Измена: Выгоню Тебя Голышом

Глава 5. Непризнанный голый гений (Антон)

от лица Антона

Джинсы от Henderson стоили пятнадцать тысяч. Со скидкой — тринадцать пятьсот, но это были лучшие джинсы в моей жизни. Они идеально сидели на бедрах, не топорщились на коленях и придавали мне тот самый вид успешного человека, который вот-вот закроет сделку на миллион, даже если в кармане лежала только пара сотен на обед в бизнес-ланче. А еще там, в заднем кармане, лежал мой бумажник из натуральной кожи теленка. И паспорт. И права. И карточка фитнес-клуба, в который я собирался пойти уже полгода.

Все это сейчас гнило в недрах мусоровоза. Из-за неё. Из-за женщины, которую я считал предсказуемой, как расписание электричек.

— Ненормальная! Сумасшедшая! Психопатка! — выкрикивал я в пустоту лестничного пролета, хотя легкие уже горели от холодного воздуха и резкого бега.

Ступни в дурацких синих шлепках соскальзывали с бетонных ступеней. Эти тапки были мне велики — Люська купила их когда-то для дачи, на вырост что ли? Они «чмокали» по бетону, издавая омерзительный, липкий звук, который эхом разлетался по всему подъезду. «Шлеп-шлеп-шлеп». Словно само здание аплодировало моему позору.

Я прижимал к животу эту чертову бисерную подушку так сильно, что острые края стекляруса впивались в кожу. Было больно, но выпустить её означало остаться совсем уж беззащитным перед этим миром. Бисер казался мне холодным и колючим, как и сама Люция. Боже, двадцать лет! Двадцать лет я жил с женщиной, в которой, как выяснилось, дремал настоящий монстр. Где та тихая, покладистая Люся, которая слова поперек не могла вставить? Куда делась та удобная жена, которая только и знала, что наглаживать воротнички и подсовывать мне лучшие куски мяса? Я ведь облагодетельствовал её! Я, мужчина в самом расцвете, со светлой головой и огромными перспективами, подарил ей свои лучшие годы, а она…

Впереди, на пролет ниже, мелькало розовое пятно. Анита неслась вниз так, будто за ней гнались все демоны ада. Её полотенце опасно развевалось, обнажая худые лопатки и стройные ноги, но сейчас мне было не до эстетики. Моя «кошечка», моя нежная, понимающая девочка, которая еще час назад шептала мне о том, какой я необыкновенный и как сильно я отличаюсь от «офисного планктона», теперь напоминала взлохмаченную розовую цаплю.

— Анита! Стой! Подожди! — прохрипел я, едва не подвернув ногу на повороте второго этажа.

Она даже не обернулась. Только её топот — быстрый, судорожный — становился все глуше. Она не дождалась лифта, она боялась, что двери откроются и там снова окажется кто-то вроде той старой карги, бабы Мани, или того сопляка-курьера. Мысль о курьере отозвалась острой болью в районе солнечного сплетения. Моя репутация. Мое лицо. Если этот щенок выложит видео в сеть… Я ведь менеджер, у меня совещания, у меня стратегические сессии!

Я вылетел на первый этаж, когда тяжелая входная дверь в подъезд уже начала медленно закрываться на доводчик. «У-у-у-у... бам!» — глухой, окончательный звук. Словно гильотина отсекла мое прошлое от настоящего.

Я выскочил на крыльцо и тут же замер, скорчившись от резкого удара по нервам. Осенний вечер в Москве — это не романтическая прогулка. Это пронизывающий, липкий ветер, который мгновенно нашел все незащищенные участки моего тела. А их было... ну, почти всё. Кожа на плечах мгновенно покрылась пупырышками, а соски затвердели от холода, болезненно натираясь о грубую ткань подушки.

— Господи, как холодно... — простонал я, чувствуя, как холодный асфальт высасывает остатки тепла через тонкую подошву шлепанцев.

Анита стояла у самого края тротуара, вжавшись в бетонную стену дома. В свете тусклого фонаря она выглядела жутко. Её волосы, которые она так старательно укладывала, слиплись в грязные сосульки. Тушь размазалась по всему лицу, превратив её глаза в две черные дыры. Она дрожала так сильно, что было слышно, как стучат её зубы.

— Ан-тон... — выдохнула она, и в её голосе не было ни капли той нежности, которую я привык слышать. — Телефон... Где твой телефон? Вызывай такси! Сейчас же!

