Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 3 (Веня)

от лица Вени

Ванная комната встретила меня стерильной, звенящей белизной и запахом хлорки, смешанным с лавандой. Моя крепость. Единственное место в доме, где можно запереться на защелку и отгородиться от этого нелепого, визгливого бабского бунта, который Валентина устроила на кухне.

Я повернул фиксатор замка и выдохнул. В зеркале над раковиной отразился мужчина в самом расцвете сил. Да, лицо немного красное — давление, черт бы его побрал, да и шампанское на банкете лилось рекой, но в остальном... В остальном я был великолепен. Седина на висках, которую Валя называла «пеплом», на самом деле была серебром. Признаком зрелости, опыта, статуса.

«Человек года». Звучит? Звучит.

Я включил холодную воду. Шум струи успокаивал.

Что она там говорила? «Трахать секретарш входит в KPI»? Пошлость какая. Я поморщился, плеснув ледяной водой в лицо. Валя всегда была слишком прямолинейной, слишком приземленной. Ей не хватало полета, гибкости. В ее мире все делилось на черное и белое, на «своё» и «чужое». А мир большого бизнеса, мир, в который я сегодня вошел с парадного входа, состоит из полутонов.

Я расстегнул сорочку, дернув пуговицу. Ткань поддалась с трудом. Валя пришивала пуговицы так, словно готовила одежду для выхода в открытый космос, а не в офис.

Рубашка полетела на кафельный пол. Белая, хрустящая, теперь она казалась мне уликой. Я поднял ее, чтобы бросить в корзину для белья, и взгляд зацепился за воротник.

Рыжее пятно.

Я поднес ткань к глазам. Тональный крем. Жирный, плотный след.

— Черт, — выругался я сквозь зубы. — София, ну что за неаккуратность...

Раздражение кольнуло острой иглой. Не стыд перед женой, нет. Раздражение на Софию. Я же просил ее сто раз: «Софушка, аккуратнее, эта рубашка стоит двести евро». Но девчонка — ураган. Емоции через край. Полезла обниматься прямо в фойе, когда объявили перерыв. «Мой тигр, мой победитель!» — шептала она, тычась лицом мне в шею.

Конечно, это приятно. Какой мужик откажется, когда молодая, упругая самка смотрит на него, как на божество? Валя так не смотрела уже лет пятнадцать. У Вали взгляд был рентгеновским: она видела не «тигра», а повышенный холестерин, невымытую чашку и необходимость купить картошку.

Я сунул воротник под струю воды, пытаясь затереть пятно пальцем. Рыжая мазня только расплылась, впитавшись в волокна египетского хлопка глубже.

— Ай, к черту! — я с досадой швырнул мокрый ком в плетеную корзину.

Валя отстирает. У нее есть какие-то порошки, пятновыводители, отбеливатели. Она волшебница по части тряпок. Поворчит, конечно, но сделает. Куда она денется? Это ее работа — обеспечивать мне тыл, пока я завоевываю мир.

Я встал под душ, смывая с себя запах банкета, табака и женских духов. Вода смывала усталость, но не смывала обиду. Да, именно обиду. Я шел домой победителем. Я нес ей свою славу, как трофей. А она? Ткнула мне в нос телефоном и устроила сцену из-за безобидной фотографии.

Ну, положила София руку на лацкан. Ну, написала глупость про «создала образ». Это же метафора! Маркетинговый ход! Девочка пиарит меня, создает легенду успешного лидера, окруженного красотой. А Валя восприняла это буквально. «Я шила кровью...». Тьфу. Пафос на пустом месте.

Я вытерся пушистым полотенцем, которое пахло альпийскими лугами (еще одна заслуга Вали, которую я принимал как должное), и обмотал его вокруг бедер.

Голова трещала. Виски сдавливало обручем. Мне срочно нужен был аспирин и тот самый чай с лимоном.

Я вышел из ванной, ожидая увидеть на тумбочке у кровати дымящуюся чашку и таблетку на блюдце. Это был ритуал. Незыблемый, как смена времен года. Если Вениамину Петровичу плохо — Валентина подает лекарство.

В спальне было темно и тихо.

Я щелкнул выключателем ночника. Тумбочка была пуста. Ни чашки. Ни блюдца. Только пылинка, танцующая в свете лампы.

