- -
- 100%
- +
— Я пришла пораньше, чтобы подготовить сюрприз, — я приподняла телефон, следя за тем, чтобы красный кружок записи не гас. — И, признаться, у меня получилось. А вот твой сюрприз, Антоша, оказался чересчур… масштабным.
В этот момент за его спиной материализовалось нечто розовое и взъерошенное. Анита. Кошечка. Хвостик, который она так старательно причесывала в мессенджере, сейчас напоминал воронье гнездо. Она была обернута в мое любимое банное полотенце — тяжелое, махровое, цвета слоновой кости. Мой подарок себе на прошлый день рождения. На её лице, щедро сдобренном остатками «сахарного» макияжа, застыла смесь ужаса и вызывающей наглости.
— Антон, кто это? — пропищала она, хотя прекрасно понимала, кто я.
— Это… это Люция, — пробормотал он, не сводя глаз с моего телефона. — Люся, убери камеру. Ты ведешь себя неадекватно. Давай поговорим как взрослые люди. Это… это не то, что ты думаешь.
О, эта классическая фраза всех пойманных с поличным идиотов! «Не то, что ты думаешь». Наверное, в каком-то тайном методическом пособии для неверных мужей эта фраза стоит на первой странице, выделенная жирным шрифтом.
— Да неужели? — я сделала шаг вперед, и они синхронно отшатнулись вглубь коридора. — А что же я должна думать? Что ты проводишь мастер-класс по бесконтактному массажу? Или что эта юная особа — стажерка из IT-отдела, которая случайно упала в наш душ и потеряла всю одежду по дороге?
Я перевела объектив на Аниту. Та взвизгнула и попыталась спрятаться за широкую (как мне раньше казалось) спину Антона. Но спина вдруг стала узкой и сутулой. Куда делся тот вальяжный «тигр», который минуту назад обещал показать, кто здесь главный хищник?
— Выключи это! — крикнул Антон, обретая крупицы былой спеси. — Ты нарушаешь мои права! Это частная жизнь!
— В моей квартире? — я усмехнулась, и этот звук напугал меня саму. В нем было столько холода, что можно было заморозить океан. — В моей квартире, Антоша, право имею только я. И мой кот. Кстати, познакомься, Анита. Это Арчибальд. Он не любит посторонних запахов. Особенно запаха дешевых духов и чужих женщин.
Арчибальд, словно почувствовав свою роль, издал низкий, вибрирующий рык. Он сидел у моих ног, и его хвост хлестал по голенищам моих сапог, как живой кнут.
— Люся, перестань паясничать, — Антон попытался сделать голос строгим, но полотенце, сползающее с его бедер, лишало его всякой авторитетности. — Мы просто… мы выпили лишнего. Был сложный проект, стресс. Анита зашла передать документы. Случайно разлили вино… пришлось идти в душ.
— И одежда, видимо, тоже растворилась в вине? — я кивнула в сторону гостиной. — Знаешь, я ведь эксперт по драгоценностям. Я сразу вижу подделку. Твои оправдания — это даже не фианит. Это кусок пластика из детского набора.
Я медленно прошла в гостиную, не прекращая съемку. Они пятились передо мной, как два нашкодивших зверька. Я села в свое кресло — то самое, на котором еще пять минут назад висело кружевное недоразумение.
— Где вещи? — вдруг спросила Анита. В её голосе прорезались истеричные нотки. — Мои вещи! Где моё платье?! И сумка?!
Она завертела головой, глядя на пустую спинку дивана, на ковер, на журнальный столик. Антон тоже начал озираться. Его взгляд метался по комнате, и в нем постепенно проступало понимание.
— Люся, — прошептал он, и его лицо стало землистого цвета. — Где моя одежда? Мои джинсы… там ключи от офиса. Паспорт. Телефон… Где всё?