Я замер. Рука, которую я инстинктивно прижал к бедру, нащупала лишь холодную кожу.

— У меня нет телефона, Анита. Он остался на тумбочке. В спальне.

— Что?! — она сделала шаг ко мне, и её розовое полотенце едва не соскочило с плеча. — А твой планшет? Ты же с ним не расставался!

— В комоде. Она его спрятала. Или выбросила… — я зажмурился, пытаясь отогнать картину того, как мой новенький iPad превращается в лепешку под прессом мусоровоза. — Твой! Твой же был в сумке!

— Сумка в гостиной была! — закричала она, срываясь на ультразвук. — И платье моё! И бельё! Ты… ты понимаешь, что я голая под этой тряпкой?! У меня там ничего нет! И связи нет!

Мы стояли друг напротив друга — два голых, замерзающих идиота под светом одинокого московского фонаря. Мимо проехала машина, обдав нас светом фар. Я судорожно прикрылся подушкой, чувствуя себя клоуном в цирке уродов. Водитель притормозил на секунду, видимо, сомневаясь, стоит ли вызывать санитаров, но потом резко прибавил газу.

— Нам нужно найти телефон, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не так сильно дрожал. — Валерка. Нужно позвонить Валерке Друзю. Он живет тут неподалеку, на Большой Грузинской. Он приедет, он привезет одежду.

— И как ты ему позвонишь, гений?! — Анита обхватила себя руками. — Пойдешь в «Дикси» в таком виде? Просить телефон у кассирши?

Я огляделся. Наш двор, который я всегда считал безопасной гаванью, сейчас казался враждебной территорией. Окна домов светились уютным желтым светом. Там люди пили чай, смотрели телевизор, ругались из-за немытой посуды — и все они были одеты. На них были халаты, футболки, чертовы штаны! Я готов был отдать всё, что у меня осталось (правда, осталось у меня немного — шлепки и подушка), за пару самых дешевых треников.

— Там, за углом, круглосуточная аптека, — я указал в сторону выезда из двора. — Там всегда есть охранник. У них должен быть стационарный телефон.

— Я туда не пойду! — Анита вжалась в стену еще сильнее. — Ты представляешь, как я выгляжу? Я модель! Я в инстаграме лицо бренда косметики! Если меня кто-то узнает…

— Да кто тебя узнает в полотенце и с лицом панды?! — огрызнулся я. — Стой здесь. Спрячься за кустами у забора. Я… я быстро.

Я понимал, что мой «марш-бросок» до аптеки станет самым длинным путем в моей жизни. Ноги онемели. Синие шлепки казались налитыми свинцом. Каждый шаг по мокрому асфальту отзывался в позвоночнике.

Я пошел. Стараясь держаться в тени деревьев, я огибал детскую площадку. Мимо пробежала кошка, подозрительно посмотрела на меня и скрылась в подвале. Я чувствовал себя первобытным человеком, которого выгнали из пещеры, только вместо шкуры мамонта у меня была подушка с бисером.

Я вышел за ворота двора. Улица была пуста, но вдалеке показались две фигуры. Подростки. С колонкой, из которой орал какой-то невнятный рэп. Я замер за рекламным щитом, чувствуя, как сердце колотится в горле. «Пожалуйста, пройдите мимо, — молил я. — Пожалуйста…».

Они прошли, даже не повернув головы, занятые своим разговором. Я выдохнул.

Аптека «Горздрав» сияла неоновым крестом в пятидесяти метрах. Эти метры казались мне километрами по раскаленным углям, хотя асфальт был ледяным. Я почти бежал, шлепая подошвами по лужам.

Дверь аптеки звякнула, возвещая о моем триумфальном входе. Теплый воздух ударил в лицо, принося запах антисептиков и травяных чаев.

За прилавком сидела молодая девушка-фармацевт в белом халате, скучающе листая что-то в телефоне. У двери, на маленьком стульчике, дремал пожилой охранник в форме, которая была ему явно велика.

— Э-э-э... добрый вечер, — выдавил я, стараясь максимально прикрыться подушкой и не выходить на середину зала.

Охранник подпрыгнул, хлопая глазами. Девушка подняла голову и... её рот медленно открылся. Она смотрела на мои синие шлепки, на голые волосатые ноги, на бисерную подушку, которую я прижимал к груди как щит.

— Молодой человек, у нас аптека, а не… — начал было охранник, поднимаясь и нащупывая дубинку.