Я сел на край кровати, чувствуя, как пружины мягко принимают мое тело. Матрас ортопедический, дорогой. Я купил его с премии три года назад. Валя тогда ныла, что старый диван продавился. Я купил. Я вообще всё в этот дом купил. Стены, мебель, техника — всё на мои деньги.

А она смеет мне бойкоты устраивать?

Пять минут. Десять.

Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Она была демонстративной. Злой.

— Ну и где? — спросил я пустоту.

Жажда мучила немилосердно. Во рту пересохло, язык казался наждачной бумагой.

Я лег, уставившись в потолок. Перед глазами плыли круги.

Я вспомнил, как впервые привел Валю в эту квартиру. Тогда здесь были голые стены и бетонный пол. Я был молодым специалистом с амбициями, она — портнихой в ателье «Силуэт». Рыжая, худая, с вечно исколотыми пальцами. Что у нее было? Старая швейная машинка «Подольск» и комната в общежитии.

Я дал ей всё. Я дал ей статус. Я дал ей фамилию.

Афанасьева. Звучит гордо, весомо. До меня она была... как ее там? Петрова? Сидорова? Не помню. Какая-то безликая, серая фамилия. Став Афанасьевой, она вошла в круг приличных людей. Она стала женой чиновника, пусть тогда еще мелкого.

И чем она отплатила?

Сначала была хорошей женой. Старалась. Рубашки, борщи, уют. Я ценил. Правда, ценил. Но потом... Потом она начала растворяться в быту. Она перестала быть женщиной и стала функцией.

Я повернулся на бок, скрипнув зубами от головной боли.

София другая. София — это фейерверк. Когда я захожу в офис, она вскакивает, глаза горят: «Вениамин Петрович, вы сегодня просто космос!». Она замечает мой новый галстук. Она смеется над моими шутками, даже если слышала их трижды. С ней я чувствую себя мужчиной, самцом, альфой.

А Валя? «Веня, ты забыл выпить статины». «Веня, не ешь жареное, печень». Тьфу. Скука смертная. Она стала похожа на старый, удобный халат. В нем тепло, но выйти в нем в люди — стыдно.

И вот этот «халат» вдруг решил, что имеет право голоса.

Я ждал еще минут пять. Злость закипала во мне медленно, как молоко на плите, пока не пошла пеной через край.

— Нет, так не пойдет, — пробормотал я, спуская ноги на пол.

Я не собирался терпеть это унижение. Я глава семьи. Я кормилец. Если я требую чая — чай должен быть.

Я встал. Голову прострелило болью, но я проигнорировал это. Накинул домашний халат (махровый, темно-синий, подарок Вали на 23 февраля) и двинулся на кухню.

Я шел не просить. Я шел требовать.

В коридоре горел свет, который я забыл выключить. На кухне было темно, но силуэт жены угадывался у окна. Она стояла спиной ко мне, глядя в черноту двора. Маленькая, какая-то ссутулившаяся фигура в нелепых домашних штанах.

— Ты долго будешь дуться? — спросил я с порога. Голос прозвучал хрипло, но твердо. — Мне плохо. Я просил таблетку и воды.

Она не обернулась. Даже плечом не повела.

— Аптечка в верхнем ящике, — ее голос был ровным, безжизненным. — Вода в кране.

Я задохнулся от возмущения.

— В кране?! Ты предлагаешь мне пить из-под крана? А фильтр? А лимон? Валя, ты перегибаешь палку. Я понимаю, ты обиделась. Увидела картинку, накрутила себя. Бабская фантазия — страшная сила. Но давай не будем путать берега. Я твой муж. И мне сейчас физически хреново.

Она наконец повернулась. В полумраке ее лицо казалось белой маской. Глаза впали, вокруг рта залегли жесткие складки.

— Тебе хреново, Веня? — тихо переспросила она. — А мне каково? Двадцать пять лет я была твоим фильтром. Твоей таблеткой. Твоим костылем. А теперь выясняется, что я просто «моль в обмороке».

— Я не говорил... — начал я, но осекся. Говорил. На эмоциях, но говорил. — Слушай, Валя. Давай начистоту.

Я прошел на кухню, включил бра над столом. Мягкий свет выхватил неубранный стол, брошенную бабочку и пустой стул, на котором еще недавно лежал мой смокинг. Смокинга не было. Унесла? Спрятала? Ну вот, значит, все-таки заботится.

