Будни работника гильдии

— Пункт девятый! — не выдержал хронист. — Запрет непристойностей!

— Это народное творчество! Искусство требует смелости!

— Каркаша требует продолжения! — тут же поддержала барда ворона.

Рианна молча поравнялась с бардом и что-то тихо ему сказала. Я не расслышал, что именно, но результат был поразительный: Консур просиял и сменил репертуар.

До самого полудня он пел орденские гимны. Удивительно, но он знал их все до единого, и голос вдруг стал чистым и торжественным, как орган в храме. Паладины подпевали, сначала неуверенно, потом в полный голос, и наш караван на пару часов превратился в передвижной хор. Бабай морщился во сне, но не просыпался.

— Что вы ему сказали? — спросил я в перерыве между песнями у Рианны.

— Что за гимны в ордене наливают.

— А наливают?

— Узнает на месте.

С каждым часом она нравится мне всё больше, и это одновременно приятно и тревожно, потому что мне не до чувств. Мне сейчас есть дело до виверны, до расследования, до красной папки в моей сумке. Но Рианна импонирует мне вопреки всему, и ничего с этим поделать я не могу.

Через час-полтора после полудня мы добрались до полей у Косого брода, и там с нашим отрядом случилось пугало.

Оно стояло на меже: палка с пучком соломы и старая шляпа сверху. Самое обычное пугало, каких тысячи на каждом поле. Служит для отпугивания ворон, не говорит, не двигается, не имеет мнения о расовой принадлежности прохожих.

Анкурик проехал мимо. Потом остановился. Потом развернул лошадь.

— Оно смотрит...

Я почувствовал, как внутри меня что-то тихо умирает. Может быть, надежда.

— У него нет глаз, — сказал я на всякий случай. — Это палка с соломой.

— ИМЕННО! А ОНО ВСЁ РАВНО СМОТРИТ! ЗНАЕШЬ, КТО ТАК УМЕЕТ?!

— Никто?

— ТЕ, КТО ДУМАЮТ, ЧТО Я ХАФЛИНГ! ПСИБЛЕЙДЫ!

Я не успел. Лалуна не успела. Даже Бьёрн не успел, а у него, вообще-то, лучшая реакция в отряде.

Сияющее фиолетовое лезвие просвистело через поле. Пугало разлетелось торжественным соломенным взрывов, старая шляпа спланировала куда-то в канаву, описав в воздухе элегантную дугу.

Всё это произошло за две секунды.

Освальд медленно открыл хронику. Я видел, как перо его зависает над чистой строкой, и в глазах хрониста отражается борьба: записывать или притвориться, что не видел.

— Ущерб имуществу третьих лиц, — пробубнел он наконец.

— Тут на два медяка, — сказал я ему. — Палка, солома, изношенная шляпа Впишите два медяка, я оформлю компенсацию по возвращении.

— Вы оцениваете на глаз?

— У меня большая практика.

Анкурик удовлетворённо убрал клинки и сообщил пугалу напоследок, что оно никого не обмануло.

За следующий час мы добрались до Брода и доехали без потерь, если не считать пугала и душевного равновесия Освальда.

Ферма Олафа Крепкого стояла в полумиле от Брода и переживала не лучшие времена: дом уцелел, а от хлева остался чёрный прямоугольник с торчащими обугленными брёвнами. Воняло палёным деревом и чем-то ещё, сладковатым и тяжёлым, от чего хотелось дышать через рот.

Сам Олаф, коренастый мужик с обгоревшей бородой – судя по этой детали, тушил хлев он лично – встретил нас у ворот.

— Компенсация будет? — без предисловий начал он.

Я мысленно вздохнул. Люблю людей, которые сразу переходят к главному, но не люблю, когда главное – деньги, а я тот, у кого их просят.

— Будет оценка, — твёрдо ответил я, — а пока покажите, что произошло.

Олаф показывал с удовольствием человека, которому наконец дали выговориться. Виверна прилетела на закате, спалила хлев одним выдохом и убила четырёх коров. Не унесла, не сожрала, просто убила и оставила лежать.

— Даже не сожрала! — Олаф был оскорблён до глубины крестьянской души. — Хоть бы съела, я бы понял! Жалко скотину, но хотя бы понятно. А то перебила всех и улетела. Невоспитанная тварь!

Мы с Рианной переглянулись. Она думала о том же, что и я: виверны не убивают без причины. Это хищники, а не вандалы. У хищника есть мотив, а значит, либо виверна взбесилась, либо

— Покажите туши, — попросила Рианна.