Я взяла с журнального столика нож для торта. Антон вздрогнул и отступил еще на шаг, прижавшись спиной к косяку спальни. Но я всего лишь аккуратно отрезала кусок «Графских развалин». Тот самый торт, который он так любил. Тот самый символ его триумфа, который я тащила через полгорода.
Масляный крем был приторным, безе крошилось, пачкая пальцы. Я положила кусочек в рот, прожевала и только после этого ответила:
— Знаешь, Антоша, в ювелирном деле есть такой процесс — аффинаж. Очистка благородного металла от примесей. Чтобы получить чистое золото, всё лишнее нужно сжечь или растворить в кислоте. Я решила провести аффинаж нашей жизни.
— Ты о чем? — он сглотнул, и я увидела, как дернулся его кадык.
— О мусоровозе, — я улыбнулась самой ласковой из своих улыбок. — Оранжевая такая машина. Очень мощный пресс. Она уехала примерно три минуты назад. Ваши вещи были первыми в списке на утилизацию. Вместе с твоими ключами, паспортом и её красными шпильками.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была почти осязаемой. Было слышно, как гудит холодильник на кухне и как Анита часто, со свистом дышит через нос.
— Ты… ты выбросила мои вещи в мусоропровод? — голос Антона упал до шепота.
— Нет, зачем же в мусоропровод. В нашей «сталинке» он часто засоряется. Я просто вынесла пакет на балкон и удачно попала прямо в ковш. Знаешь, какое это было эстетическое удовольствие? Смотреть, как твоя любимая рубашка от Henderson превращается в фарш.
— Там был мой планшет! — закричал он, забыв про полотенце, которое начало опасно соскальзывать. — Там вся работа! Коды доступа! Люция, ты с ума сошла?! Это уголовное дело! Порча имущества!
— Планшет в ящике комода, — спокойно прервала я его истерику. — Я не варвар, Антон. Я просто женщина, которая решила сменить декорации. А вот всё остальное… считай это моим подарком на нашу фарфоровую свадьбу. Двадцать лет терпения — это очень дорогой товар. Я решила, что имею право на небольшую компенсацию в виде твоего позора.
Анита вдруг начала всхлипывать. Крупные, черные от туши слезы потекли по её щекам.
— Моё платье… оно стоило двадцать тысяч… Оно из новой коллекции… Вы сумасшедшая! Вы старая, злая психопатка! Антон, сделай что-нибудь!
Она ударила его кулачком в плечо, и Антон, словно очнувшись, двинулся на меня. Его лицо перекосилось от ярости. В этот момент он забыл, что он голый, что он виноват, что его снимают. В нем проснулся мелкий, пакостный самец, чью территорию посмели нарушить.
— А ну отдай телефон! — рявкнул он, протягивая руку. — Я сейчас тебе устрою аффинаж, стерва! Ты у меня по миру пойдешь! Я отсужу эту квартиру, я тебя в дурку сдам!
Он сделал выпад, пытаясь выхватить смартфон. Я не шелохнулась. Я знала, что за моей спиной — двадцать лет выглаженных рубашек, приготовленных обедов и проглоченных обид. И этот груз делал меня непоколебимой, как гранитный монумент.
Но мне не пришлось защищаться самой.
Арчибальд, который до этого момента лишь наблюдал, среагировал мгновенно. С утробным, почти львиным рыком, рыжая молния весом в двенадцать килограммов взвилась в воздух. Кот не просто ударил — он прицельно вцепился когтями в единственное, что прикрывало наготу Антона.
— А-а-а-а! — взвыл мой муж, когда когти мейн-куна прошили махровую ткань и вошли в кожу бедер.
Полотенце, не выдержав веса кота и резкого движения, с треском поползло вниз. Секунда — и Антон стоял передо мной в чем мать родила, нелепо размахивая руками и пытаясь стряхнуть с себя разъяренного зверя. Арчибальд, приземлившись, еще раз шикнул, выгнул спину и занял позицию между мной и этим… экспонатом.