Я сел, чувствуя себя хозяином положения. Сейчас я все ей объясню. Разложу по полочкам. Она умная баба, поймет.

— Сядь, — кивнул я на стул напротив.

Она осталась стоять.

— Ладно, стой. Так вот. Ты устроила трагедию на пустом месте. Да, у меня есть общение с Софией. Может быть, чуть более тесное, чем прописано в трудовом кодексе. И что?

Я развел руками, приглашая ее оценить масштаб моей логики.

— Посмотри на мужчин моего круга. На Савченко. На Петрова. У всех есть... отдушина. Это статус, Валя. Это биология. Мужчине нужен драйв. Охота. Ты же умная женщина, должна понимать. Брак — это корпорация. Ты — исполнительный директор по тылу. Надежный, проверенный. Я тебя ценю. Я тебя уважаю. Я, в конце концов, все деньги несу в дом!

Я постучал пальцем по столешнице, акцентируя внимание на финансовом вопросе.

— София — это другое. Это... как десерт. Ты же не обижаешься на пирожное, что оно сладкое? Она молодая, глупая, восторженная. С ней я чувствую, что еще чего-то стою как мужик. А с тобой...

Я посмотрел на нее придирчиво.

— Валь, ну посмотри на себя. Честно. Когда ты последний раз была у косметолога? Когда покупала себе нормальное белье, а не эти парашюты хлопковые? Ты же превратилась в тень. В мебель. Удобную, да. Но мебель не хотят, Валя. На мебели сидят.

Я ожидал слез. Ожидал криков: «Я на тебя жизнь положила!». Это было бы нормально, по-бабски. Я бы ее утешил, сказал бы, что все равно ее не брошу, потому что я благородный человек. Мы бы помирились, она бы поплакала у меня на плече, а утром испекла бы блины.

Но она молчала. И смотрела.

Ее взгляд изменился. Раньше в нем всегда было обожание, смешанное с тревогой: «Как ты, Венечка? Не дует?». Сейчас в нем было... любопытство? Словно она смотрела на диковинное насекомое под микроскопом.

— Значит, десерт, — произнесла она задумчиво. — А я — основное блюдо. Каша перловая, полезная, но безвкусная.

— Ну зачем так грубо? — поморщился я. — Ты — база. Фундамент. Без тебя, Валя, я бы, может, и не достиг этого всего. Я это признаю. Но фундамент должен быть прочным и молчаливым. А не устраивать землетрясения из-за одной фотки.

Я решил, что аргумент достаточно весомый. Я признал ее заслуги. Я погладил ее эго. Теперь можно и к ультиматуму переходить.

— В общем так. Я устал. Мне завтра на работу, принимать поздравления. Я не хочу идти туда с больной головой и мятой рожей. Поэтому у тебя два варианта. Вариант А: ты сейчас прекращаешь этот цирк, даешь мне лекарство, мы ложимся спать, а утром делаем вид, что ничего не было. Я, так и быть, забуду твою выходку. Вариант Б...

Я замялся. А какой вариант Б? У нее нет варианта Б.

— А варианта Б у тебя нет, Валя, — усмехнулся я, чувствуя свое превосходство. — Потому что квартира эта — моя. Дача — моя. Машина — моя. Ты здесь прописана, конечно, но ты же понимаешь... Без меня и моих денег ты кто? Пенсионерка с швейной машинкой? Много ты нашьешь своим соседкам? На хлеб не хватит.

Я попал в точку. Я видел, как дрогнули ее губы.

— Ты живешь в комфорте, Валя. В центре города. Ездишь на такси. Ешь фермерские продукты. И все это обеспечиваю я. А взамен прошу немногого: чистые рубашки, горячий ужин и отсутствие мозговыноса. Это честная сделка.

Я откинулся на спинку стула, довольный своей речью. Логично? Логично. Жестко? Да. Но с женщинами иногда надо жестко, чтобы привести их в чувство. Истерику лечат пощечиной или холодной водой. Я выбрал холодную правду.

— Ты закончил? — спросил она.

— Закончил. Чай неси.

Она смотрела на меня еще секунду. Потом медленно кивнула, словно соглашаясь с какими-то своими мыслями.

— Хорошо, Веня. Я поняла твою позицию. Это... честная сделка.

Вот и славно. Я же говорил — умная баба. Поняла, что бунтовать на корабле, когда не умеешь плавать — самоубийство.

