то, чего боялся, и теперь должен об этом сказать. — Это подношение демону, которого он и вызвал в таверне, Армадею Пожирателю.
— Не понимаю, — нахмурился я, — он же призвал демона случайно, когда Бабай на него напал. Зачем создавать ритуал для демона, если он мог вызвать этого демона по щелчку пальцев?
— Нет-нет, всё совершенно не так, — замотал головой старик, и в его голосе проступило что-то учительское, словно он сотни раз объяснял непонятливым студентам основы. — Демона колдун призвал уже давно, и демон давал ему силу в обмен на службу. У них контракт, можно сказать. Демонам тоже не так-то просто являться в наш мир, знаешь ли: силы много тратится, да и последствия определённые есть. Ритуал же должен был накормить демона душами, и при этом самому демону не было бы необходимости являться и тратить силы.
— А когда Бабай его раскрыл
— колдун запаниковал и вызвал демона, используя контракт. Он будто крикнул «на помощь», и демону пришлось явиться. Тратить силы, рисковать, пфф, — Консур фыркнул, — демоны такого не любят. Их вызывают для дела, а не чтобы драться с пьяным орком в таверне.
Бьёрн, который всё это время молча стоял у двери, подал голос:
— То есть Бабай, напав на колдуна
— сорвал ритуал, ага. И спас деревню, получается, — Консур развёл руками с видом фокусника, показавшего финальный трюк. — Все сорок душ, или сколько тут народу, остались на месте благодаря тому, что наш зелёный друг не умеет пить.
Повисла тяжелая тишина, в которой хочется сесть и долго смотреть в одну точку.
— Божественный попугай знал! — торжественно объявила Каркаша. — Божественный попугай всегда знал, что Бабай – орудие высших сил!
— Он орудие низших сил, — пробормотал Бьёрн, — алкоголя.
— Это одно и то же! — Ворона расправила крылья. — Безумный бог благословляет пьяных и дураков! Бабай – и то, и другое!
Я потёр виски. Голова гудела. Слишком много информации за слишком короткое время, и каждый новый её кусок был хуже предыдущего.
— Ладно, допустим, Отбитые случайно спасли деревню. Как мы это докажем старосте?
— Покажем ему комнату? — предложил Бьёрн.
— Он не поймёт. Для него это просто красные рисунки на стенах.
— Тогда объясним словами?
— Не думаю, что он поверит. Вы для него те самые люди, которые сожгли амбар и взорвали колодец. У вас нулевой кредит доверия. Если я скажу, что Отбитые спасли деревню, он решит, что я пытаюсь уйти от компенсации.
Мы замолчали. За окном чирикала какая-то птица, и этот звук был настолько нормальным, настолько повседневным на фоне кровавых рун и разговоров о жатве душ, что становилось почти обидно.
Потом Консур внезапно хмыкнул.
— Есть один способ. Не самый приятный, конечно, но убедительный.
— Какой?
— Можно показать ему, что случилось бы, — Бард кивнул на круг на полу. Не на символы вокруг него, а именно на круг, на его центр, где сходились все линии. — Я могу перестроить ритуал, чтобы он не делал то, что должен, а показывал вариацию того, что мог бы сделать. Такое себе видение.
— Такое возможно? — засомневался я.
— Занимайся этим кто другой – без сомнения, нет. Но к счастью для вас, с вами невероятный Консур, также известный как Кунрир, также известный как Кум-Кум Ой Это имя называть нельзя.
— Ближе к делу, Консур.
— Да-да. Я всё сделаю, главное – не перепутать пару мелочей. И не стоять в центре круга.
Я посмотрел на круг, затем на барда с вороной на плече, который только что мимоходом упомянул, что у него есть имя, которое «нельзя называть».
В какой-то момент нужно будет сесть и очень серьёзно поговорить с Консуром о его прошлом, но не сейчас.
— Так и поступим.
Через час мы собрались в комнате снова, но уже не втроём.
Староста Гвидо стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на комнату с выражением человека, ожидающего подвоха. Он ждал обмана, трюка или попытки снять вину в Отбитых. Рядом топтался его помощник, молодой парень с бледным лицом и нервно бегающим взглядом. Парня можно понять: мы собираемся провести его через подобие кровавого ритуала в комнате с руническим кругом и чёрными свечами. Я бы на его месте тоже нервничал. Я и на своём месте нервничаю, если честно.
— Это что ещё такое? — Гвидо кивнул на символы. — Колдовство?
— Это то, что готовил ваш «тихий постоялец», — сказал я. — И сейчас вы увидите, что именно должно было произойло, не помешай ему наш дорогой Бабай.
Консур встал у края круга. Каркаша перелетела на подоконник, подальше от центра. Умная птица.
— Всем отойти к стенам, — велел бард удивительно строгим, — и что бы вы ни увидели, не двигайтесь. Это только образы, они не могут причинить вреда.