— Ой! — Анита зажмурилась и закрыла лицо руками. — Антон! Прикройся! Господи, какой ужас…
Я не отвела взгляда. Я смотрела на него — на мужчину, которого считала своей опорой, своей семьей. Бледная, дряблая кожа, начинающий расти живот, смешные тонкие ноги. И это — тот человек, ради которого я отказывала себе в новых сапогах? Ради которого я стояла по двенадцать часов на ногах, улыбаясь капризным клиенткам?
Господи, какая же я была дура. Моя «инвестиция» оказалась обычным финансовым пузырем.
— Антон, ты выглядишь… неэстетично, — сказала я, и мой голос был ровным, как линия горизонта. — У тебя есть ровно две минуты, чтобы покинуть помещение.
— Ты не имеешь права! — он пытался прикрыться ладонями, пятясь к двери. — Я здесь прописан! Это мой дом!
— Ты здесь не прописан, — напомнила я ему. — Десять лет назад, когда мы переезжали, ты сам отказался, сказав, что «в этой бюрократии нет смысла, мы же одна семья». Как видишь, отсутствие бюрократии иногда играет на руку. Эта квартира принадлежит мне по праву наследования. Ты здесь — гость. И срок твоего визита истек.
— На улице холод! — взвизгнула Анита, выглядывая из-за его спины. — Вы не можете выгнать нас так! Мы же… мы же голые!
Я посмотрела на неё. На её розовое полотенце, которое теперь казалось мне грязной тряпкой.
— Ты права, деточка. Моё гостеприимство не знает границ.
Я встала, прошла в прихожую и открыла шкаф. На самой нижней полке, за обувными коробками, лежали они. Резиновые дачные шлепки Антона. Ярко-синие, сорок пятого размера, с дырками для вентиляции. Я купила их за триста рублей на каком-то развале три года назад.
Я швырнула их в коридор. Шлепки гулко ударились о паркет.
— Твой транспорт, Антоша. И накинь на себя что-нибудь из прихожей… ах да, я же и там всё убрала. Какая жалость.
Я подошла к входной двери и распахнула её настежь. Прохладный воздух из подъезда ворвался в квартиру, принося с собой запах осени и соседских обедов.
— Пошли. Оба.
— Люся, — Антон попытался зайти с другой стороны, в его голосе прорезались слезливые нотки. — Люсенька, ну бес попутал. Ну прости. Давай мы её сейчас выставим, и я всё объясню. Я люблю тебя, это просто… это просто кризис среднего возраста. Посмотри на меня! Куда я пойду в таком виде?
— К новой жизни, Антон. Ты же хотел хай-тек? В подъезде как раз недавно покрасили стены, очень современный серый цвет. Тебе пойдет.
Я сделала шаг к нему, и Арчибальд снова издал предупреждающее «мррр-ау». Антон вздрогнул. Понимая, что я не шучу, он схватил со стола подушку-думку — маленькую, расшитую бисером, которую я привезла из Турции. Прижал её к животу.
Анита, поняв, что её «тигр» окончательно деградировал до состояния общипанного кота, вцепилась в свое полотенце.
— Я вызову полицию! — крикнула она мне, проходя мимо к двери. — Вы за это ответите!
— Вызывай, — кивнула я. — Расскажешь им, как ты ворвалась в чужую квартиру и пыталась украсть чужого мужа. Думаю, протокол будет очень интересным. Кстати, Анита… полотенце оставь себе. Это мой прощальный взнос в твое приданое. Оно хорошо впитывает слезы.
Я буквально вытеснила их на лестничную площадку. Антон в синих шлепках и с диванной подушкой. Анита в розовом махровом коконе, босая и растрепанная. Они стояли на бетонном полу, освещенные тусклым светом подъездной лампы, и выглядели как актеры из очень плохого, сюрреалистичного театра.
— Люся, отдай хотя бы телефон! — крикнул Антон, когда я начала закрывать дверь. — Как я вызову такси?!