Она развернулась и пошла к выходу из кухни.

— Эй, а чай? — окликнул я ее спину.

— Аптечка в верхнем ящике, — повторила она, не оборачиваясь. — Вода в кране.

И вышла.

Я опешил. Сидел с открытым ртом, глядя на пустой дверной проем. Это что сейчас было? Это она так торгуется? Набивает цену?

— Ну и дура! — крикнул я ей вслед. — Сама приползешь!

Я встал, злой как черт. Подошел к шкафчику, рванул дверцу так, что звякнули стаканы. Нашел аптечку. Вытряхнул шипучую таблетку.

Воды пришлось наливать самому. Графин был тяжелым, рука дрожала, и я пролил немного на стол. Вытер рукавом халата. Ничего, высохнет.

Таблетка шипела в стакане, растворяясь, как мои надежды на спокойный вечер.

Я залпом выпил противную, соленую жидкость.

Ничего. Это просто бабский взбрык. Климакс, наверное. Или полнолуние. Она сейчас посидит у себя в мастерской, поплачет, посмотрит на свои тряпки, посчитает мелочь в кошельке и поймет, что я прав.

Кому она нужна, кроме меня? Серая мышь. Моль. Афанасьева она только благодаря мне. Завтра утром встанет как миленькая, погладит мне свежую рубашку (надо будет достать голубую, раз белая испачкана) и приготовит сырники. Она всегда готовит сырники по субботам. Это рефлекс.

Я выключил свет на кухне. Темнота снова поглотила следы моей маленькой победы.

Шаркая тапочками, я поплелся в спальню. Лег в холодную постель. Без Валиного тела рядом было неуютно, но я принципиально отвернулся к стене. Пусть помучается. Одиночество — лучший учитель. К утру хмель выветрится, дурь из бабской головы выйдет, и она приползет под бочок. Еще и извиняться будет за то, что устроила истерику победителю.

Я взбил подушку, устраиваясь поудобнее. В конце концов, я прав. Я дал ей всё, а она смеет кусать руку дающую. Ничего, перебесится. Куда она денется с подводной лодки?

Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжелый, вязкий сон, абсолютно уверенный в том, что завтрашний день начнется с запаха сырников, виноватого взгляда жены и свежевыглаженной сорочки.

Я же Афанасьев. А Афанасьевых не бросают. Их берегут как зеницу ока.

Глава 4

Дверь спальни захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезавшим меня от прошлой жизни. Щелчок язычка замка прозвучал как выстрел в висок.

Я осталась стоять посреди кухни, опираясь ладонями о холодную столешницу. Пальцы побелели от напряжения, но я этого не чувствовала. Все мое тело превратилось в один натянутый нерв, звенящий от унижения.

В ушах, перебивая гудение холодильника, все еще звучал его голос. Не пьяный, не истеричный, а тот самый, страшный — рассудительный, уверенный в своей правоте. Голос хозяина, отчитывающего нерадивую прислугу.

«Кому ты нужна в свои пятьдесят?»

«Пенсионерка со швейной машинкой».

«Мебель. Удобная, но мебель».

Слова падали в сознание тяжелыми камнями, поднимая со дна души муть, страх и какую-то древнюю, липкую тоску. Самое ужасное было не в том, что он это сказал. Самое ужасное было в том, что он в это верил. Для Вениамина я действительно была лишь функцией, износившимся механизмом, который начал давать сбои и требовал замены или капитального ремонта в виде жесткого ультиматума.

Мой взгляд упал на стол.

Там, на полированной поверхности «под мрамор» — поверхности, которую я натирала специальным воском, чтобы не было разводов, — расплывалась лужица. Веня наливал себе воду дрожащей рукой и пролил. Он видел это. Он не мог не видеть. Но он просто развернулся и ушел, даже не подумав взять тряпку.

Зачем? Ведь есть Валя. Валя вытрет. Валя всегда вытирала — пролитый чай, грязные следы в прихожей, его пьяные выходки, его неудачи на работе, его плохое настроение. Я была его пожизненной промокашкой.

Рука дернулась к губке, лежащей у раковины. Рефлекс, вбитый в подкорку четвертью века служения. «Надо убрать, испортится покрытие, вздуется кромка».

Я сжала губку. Влажная, пористая, она пахла лимонным моющим средством. Запах моего рабства.