Туши лежали за хлевом и уже начали попахивать, но ещё терпимо. Бабай подошел и осмотрел их с видом знатока: присел, потрогал раны, понюхал, чуть ли не попробовал на зуб. Я уже ничему не удивлялся.

— Один удар на каждую. Хвостом, скорее всего, — орк рубанул воздух ладонью, демонстрируя траекторию. — Это больше похоже на предупреждение.

— Предупреждение? — переспросил я. — О чём?

— Чтобы узнать это, мы и здесь, — подала голос Лалуна.

Она стояла у края выжженного пятна и смотрела себе под ноги, но не на пепел и обломки хлева, а на землю рядом. На ту полоску, которую огонь не достал.

— Здесь были следы, ещё до пожара. Огонь съел почти всё, но у канавы один отпечаток уцелел.

Эльфийка повернулась к нам и показала ладонями довольно маленький размер.

— Детские сапоги? — насторожился Олаф.

— Это не ребёнок. Каблук вдавлен глубоко – вес взрослый. И рядом виден второй след: босая нога, узкая, — Лалуна присела и выудила что-то из канавы. — И еще вот это.

В её пальцах оказалась маленькая глиняная бутылочка. Эльфийка понюхала горлышко и скривилась так, словно ей предложили выйти замуж за Консура.

— Что там?

— Не знаю, как это называется у людей, а у нас это называется «оскорбление вкуса».

Бабай отобрал бутылку, понюхал и раньше, чем кто-либо успел возразить, сделал глоток. Просто сделал глоток из бутылки, найденной в канаве возле сожжённого хлева.

— Сливовая бормотуха, — орк почмокал, оценивая содержимое, и выдал нам заключение с видом эксперта. — Дрянь, но крепкая.

— Там могла быть отрава! — возмутился Освальд.

— Теперь уже нет.

Я не стал комментировать, просто добавил в мысленное досье новый пункт: Бабай пьёт всё, что жидкое, из любого источника, без проверки. Внести в протокол пункт об обязательной проверке напитков перед употреблением. Вероятность соблюдения: ноль процентов».

Олаф, подумав, вспомнил ещё кое-что: вечером накануне пожара у хлева кто-то возился. Он решил, что хорьки, и не пошёл проверять.

Вряд ли это были хорьки. Хорьки не носят сапоги и не пьют бормотуху.

Рианна разложила карту на телеге, и мы нанесли точки: обе фермы, сожжённый обоз, вчерашний пролёт над Бродом. Я стоял рядом и смотрел, как под её пальцем вырисовывается картина.

— Смотрите, — Рианна провела линию. — Всё ложится на дугу. А центр дуги вот здесь, в скалах.

— Расширяющийся круг, — сказал я. — Очень похоже на поиск. Она кого-то ищет. Возможно, ту парочку, чьи следы мы нашли.

— И что же у этих двоих есть такого, что нужно виверне?

Хороший вопрос. Ответ, судя по карте, лежит в скалах.

***

Лагерь разбили на лугу за деревней, а после я пошёл в Косой брод опрашивать местных. С собой взял Рианну для солидности и Бьёрна, потому что он сам увязался. Я не возражал. С Бьёрном рядом как-то спокойнее. И не потому, что он может парировать что угодно, а потому что с ним не нужно всё время разговаривать. Он умеет молчать, и это ценнее, чем кажется.

Деревня встретила нас настороженно, слухи об Отбитых добрались сюда раньше нас. Какая-то бабка при виде Бьёрна стала петь молитву, а двое мальчишек, наоборот, увязались следом и шёпотом спорили, правда ли орк съедает по паладину в день.

В какой-то момент Бьёрну это надоело. Он резко обернулся, выхватил меч, подцепил камешек с земли и рассёк его надвое в воздухе прямо на глазах у ребятни. Половинки камня разлетелись в стороны с тихим щелчком.

Мальчишки замерли, секунду таращились, но потом Бьёрн сделал шаг к ним, всего один шаг, и их словно ветром сдуло. Только пятки сверкнули.

Рианна посмотрела на него с укором, но промолчала. Я тоже. Воспитательные беседы с человеком, рассекающим камни на лету, я предпочту отложить на неопределённый срок.

Для расспроса выбрали самое очевидное место – местный трактир. Трактирщик, тощий мужичок по имени Юзеф, наливал нам разбавленное пиво и говорил охотно. Виверну видели уже дважды. Местные на ночь загоняют скотину, детей оставляют дома, торговля встала.