— Воспользуйся силой мысли, Антоша. Ты же у нас строишь цифровые экосистемы. Вот и построй себе путь до дома матери.
Я взяла с тумбочки маленькую безделушку — тот самый розовый брелок-зайчик, который выпал из сумки Аниты. И швырнула его им под ноги.
— Чтобы не скучно было.
Дверь закрылась. Сначала я повернула нижний замок — тихий, деликатный «клик». Затем — верхний, массивный ригель, который отозвался тяжелым, окончательным звуком. «Бам».
Всё.
Я осталась в тишине. Пакет с часами за полмиллиона всё так же лежал на тумбочке, поблескивая бархатом. Коробка с «Графскими развалинами» зияла некрасивой раной на журнальном столике.
Я медленно опустилась на пуфик в прихожей. Мои ноги, которые гудели весь день, вдруг стали совсем ватными. Рука, державшая телефон, задрожала так сильно, что гаджет едва не выскользнул на пол.
За дверью послышались приглушенные крики. Анита визжала что-то нечленораздельное, Антон гулко басил, требуя открыть. Потом раздался звук удара по металлу — видимо, он решил постучать ногой.
— Открывай! Люция! Ты не имеешь права! Слышишь?! Я вернусь с адвокатом!
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором проплыли картинки: наша свадьба, его первая работа, как мы выбирали этот самый шкаф, как он обещал мне, что мы состаримся вместе в этом доме…
Двадцать лет.
Это действительно серьезный срок. Но за убийство дают меньше. А меня только что выпустили на свободу.
Арчибальд подошел ко мне, запрыгнул на колени и начал громко, настойчиво мурчать, упираясь головой в мою грудь. Его шерсть пахла домом. Не мускусом, не сахаром, а просто теплом и покоем.
— Мы справимся, Арчи, — прошептала я, зарываясь пальцами в его густой мех. — Мы обязательно справимся. А в спальне мы завтра же всё перекрасим. В холодный, горький апельсин.
Дрожь в руках постепенно утихала. Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Тушь не потекла — я ведь так и не заплакала. Глаза светились странным, лихорадочным блеском.
Я достала из сумочки визитку Вадима Дружкова. Черный плотный картон, тиснение золотом. «Вадим Дружков. Безопасность и право».
Интересно, Вадим, вы когда-нибудь защищали женщин, которые выгоняют мужей голышом в юбилей свадьбы? Думаю, мой кейс будет в вашей практике самым ярким.
Я положила визитку поверх футляра с часами. Время пошло по-новому. По моему собственному времени.
А за дверью, в подъезде, тем временем начиналась вторая часть представления. Я услышала, как на четвертом этаже открылась дверь — это баба Маня, наш самопровозглашенный комендант дома, вышла на шум.
— Батюшки! — донесся до меня её зычный голос. — Антошка? А ты чего это… в чем мать родила? И девка с тобой кака-то… Люська-то знает?
Я невольно улыбнулась. Шоу продолжалось, но я больше не была его участницей. Я была режиссером, который только что закрыл занавес.
«Иди домой, Антон, — подумала я, слушая, как он пытается что-то объяснить соседке. — Арчибальд тебя все равно больше не пустит. И я — тоже».
В животе внезапно заурчало. Дикий, первобытный голод скрутил желудок. Я посмотрела на торт.
— Нет, Арчи. «Развалины» мы доедать не будем. Мы закажем что-нибудь острое. И очень дорогое.
Я встала, выпрямила спину и пошла на кухню, стараясь не слушать, как за дверью Антон Меньшиков пытается прикрыть свою поруганную честь диванной подушкой с бисером. Моя новая жизнь начиналась с тишины, запаха хлорки, которой я собиралась вымыть каждый сантиметр пола, и осознания того, что в сорок два года я, наконец-то, повзрослела.
И это было прекрасное чувство. Гораздо лучше, чем швейцарские часы на руке предателя.