— Пожалуйста! — перебил я его, чувствуя, как краснеют уши. — У меня... у нас ЧП. Пожар. То есть, не пожар, трубу прорвало. Замки заклинило, мы выскочили... в чем были. Понимаете? Квартира на сигнализации, телефон внутри. Позвольте сделать один звонок! Это вопрос жизни и смерти!

Фармацевт переглянулась с охранником. В её глазах я прочитал смесь ужаса и дикого желания заржать. Она прикрыла рот ладонью.

— Номер... какой номер? — спросила она, пододвигая к краю прилавка стационарный телефон.

— 8-903... — я начал диктовать, судорожно вспоминая цифры. Валерка Друзь. Слава богу, я помнил его номер наизусть еще с института. Мы с ним столько раз выручали друг друга, правда, обычно это касалось «перехватить до зарплаты» или «прикрой перед шефом», а не «привези штаны к аптеке».

Пошли гудки. Громко, на всю стерильную тишину аптеки.

— Да? — раздался в трубке сонный, чуть хриплый голос Валерки.

— Валера! Валер, это Антон! Не вешай трубку! — я затараторил, чувствуя на себе взгляд охранника, который теперь рассматривал мой живот. — Брат, слушай... тут такое дело... Форс-мажор. В общем, Люська с ума сошла. Выгнала меня. Голого. Да, совсем. Нет, не шучу! Валер, я в аптеке на углу Красной Пресни. Приезжай, а? Привези одежду. Любые штаны, куртку, хоть что-нибудь!

— Меньшиков? — Валерка издал короткий смешок, который тут же перерос в громовой хохот. Я слышал его даже без громкой связи. — Ты серьезно? Она тебя в чем мать родила выставила? На годовщину?! Ну ты даешь, старик! Я всегда говорил, что твои «стратегические сессии» боком выдут...

— Валера, хватит ржать! — я сорвался на крик, забыв, где нахожусь. — Тут Анита со мной! Она в полотенце! Мы замерзаем!

— Ладно, ладно... — Валерка продолжал всхлипывать от смеха. — Буду через двадцать минут. Жди, «хищник». Только смотри, чтобы патруль тебя раньше не подобрал.

Я положил трубку. Мои руки дрожали так, что я едва попал аппаратом на базу.

— Спасибо, — буркнул я фармацевту. — Я... я подожду на улице.

— Подождите, — вдруг сказала она, выходя из-за прилавка. — У нас тут... в подсобке... старая спецовка осталась. После ремонта. Куртка и штаны. Пыльные, конечно, в краске, но всё лучше, чем подушка.

Я готов был упасть ей в ноги и целовать её аптечные тапочки.

Через минуту я вышел из аптеки. На мне была огромная, вонючая куртка дорожного рабочего с оранжевыми светоотражающими полосами и штаны, которые в поясе можно было обернуть вокруг меня дважды. Но это была одежда! Ткань! Защита!

Подушку я засунул под мышку. Она теперь казалась мне трофеем, символом моей выживаемости. Я почти бегом вернулся ко двору.

— Анита! — позвал я в темноту кустов. — Анита, я здесь! Я нашел штаны! И куртку! Валерка едет!

Из тени вышла Анита. Она посмотрела на мой новый прикид — оранжевый, грязный, пахнущий олифой.

— Ты... ты выглядишь как гастарбайтер с теплотрассы, — сказала она, и в её голосе была такая ледяная пустота, что мне стало не по себе. — Где моё? Ты мне что-нибудь принес?

— Анита, там не было женского... — я начал оправдываться. — Потерпи, Валерка привезет нормальные вещи. На, надень куртку, она теплая.

Я протянул ей оранжевую робу. Она посмотрела на неё с таким отвращением, будто я предлагал ей надеть дохлую крысу.

— Я это не надену, — отрезала она. — Я лучше замерзну. Знаешь, Антон... — она сделала паузу, и её взгляд стал на удивление трезвым. — Я, пожалуй, пойду к дороге. Там светлее. И... не звони мне больше.

— Что? — я опешил. — В смысле «не звони»? Анита, мы же... мы же вместе! Ты же говорила, что я единственный, кто тебя понимает! Что Люция — унылая клуша, а я — твой герой!

— Это было в квартире с высоким потолком и бокалом Саперави, — она поправила полотенце, которое теперь казалось ей кольчугой. — А здесь... здесь ты просто смешной мужик в оранжевой робе и синих тапках. И подушка эта твоя… она такая же фальшивая, как и твои сказки про «свой бизнес». Ты — пустое место, Антон.