— А чужие в деревне были за последние недели? — спросил я.

— Чужих полно, тракт же, — Юзеф задумался, протирая кружку привычным движением, от которого кружка чище не становилась. — Хотя был один примечательный. С месяц назад заходил и потом ещё пару раз. Маленький такой, мне по пояс, в плаще с капюшоном. Я сперва решил, что хафлинг.

Бьёрн издал звук, средний между кашлем и смехом. Я машинально оглянулся в сторону выхода, убеждаясь, что Анкурик далеко.

— Не говорите этого слова при нашем низкорослом друге, если он будет с нами в другой раз, — попросил я. — Так что с тем путником?

— Он потом капюшон сдвинул, а там морда чешуйчатая! Ящеролюд оказался! Я их раньше только на ярмарке в столице видел. Голосок мерзкий такой, тонкий, как ножом по стеклу. Брал сливовую настойку, много настойки. Ящеры вообще пьют?

— Этот, похоже, не себе брал, — сказала Рианна.

— Во-во! С ним девка была, на улице ждала. Тоже мелкая, тёмненькая, ушки вот так торчком, — Юзеф приставил ладони к голове, — из кошачьего народа. Милая такая, пока не заревела на всю улицу. Заревела знатно, я думал, пожар.

— Из-за чего ревела?

— Кто ж её знает. Ящер ей бутылку сунул, она и успокоилась, — трактирщик пожал плечами.

Ящеролюд в сапогах и кошкодевочка – любительница бормотухи. Парочка из рассказа обзавелась лицами. Ну, мордами, если быть точным. Одна чешуйчатая, другая усатая.

Я попросил Юзефа вспомнить, чем расплачивался ящер. Трактирщик полез под стойку, покопался и выложил монету. Это оказалось серебро, но странное: потемневшее, словно его держали в дыму, с полустёртым чеканом, которого я не узнал.

— Вот такими платил. Я ещё подумал, не фальшивая ли, на зуб пробовал. Серебро настоящее, только — мужчина замялся, — нехорошее какое-то. Жена велела его в дом не приносить.

Я взял монету в руки. Она была тёплой, теплее, чем должна быть, и тяжелой. Не намного тяжелее обычных, но я два года взвешивал монеты и сразу почувствовал разницу.

— Я её выкуплю, — я положил на стойку обычную серебрушку, — для гильдии, как вещественное доказательство.

Юзеф обменял монету с заметным облегчением.

Тёмное серебро с незнакомым чеканом – где-то я уже о таком слышал совсем недавно. В бумагах Веслана? В записках из Овражков? Вспомнить бы, где

***

Следующим днём, когда рассвело, Лалуна повела разведку к гряде.

С нами пошли Рианна, Бьёрн и двое паладинов. Остальных оставили в лагере под двойным надзором Освальда и Каркаши, которая уж очень активно выдвигала свою кандидатуру на роль старшего.

Подъём по скалам занял полдня. Лалуна шла впереди, и в горах она внезапно стала совсем другим существом, не скучающей эльфийкой, разглядывающей ногти, а собранным, точным следопытом. Каждый шаг выверен, каждый камень проверен. Она двигалась по скалам так, как я двигался по бланкам: привычно и уверенно, не делая ни одного лишнего движения.

Гнездовье виверны нашлось в широкой нише под скальным козырьком. Его обрамляли ветки толщиной с руку, кости и обрывки шкур. В центре темнело углубление, выстланное сухой травой и пухом.

Пустое.

— Яйцо, — сказала Рианна тихо. — Здесь лежало яйцо...

— Абсолютно верно, — подтвердила Лалуна, проведя ладонью над травой. — Вот что странно: скорлупы нет. Если бы детёныш вылупился, остались бы осколки. Если бы яйцо разбил хищник – тем более.

— А если яйцо ушло отсюда целым? — спросил я.

— Тогда оно ушло на чьих-то ногах.

Лалуна показала на край ниши. На небольшом песчаном участке отпечатались следы: маленькие сапоги и узкие босые ступни. Дальше по расщелине вниз тянулись свежие царапины, кто-то съезжал, цепляясь за камень. На остром выступе висел обрывок верёвки.

— Получается, кто-то спёр у виверны яйцо, — подвёл итог Бьёрн. — Залез в гнездо виверны и украл.

— Это безумие, — сказал один из паладинов. Голос у него был такой, словно он пытался убедить в этом реальность, а реальность не слушала.

— Это смелость, — возразил Бьёрн, и в его голосе звучало что-то подозрительно похожее на уважение. — Безумие и отвага.