Я открыла приложение доставки и выбрала самый острый сет суши. С имбирем, васаби и тем вкусом свободы, который нельзя купить ни в одном ювелирном салоне мира.
А в подъезде тем временем раздался звук лифта и молодой мужской смех. Кажется, курьер с пиццей для кого-то из соседей прибыл вовремя.
Глава 4. Дефиле позора
Стук в дверь не был ритмичным — это был сбивчивый, истеричный грохот человека, который привык, что любые двери в этой жизни открываются перед ним по первому требованию. Антон бил кулаком, потом, кажется, плечом, а затем я услышала сухой металлический лязг — он пытался дергать ручку. Напрасно. Эту дверь я выбирала сама, когда мы затеяли капитальный ремонт пять лет назад. Сейфовый замок, три контура уплотнения, броненакладка. Тогда Антон смеялся: «Люся, ты что, собралась там хранить запасы Алмазного фонда? Мы же в приличном доме живем».
Как оказалось, Алмазный фонд здесь ни при чем. Защита требовалась от него самого.
— Люция, открой! Это не смешно! — голос мужа через стальное полотно звучал приглушенно, но я отчетливо слышала каждую фальшивую ноту. — Там у Аниты телефон остался! Ей нужно такси вызвать! Ты понимаешь, что ты совершаешь уголовное преступление? Это незаконное удержание имущества!
Я прислонилась лбом к холодному металлу. Вибрация от его ударов передавалась в череп, отзываясь тупой болью в висках. Удивительно, но я не чувствовала страха. Только безграничную, выжигающую всё внутри брезгливость. В ювелирном деле есть понятие «каверна» — пустота внутри камня, заполненная газом или жидкостью. Снаружи бриллиант может выглядеть безупречно, но одна такая полость делает его хрупким и дешевым. Мой брак оказался одной сплошной каверной, прикрытой тонким слоем полированного самообмана.
— Считай это залогом за мои испорченные нервы, Антон, — произнесла я, не повышая голоса. Я знала, что звукоизоляция у двери отличная, но в ночной тишине подъезда он меня услышит. — И за богемский хрусталь, который вы разбили. Хотя... какая мелочь этот хрусталь по сравнению с тем, что вы разбили здесь.
За дверью послышался пронзительный женский всхлип, переходящий в ультразвуковое завывание.
— Анто-о-он! Мне холодно! У меня ноги замерзли! Тут сквозняк из подвала! Сделай что-нибудь, ну Анто-о-он!
— Заткнись, Анита! Я пытаюсь! — рявкнул мой «тигр», и в этом рявке уже не было ни грамма вальяжности. Только паника и осознание собственного ничтожества.
Я медленно, стараясь не производить лишнего шума, потянулась к дверному глазку. Рыбий глаз линзы исказил пространство лестничной площадки, превратив его в кривое зеркало из комнаты смеха. Но мне было не смешно.
В центре этого искаженного мира стоял мой муж. Антон Меньшиков, менеджер среднего звена с амбициями Илона Маска, выглядел сейчас как неудачный реквизит из комедии положений. Синие резиновые шлепки, которые я швырнула ему вслед, были на два размера больше, и он постоянно выскальзывал из них, нелепо поджимая пальцы. Но венцом образа была подушка. Та самая декоративная подушка-думка, расшитая бисером, которую я привезла из Турции. Он прижимал её к животу обеими руками, пытаясь прикрыть свою поруганную мужскую честь, и бисер, должно быть, больно впивался в его бледную кожу.
Рядом, вжавшись в угол у лифта, стояла «кошечка». Розовое полотенце — моё любимое, пушистое, купленное на распродаже в «Стокманне» — на её крошечной фигурке смотрелось нелепо. Оно постоянно сползало с худых плеч, обнажая кожу, покрытую гусиной кожей от холода. Её лицо, которое еще полчаса назад наверняка сияло от самодовольства, превратилось в маску из фильма ужасов. Дешевая тушь потекла, оставив на щеках черные грязные разводы, а накладные ресницы на одном глазу отклеились и болтались, как лапка дохлого паука.