Она развернулась и пошла к выезду из двора. Босая. Гордо вскинув подбородок, несмотря на размазанную тушь. Розовое полотенце развевалось на ветру, как флаг капитуляции моих надежд.

Я остался один. В оранжевой куртке, пахнущей краской, и с бисерной подушкой под мышкой.

Тишина двора давила на уши. Только где-то вдалеке гудели машины, напоминая о том, что город живет своей обычной жизнью. Я стоял на асфальте, чувствуя, как ярость начинает вытеснять холод.

Взгляд невольно метнулся к мусорным бакам. Люция сказала, что она всё выбросила. Весь мой «хлам».

Я короткими, вороватыми перебежками направился к контейнерной площадке. Оранжевые полосы на моей куртке зловеще поблескивали в свете фонаря. Я выглядел как безумный дворник.

Площадка встретила меня запахом кислых очисток. Я подошел к первому баку. Он был полон. Я начал свободной рукой разворошить мусор. Ковырял пальцами какие-то коробки из-под пиццы, пустые бутылки. Мои джинсы… Мой бумажник…

Внезапно под пальцами хрустнуло что-то знакомое. Глянец. Я вытащил клочок бумаги. Это был рекламный буклет ювелирного салона «Эстет». Весь в каких-то помоях, измятый. На обороте была пометка рукой Люции: «Подарок Антону. 20 лет».

Она реально это сделала. Она выбросила мою жизнь в помойку. Вместе с подарком, который, судя по её словам, стоил целое состояние.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Это была не грусть. Это была ярость, смешанная с обидой. Двадцать лет я был уверен, что я — центр её вселенной. Что всё, что она делает — это ради меня. Её работа, её экономия, её вечное «Антоша, покушай». Я принимал это как должное. Как воздух. И вот теперь воздух закончился.

Она думает, что она сильная. Она думает, что может вот так просто вычеркнуть меня.

— Ну нет, дорогая... — я выпрямился в своей вонючей робе. — Посмотрим, как ты запоешь, когда узнаешь про кредиты.

Эта мысль согрела меня лучше любого одеяла. Люция ведь даже не подозревает, какую финансовую воронку я вырыл под нашим «идеальным домом». Она думает, что я просто «ищу себя». Она не знает про те три микрозайма на «бизнес-план», который я спустил в онлайн-казино. Она не знает про кредитную карту на её имя, с которой я оплачивал отели для Аниты.

Она хочет аффинаж? Она его получит. Она узнает, что такое «чистое золото», когда коллекторы начнут обрывать её рабочий телефон. В «Эстете» не любят скандалов. О, они очень не любят, когда к ним приходят хмурые ребята и спрашивают про долги консультанта Фиалковой.

Я поднял голову. Окна нашей квартиры на третьем этаже были открыты. Я видел, как шторы колышутся на ветру. Люция там, внутри. Чистит квартиру. Вымывает мой запах.

— Мой запах ты вымоешь, Люська, — прошептал я, сжимая в руке грязный буклет. — А вот долги ты не отмоешь. Я заберу эту квартиру. Я найду адвокатов. Я докажу, что ты не в себе. Ты выбросила голого мужа на улицу — это ли не признак безумия?

Вдалеке послышался рев мотора. Черный «Инфинити» Валерки Друзя влетел во двор, визжа шинами. Он приехал. Мой билет в контрнаступление.

Я бросил буклет обратно в помойку и направился к машине, на ходу пытаясь придать лицу выражение оскорбленной невинности.

— Ну что, Валер, — сказал я, открывая дверь и садясь на дорогое кожаное сиденье в своей грязной робе. — Шоу закончилось. Начинается война. Я засужу эту стерву!

Валерка посмотрел на меня, на подушку, на оранжевую куртку и… просто лег лбом на руль, содрогаясь от хохота.

— Меньшиков... — выдавил он сквозь слезы. — Ты… ты в этом в суд пойдешь?

— Смейся, смейся, — я захлопнул дверь, отрезая себя от холодного двора. — Завтра мне будет не до смеха. И ей — тем более.