— Если только виверна его не поджарит за это, — скривился я. — Виверны, насколько я помню из справочника, очень трепетно относятся к своей кладке.

Я посмотрел на пустое углубление, и картина наконец сложилась. Тварь не взбесилась и не одичала. У неё украли кладку, и она прочёсывает округу, выжигая каждое место, где побывали воры. Фермы, обоз, Брод – круг растет, и где-то внутри этого круга бегают двое с яйцом, ящер в сапогах и босая кошка.

— Контракт выписан на уничтожение, — произнесла Рианна. Она стояла у края ниши и смотрела вниз, на долину. — На уничтожение бешеной твари, угрожающей людям.

— Формулировка устаревает на глазах, — согласился я.

— Она же мать, Седрик.

И в этих словах было всё: и проблема, и решение, и невозможность этого решения.

— Она мать, которая сожгла две фермы и завтра сожжёт третью, — сказал я. — Обе вещи правдивы одновременно. В этом и беда.

Рианна ничего не ответила.

Спускались мы молча, и даже Бьёрн не стал предлагать что-нибудь парировать.

Лагерь стоял на месте, ничего не горело, ничего не взорвалось, и я мысленно поставил Освальду высший балл. Возможно, он заслужил медаль или даже памятник. Удержать Отбитых от разрушений в течение почти целого дня – это подвиг, сопоставимый с тем, за что дают ордена.

Вечером выяснилось, что за гимны в ордене действительно наливают.

Консур исполнил гимн номер четырнадцать, «О стойкости в искушении», и исполнил его так, что у паладинов встали слёзы в глазах. Они торжественно поднесли барду кружку, и он посмотрел на Рианну глазами, полными благоговения.

— Командир, — сказал он, — если бы я встретил вас лет двести назад

— Вам не двести лет.

— Душе моей не двести, душе моей – все пятьсот.

Я покосился на него. Он сказал «пятьсот»? Это шутка такая? Преувеличение? Или Я вспомнил его точные движения, когда он работал с ритуальным кругом, имя, которое нельзя называть, и знание, которого не должно быть у бродячего барда.

Когда-нибудь я с ним поговорю. Обязательно.

За ужином мы изложили остальным находки. Бабай слушал, постепенно мрачнея, и под конец высказался в том духе, что красть детей нельзя ни у кого, даже у твари, и что вору он лично объяснит это правило. Анкурик сначала предложил искать «маленького в сапогах» среди хафлингов, потому что «кто ещё», но потом услышал про ящеролюда и надулся.

Спать разошлись уже за полночь и караул выставили двойной: один из паладинов у телеги, Лалуна у костра. Я засыпал почти спокойно.

Ключевое слово – «почти».

Разбудил меня рёв.

Не виверны, хуже. Бабай стоял у телеги в предрассветных сумерках, и на руках у него висела верёвка. Просто верёвка, на которой ещё вчера висел малый бочонок литургического. Верёвка была аккуратно перерезана, а вот бочонка на ней не было. И фляги на его поясе тоже.

Орк стоял и смотрел на эту верёвку с выражением, которого я у него не видел ни разу за всё наше знакомство. Это был не гнев, это было горе. Личное, глубокое горе оскорбленного человека, у которого украли святое. Буквально: литургическое – это его религия.

— Лалуна! — орк повернулся к жене. — Ты слышала что-нибудь?

— Нет, — эльфийка выглядела так, словно её ударили. Не физически, нет, ударили в то, что для неё важнее физической целостности – в профессиональную гордость. — Никто не проходил, никто не мог пройти!

— Однако прошёл, — сказал я и присел у телеги.

На утоптанной земле в полосе света от тлеющего костра отпечатались маленькие сапоги. А рядом, аккуратно обходя сухие ветки, так аккуратно, что ни одна не хрустнула, шли узкие босые следы.

— Они забрали литургическое, — сказал Бабай.

Голос у него был спокойный, даже слишком спокойный. Так звучит лавина за секунду до схода. Так звучит вулкан перед извержением. Так звучит Бабай, когда дело касается выпивки.

— Божественный попугай объявляет крестовый поход! — каркнула Каркаша.

— Как мне это записать? — Освальд уже стоял рядом с раскрытой хроникой. Перо в готовности, чернильница на цепочке, лицо – ответственного хрониста, фиксирующего историю.

— Пишите: появилась зацепка, — сказал я.

“И очень мотивированный следопыт”, — подумал про себя, косясь на Лалуну.