— Люция Владимировна! — Анита вдруг решила сменить тактику и заговорила жалобно, срываясь на писк. — Ну пожалуйста... отдайте вещи. Там куртка... она же из новой коллекции! И сапоги... они же стоят как моя зарплата! Мы же просто... мы ничего такого не хотели!
— «Ничего такого»? — я усмехнулась, и этот звук напугал меня саму своей жесткостью. — Вы в моем доме, в мой праздник, на моей постели. Это, Анита, называется «всё такое». А твои сапоги... Знаешь, мусоровоз, который уехал пять минут назад, очень эффективно прессует «новые коллекции». Надеюсь, они были из экологичных материалов.
— Ты что, правда... — Антон задохнулся от ярости. — Ты выбросила мой кошелек? Там права! Там техпаспорт! Ты понимаешь, что ты натворила, дура?!
— Дура была та, что двадцать лет гладила тебе рубашки и верила в твои «стратегические сессии», — спокойно ответила я. — А та, что сейчас стоит за дверью, — вполне себе разумное существо. Она просто очистила территорию от хлама.
В этот момент в глубине подъезда раздался характерный звук — лязг дверей лифта на первом этаже. Мы все замерли. В глазок я видела, как Антон судорожно вжался в стену, пытаясь буквально слиться с краской, а Анита попыталась спрятаться за него, но его спина оказалась слишком узкой для двоих.
Цифры на табло лифта начали свой неспешный отсчет. 1... 2...
— Уходи! — зашипел Антон своей любовнице. — Спустись на этаж ниже, быстро!
— Куда я пойду босая?! — так же шепотом, но яростно огрызнулась она. — Сам уходи!
Лифт звякнул и открылся на нашем этаже.
На площадку вышел парень в ярко-красной куртке с огромным коробом за спиной. Курьер. В воздухе мгновенно разлился запах горячего теста, сыра и дешевой колбасы. Пицца. Обычный вечер буднего дня для кого-то из соседей.
Парень сделал шаг к дверям, уткнулся в телефон, выверяя номер квартиры, и поднял голову.
Я видела его лицо в глазок. Сначала на нем отразилось профессиональное равнодушие, которое через секунду сменилось глубочайшим, искренним шоком. Он перевел взгляд с Антона, застывшего в позе античной статуи «Мужчина с бисерной подушкой», на розовый кокон Аниты.
— Э-э-э... — выдавил курьер, инстинктивно прикрывая короб с пиццей, словно боялся, что голые люди сейчас совершат на него налет. — Добрый вечер. Тридцать восьмая квартира?
— Соседняя! — рявкнул Антон, не меняя позы и стараясь смотреть куда-то в сторону потолка. — Проваливай, парень! Не видишь — у нас тут... аварийная ситуация!
Курьер, судя по его округлившимся глазам, видел в этой жизни многое, но не голых менеджеров в синих шлепках сорок пятого размера. Он начал пятиться назад к лифту, судорожно нажимая на кнопку вызова.
— Да-да, извините... Я... я подожду внизу. Или на лестнице. Сорян.
Он буквально выпрыгнул в пролет, и через секунду до нас донесся его захлебывающийся смех и громкий шепот в телефон: «Лёха, ты не поверишь! Тут на третьем этаже нудисты бастуют! С подушкой! С розовым полотенцем! Реально, отвечаю, голяком стоят! Снимай, если успеешь добежать!».
Антон издал звук, похожий на стон раненого зверя. Его унижение стало публичным, зафиксированным и, возможно, уже летящим в какой-нибудь районный чат.
— Люция, ты этого хотела? — прошипел он в дверную щель. — Позора? Ну вот, меня увидел посторонний человек. Твоего мужа! Тебе не стыдно?