Глава 6. Санитарный час

Дешевая парфюмерная композиция, состоящая из ударной дозы этилванилина и самого низкопробного мускуса, обладает удивительной живучестью. В ювелирном деле мы называем это «диффузией порока» — когда одно некачественное вкрапление в камне со временем начинает влиять на структуру всего кристалла. Анита ушла, оставив после себя не только розовое полотенце и позор моего мужа, но и этот удушливый, липкий запах, который теперь казался мне физически осязаемым. Он висел в воздухе моей гостиной, как невидимая серая плесень, оседая на шелковых обоях, впитываясь в обивку кресел, забиваясь в ворс ковра.

Я подошла к окну и с силой рванула на себя створку. Холодный, злой октябрьский ветер ворвался в комнату, мгновенно взметнув занавески. Шторы захлопали, словно крылья раненой птицы. Арчибальд, сидевший на подоконнике, недовольно прижал уши и спрыгнул на пол, сверкнув желтыми глазами.

— Терпи, Арчи, — прошептала я, чувствуя, как кожа на плечах покрывается мурашками от резкого перепада температуры. — Нам нужно выветрить этот бордель.

Я стояла у окна и смотрела на пустой двор. Где-то там, за поворотом, мусоровоз увозил в небытие Henderson и красные шпильки, а вместе с ними — двадцать лет моей жизни, которые я так старательно полировала до блеска. Теперь блеск сошел, обнажив грубый, неочищенный булыжник реальности.

Развернувшись, я окинула взглядом гостиную. На журнальном столике все так же лежал разбитый богемский хрусталь. Красное вино — дорогое «Саперави», которое я выбирала с такой заботой, — растеклось по светлой столешнице из ясеня. Древесина жадно впитала влагу, и на месте лужи образовалось темное, бесформенное пятно, похожее на запекшуюся кровь. Я провела пальцем по краю треснувшего бокала. Тонкое стекло, ручная огранка. Мой отец привез этот набор из Праги тридцать лет назад. Он пережил три переезда, смену эпох и десятки семейных праздников, но не пережил «кошечку» Антона.

Брезгливость, острая и холодная, как хирургический скальпель, снова полоснула меня по нутру. Я не могла просто стоять. В ювелирном салоне, когда клиент случайно роняет витринное стекло или пачкает бархат подложки, мы не ждем утра. Мы убираем немедленно, чтобы ни одна соринка не напоминала о несовершенстве момента.

Я отправилась на кухню. Мои движения были автоматическими, лишенными лишней суеты. Синдром отличницы, будь он проклят, всегда включал во мне режим робота в моменты катастроф. Под раковиной в идеальном порядке стояли бутылки с чистящими средствами. Я выбрала самую мощную «химию» — профессиональный концентрат с хлором. Тот, который обычно используют для дезинфекции операционных или туалетов в общественных местах. Сегодня он был мне необходим для гостиной.

Вернувшись, я натянула резиновые перчатки. Желтый латекс неприятно стянул запястья. Первым делом — бокалы. Я собрала осколки, не жалея даже те фужеры, что остались целы. Весь набор полетел в черный мешок. Туда же отправилась салфетка, расшитая бисером, которую успела заляпать вином эта девица.

Потом была очередь спальни.

Переступив порог комнаты, я замерла. В воздухе здесь пахло еще хуже. К парфюму добавился запах пота и чужого, торжествующего бесстыдства. Подушки были разбросаны, покрывало сбито в ком. Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку, где стояло наше свадебное фото в серебряной рамке. Антон на нем улыбался — искренне, как мне тогда казалось. А сейчас рамка лежала лицом вниз, словно её специально опрокинули, чтобы не мешала «процессу».

Я подошла к кровати. Руки в перчатках дрожали, но я заставила себя схватиться за край пододеяльника. Это было физически больно — касаться ткани, на которой еще час назад кувыркался человек, которого я называла мужем. Я не собиралась это стирать. Никакая температура, никакой самый дорогой порошок не смогли бы вытравить из этих волокон ощущение предательства.

Я вышла в коридор, достала из кладовки огромные портновские ножницы — наследство от бабушки-швеи. Тяжелая сталь, идеально наточенные лезвия. Вернувшись в спальню, я начала резать.

Хруст разрываемой ткани разрезал тишину квартиры, как выстрел. Я кромсала простыни, наволочки, пододеяльник. Резала методично, на узкие ленты, вкладывая в каждый взмах ножниц всю ту ярость, которую не позволила себе выплеснуть в лицо Антону. Это не была истерика. Это была деконструкция лжи. Кот Арчибальд сидел в дверном проеме, внимательно наблюдая за мной. Его хвост ритмично постукивал по паркету, словно он отсчитывал такт моей мести.