— Нет, — произнесла я вслух.

Голос прозвучал хрипло, чужеродно в пустой кухне.

Я разжала пальцы. Губка шлепнулась обратно в раковину.

Пусть вздуется. Пусть этот чертов стол сгниет. Пусть весь этот дом, вылизанный моим языком до стерильного блеска, покроется плесенью. Я больше не буду подтирать за тобой, Афанасьев. Ни воду, ни совесть.

Я погасила свет. Темнота мгновенно проглотила кухню, спрятав и грязную чашку, и брошенную на столе бабочку, и ту самую лужу.

Ноги были ватными, словно я прошла марафон. Я двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя зачем? Даже если он проснется, что он сделает? Ударит? Нет, Веня не бьет. Он уничтожает словами, он бьет по самооценке, и синяки от этих ударов не замажешь тональным кремом.

Коридор казался бесконечным тоннелем. Стены, оклеенные дорогими итальянскими обоями (я выбирала их три месяца, искала оттенок «шампань», чтобы Вене было светло), теперь давили, сужались.

Я остановилась у порога нашей спальни. Дверь была приоткрыта — он никогда не закрывал ее плотно, боялся духоты.

Из темного проема доносились звуки. Ритмичный, с присвистом храп.

Раньше этот звук был для меня синонимом дома. Если Веня храпит — значит, он здесь, рядом, в безопасности. Я иногда толкала его в бок, шептала: «Перевернись», он мычал что-то сонное, обнимал меня тяжелой рукой, и я засыпала, чувствуя себя защищенной.

Теперь этот храп звучал как рычание сытого зверя, который пометил территорию и завалился спать на костях своей добычи. Добычей была я.

Я сделала шаг вперед и замерла.

Лунный свет падал из окна, расчерчивая двуспальную кровать на сектора. Вениамин лежал по диагонали. Он раскинул руки и ноги, захватив все пространство. Одеяло было сбито, одна нога свисала. Он спал глубоким, пьяным сном человека, у которого нет совести, а значит, нет и бессонницы.

Я посмотрела на пустой уголок подушки, где обычно лежала моя голова.

Если я сейчас лягу туда... Если я проскользну под одеяло, свернусь калачиком на тех тридцати сантиметрах, что он мне оставил... Это будет конец. Это будет подпись под его ультиматумом. «Согласна. Принято. Я — мебель. Я потерплю Софию, лишь бы ты меня кормил».

К горлу подступила тошнота. Физическое отвращение было таким сильным, что меня передернуло, что я едва устояла на ногах. Я зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть в голос. Запах. Даже здесь, у порога, воздух был пропитан этой приторной ванилью, смешанной с перегаром. Казалось, что София лежит там, между нами, невидимая и липкая.

Нет. Я не лягу туда. Лучше на коврике в прихожей, лучше на голом полу, чем в эту оскверненную постель.

Я сделала глубокий вдох, задерживая дыхание, словно ныряльщик перед прыжком в грязную воду. Мне нужно было зайти. Не к кровати — к встроенному шкафу-купе. Там, на верхней полке, лежали гостевые подушки и плед.

Я скользнула в комнату тенью. Вор в собственном доме.

Половица у входа предательски скрипнула. Вениамин всхрапнул, сбился с ритма, чмокнул губами во сне и перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Одеяло сползло, обнажив его волосатую ногу.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Если он сейчас проснется... Если увидит меня, крадущуюся за подушкой... Он снова начнет этот разговор. Снова будет унижать, давить своей железобетонной логикой, доказывать, что я — никто. А у меня не было сил на второй раунд. Я была пуста.

Я добралась до шкафа. Медленно, молясь всем богам фурнитуры, потянула раздвижную дверь. Ролики мягко зашуршали. Слава богу, мы не экономили на механизмах.

Я на ощупь нашла шершавый чехол с запасной подушкой. Схватила флисовый плед — первый попавшийся, кажется, в клетку, который мы брали на пикники.

Прижимая добычу к груди, я попятилась к выходу. Я смотрела на спину мужа. Широкую, мощную спину человека, который уверен, что завтра мир снова прогнется под него.

«Спи, Веня, — подумала я со злой горечью. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся, когда ты поймешь, что "мебель" научилась ходить».

Я выскользнула в коридор и бесшумно прикрыла за собой дверь.