— Стыдно — это когда ты врешь в глаза двадцать лет, Антон. А когда ты стоишь голый в подъезде — это просто закономерный финал твоей блестящей карьеры «хищника». И не называй себя моим мужем. Мой муж остался где-то там, в воспоминаниях, когда мы были бедными, но честными. А ты — просто биологический объект, который занимает место в моей прихожей.
Я отошла от двери. Внутри было странное чувство легкости. Адреналин, который до этого заставлял сердце колотиться о ребра, начал отступать, оставляя после себя холодную, кристальную ясность.
Я прошла в гостиную. Здесь всё еще стоял этот удушливый запах её духов. «Сахарная вата», приторная и дешевая. Она въелась в занавески, в обивку дивана, в мой воздух.
Я подошла к окну и распахнула створку настежь. Холодный осенний ветер ворвался в комнату, надувая шторы, словно паруса. С подоконника недовольно спрыгнул Арчибальд. Он подошел к двери гостиной и сел там, глядя на входную дверь с таким видом, будто ожидал, что «мусор» сейчас попытается просочиться обратно через замочную скважину.
— Не бойся, Арчи. У него нет ключей. А те, что были — уже в пути на свалку.
Я подошла к комоду. Там, в верхнем ящике под моими шарфами, лежал планшет Антона. Я достала его. Гладкий черный экран, отпечатки его пальцев. Я знала пароль — 1405. Дата нашей свадьбы. Май, цветение сирени, мы такие молодые и счастливые у старого ЗАГСа.
Экран вспыхнул.
Уведомления посыпались как из рога изобилия. Я не собиралась шпионить, но сообщения от банка и МФО висели прямо на заблокированном экране. «Уважаемый Антон Владимирович, напоминаем о необходимости внесения платежа по займу...». «Ваш лимит по карте... исчерпан».
Мои брови поползли вверх.
Я знала, что у него «трудности», но масштаб... Этот человек, который только что рассуждал о хай-теке и «новой жизни», был по уши в долгах. И, судя по датам, долги эти тратились не на «цифровые экосистемы», а на подарки «кошечке». Кольца, рестораны, отели. Он покупал её восхищение на деньги, которые брал под грабительские проценты, пока я экономила на сапогах.
Брезгливость сменилась ледяным гневом. Он не просто изменил. Он обкрадывал наше будущее, обкрадывал меня, пользуясь моей доверчивостью и «синдромом отличницы», которая всегда подставит плечо.
— Мразь, — тихо сказала я, и Арчибальд согласно мяукнул.
В подъезде тем временем разыгрывалась вторая часть представления. Послышались тяжелые, размеренные шаги. Кто-то спускался сверху.
— Батюшки-светы! — зычный, хорошо поставленный голос бабы Мани, нашего местного самопровозглашенного прокурора, разрезал тишину подъезда как гильотина. — Антошка? Меньшиков? Ты ли это, милок?
Я снова припала к глазку. Это зрелище стоило всех пережитых за вечер минут.
Баба Маня, в своем неизменном синем халате и вязаном платке, застыла на лестничном пролете, поправляя очки. В руках она держала мусорный пакет — видимо, совершала свой ежевечерний ритуал очистки территории.
— З-здравствуйте, Марья Ивановна... — выдавил Антон, пытаясь изобразить поклон и при этом не выпустить из рук подушку.
— Какое «здравствуйте», ирод! — Баба Маня спустилась еще на две ступеньки, рассматривая композицию из голого мужика и девицы в полотенце. — Ты чего это... в таком непотребном виде? Опять в карты проигрался? Или в секту какую записался, где одежду на входе отбирают?
— Мы... у нас замок заклинило... — попытался соврать Антон, но голос его дрогнул.
— Замок у него заклинило! — Баба Маня перевела взгляд на Аниту, которая пыталась буквально всосаться в стену. — А это что за чудо-юдо в розовых перьях? То есть в полотенце? Люська-то знает, что ты тут с голозадыми девками по этажам скачешь?