Он на пару секунд задумался.
— По крайней мере, я так думаю.
Вот спасибо, очень обнадёживает.
Консур расставил руки и начал петь, и голос у него изменился. Я к этому моменту уже привык к двум его голосам: хриплому дорожному и неожиданно чистому и мелодичному, который проступал в песнях. Но от этого голоса по коже бежали мурашки, потому что каждая нота словно попадала в точку внутри тебя, о существовании которой ты даже не подозревал.
Мелодия была странной, не то колыбельная, не то похоронный плач. Слов я не понимал, и это, возможно, к лучшему.
Символы на стенах начали светиться тусклым багровым светом, как угли в догорающем костре.
А потом комната исчезла.
Не постепенно, не размываясь по краям, а просто раз – и мы стоим посреди тех же Овражков, но каких-то неправильных. Над нами нависло чёрное небо, без звёзд и лун, словно кто-то забыл нарисовать верхнюю часть мира. Дома казались силуэтами, вырезанными из серого тумана. Знакомые очертания, но без цвета, без жизни, без запаха.
И люди
Люди были везде. Десятки фигур: мужчины, женщины, дети. Они стояли неподвижно, с пустыми глазами и открытыми ртами. Не кричали, не двигались, просто стояли, и из их ртов тянулись тонкие светящиеся нити, призрачные и едва видимые. Нити сходились в одной точке: там, где в реальности находился дом вдовы Марны.
Я узнал некоторых людей. Вот кузнец, мимо которого мы проезжали. Вот женщина с ребёнком, та, что кричала «прячьте детей». Вот мальчишка, показавший нам язык из-за забора. Нить тянулась у него изо рта, тоненькая и хрупкая, и даже в видении было понятно, что если эту нить потянуть, мальчишка кончится.
— Что Что это? — прохрипел Гвидо.
— Жатва душ, — ответил я. Голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Это должно было случиться через шесть дней со всеми вами, если бы не вмешательство Отбитых из Арушина.
Староста смотрел на призрачные фигуры с ужасом, и я видел, как он узнаёт лица, одно за другим: жена, соседи, друзья, помощник, который стоит рядом с ним в этой комнате.
Помощник тоже себя узнал и прислонился к стене, потому что ноги перестали его держать.
— Все бы умерли? — спросил Гвидо.
Голос его изменился, куда-то пропали багровое лицо, торчащие усы, возмущение и требования. Остался человек, которому показали, как выглядит конец всего, что ему дорого.
— До единого, — кивнул я.
Видение начало таять. Фигуры побледнели, нити растворились, дома из тумана расплылись. Символы на стенах погасли, и мы снова оказались в маленькой комнате тихого постояльца.
Консур опустил руки. Он выглядел усталым, даже не так Не просто усталым, а постаревшим, словно ритуал забрал у него лет десять, которых у него и так в обрез. Лицо осунулось, руки подрагивали. Каркаша перелетела ему на плечо, молча прижалась к шее, и Консур медленно вышел из комнаты.
Гвидо молчал. Его помощник сидел на полу у стены белый, как мел, и кажется, не до конца понимал, где находится.
— Колдун готовил это три недели, — тихо сказал я, без давления. Давить уже нет нужды, видение сделало всё за меня. — Он жил в вашей деревне, ходил по вашим улицам, смотрел на ваших детей и готовился принести вас всех в жертву. А потом пьяный орк врезал ему по лицу в таверне, и всё сорвалось.
Староста поднял на меня взгляд. Глаза у него были мокрые, и он этого не стеснялся.
— Они знали? Отбитые.
— В какой-то мере, — сказал я.
И это было ну не совсем враньё. Скорее, творческая интерпретация. – Бабай не знал ничего, он просто напился и полез в драку, как делал, видимо, регулярно. Но Бабай – паладин, он чует зло, вот рука и сорвалась.
Мне стало неловко от собственных слов. Бабай чует зло примерно так же, как я чую квантовую физику, но Гвидо не в том состоянии, чтобы анализировать.
Староста долго молчал, потом тяжело вздохнул, и когда заговорил, голос его был другим: тише, ровнее, без прежних восклицаний.
— Пятьдесят золотых, — сказал он.
Я нахмурился.
— Я думал, после этого
— Вы не поняли, господин Ёр, — староста покачал головой, и кривая усмешка прошла по его лицу. — Пятьдесят золотых – это не компенсация. Это награда, которую я выплачу из своего кармана за спасение деревни. — Гвидо помолчал, а затем добавил: — Только не говорите им, а то ещё зазнаются.
Я моргнул.
— Вы хотите заплатить «Отбитым»?
— Я хочу, чтобы они убрались из моей деревни и никогда не возвращались. Но да, они заслужили, несмотря на весь тот бардак.
Из коридора послышался слабый смешок.
— Божественный попугай принимает дары! — каркнула Каркаша, но тоже тише обычного.