Развод в 50: Штопай Свои Брюки Сам!

Глава 5

В квартире пахло пылью.

Это был едва уловимый, призрачный запах, который обычный человек, возможно, и не заметил бы. Но я, потратившая четверть века на то, чтобы превратить эти бетонные стены в стерильную операционную уюта, чувствовала его кожей.

Пыль лежала на зеркальной консоли в прихожей — тончайшим серым налетом. Она пряталась в углах плинтусов, скапливалась на глянцевых боках кофемашины. Раньше я вытирала её автоматически, проходя мимо с тряпкой. Это был безусловный рефлекс, как моргание. Теперь я проходила мимо, засунув руки в карманы растянутого кардигана, и заставляла себя не смотреть.

Прошло два дня. Сорок восемь часов холодной войны, объявленной в одностороннем порядке.

За эти два дня наша квартира превратилась из «семейного гнездышка» в коммуналку, где живут два врага, вынужденные делить один санузел.

Вениамин выбрал тактику «сюзерен и непокорный вассал». Он игнорировал мое присутствие, когда мы сталкивались в коридоре, но при этом демонстративно громко вздыхал, натыкаясь на последствия моей забастовки.

— Опять чашка, — бурчал он, отодвигая грязную кружку, которую сам же оставил на тумбочке вчера вечером. — Свинарник.

Он ждал, что у меня сдадут нервы. Что моя внутренняя «хозяюшка» взбунтуется против грязи, и я схвачусь за "Мистер Мускул". Он не понимал одного: когда рушится жизнь, пыль на полке становится самой меньшей из проблем.

Я обитала в мастерской. Мой швейный закуток стал бункером. Я выходила только когда слышала, что хлопнула входная дверь — Вениамин уходил на работу. Тогда я быстро принимала душ, стирала свое белье (и только свое!), заваривала чай и снова пряталась.

Вечером второго дня атмосфера в доме сгустилась до состояния грозовой тучи.

Я сидела в мастерской, перебирая старые лекала. Работа не шла, руки дрожали, но мне нужно было чем-то занять пальцы, чтобы не сойти с ума от тревоги.

Щелкнул замок.

Вениамин вернулся.

Он вошел шумно, по-хозяйски. Топот тяжелых ботинок, шуршание плотных пластиковых пакетов. Я напряглась, прислушиваясь. Судя по звуку, он зашел в дорогой гастроном.

— Есть кто живой в этом склепе? — его голос прозвучал нарочито бодро, с издевкой.

Я не ответила. Продолжала складывать выкройки, хотя строчки плыли перед глазами.

Шаги приблизились. Дверь мастерской распахнулась без стука. Шпингалет я не закрыла — днем выходила и забыла.

Вениамин стоял на пороге, румяный с мороза, в своем кашемировом пальто (которое я чистила щеткой каждое воскресенье). В руках он держал два туго набитых пакета с логотипом элитного супермаркета.

— Все сидишь? — он окинул меня презрительным взглядом. — Глаза не испортишь в потемках?

— Свет дорогой, — отозвалась я, не поднимая головы. — Экономлю твои деньги.

Он хмыкнул. Мой сарказм отскочил от него, как горох от стены.

— Ну-ну. Партизань дальше. Долго не продержишься, желудок — не тетка.

Он прошел на кухню, шурша пакетами. Я слышала, как он выкладывает покупки на стол. Стук стеклянной бутылки (дорогое вино или коньяк?), шлепнулся вакуумный пакет с нарезкой, зашуршала фольга.

Я знала этот репертуар. Он купил деликатесы. Пармскую ветчину, выдержанный сыр, может быть, икру. То, что можно положить на язык и почувствовать себя аристократом. Но я готова была поспорить на свою швейную машинку, что он не купил ни хлеба, ни молока, ни картошки, ни туалетной бумаги. В его картине мира эти базовые вещи материализовывались в шкафах сами собой, благодаря магии феи-крестной по имени Валя.

— Валя! — крикнул он с кухни. — Иди сюда! Тут дело есть!

Я сжала ножницы так, что металл врезался в ладонь. Не пойду.

— Валя! Я кому говорю? Это важно!

В его голосе не было угрозы, скорее, предвкушение. Он хотел шоу.

Я встала. Медленно, пересиливая желание забаррикадироваться шкафом. Мне нужно было воды, графин в мастерской опустел еще в обед.

Когда я вошла на кухню, Вениамин сидел за столом, нарезая сыр с плесенью. Он даже не переоделся, только расстегнул пальто, демонстрируя, что он здесь проездом, в гостях у нерадивой обслуги.

На столе лежал его телефон. Экран светился.

— Слушай и учись, как нормальные женщины общаются с мужчинами, — он подмигнул мне и нажал на иконку громкой связи.

Гудок. Второй.

— Алло? Венечка? — женский голос заполнил кухню.

Это была София. Но не та хищница, что смотрела на меня с фото. Сейчас её голос звучал так, словно пятилетняя девочка потеряла маму в торговом центре. Тонкий, капризный, с придыханием.

— Да, моя хорошая, я тут, — Вениамин мгновенно сменил тембр. Из его голоса исчезли стальные нотки, появилось что-то вязкое, сладкое, как сгущенка. — Что случилось, Софушка? Ты плачешь?

Я прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Этот тон... Так он разговаривал со мной двадцать лет назад, когда я боялась идти к стоматологу. Теперь этот тон принадлежал другой.

— Венечка, это катастрофа! — всхлипнула трубка. — Я стою у «Плазы», ну, где мы обедали. Я вышла, а тут... тут просто океан! Огромная лужа! А я в тех замшевых лодочках, ну, бежевых, помнишь? Если я ступлю, им конец! Они же размокнут!

Вениамин самодовольно посмотрел на меня, проверяя реакцию. Смотри, мол, какая у меня женщина. Нежная. Хрупкая.

— Бедная моя девочка, — проворковал он в динамик. — Ну конечно, нельзя портить туфельки.

— Забери меня-я-я! — протянула София. — Я не могу дойти до такси, оно встало на той стороне, а тут грязь! У меня лапки, Веня! Я не умею прыгать через лужи!

«У меня лапки».

Меня передернуло. Перед глазами всплыла картина пятилетней давности. Мы делали ремонт на даче. Грузчики напились и не приехали. Вениамин схватился за спину — радикулит. И я, «сильная женщина», таскала мешки с цементом и плитку, потому что «надо успеть до дождя». Я сбила все ногти, сорвала спину, но перетащила. А он стоял на крыльце и руководил: «Валя, осторожнее, углы не отбей».

У меня не было лапок. У меня были рабочие, грубые руки, которыми можно забивать гвозди. И именно поэтому меня не жалели. Жалеют тех, у кого лапки.

— Не плачь, маленькая, — Вениамин расплылся в улыбке, отрезая кусок сыра. — Я сейчас вызову тебе «Бизнес-класс», водитель подъедет прямо к крыльцу и перенесет тебя, если надо. Жди, солнышко.

Он отключил звонок и посмотрел на меня с торжеством победителя.

— Видела? — спросил он, отправляя сыр в рот. — Вот это — женщина. Хрупкая, беззащитная. Ей хочется помогать. Ради неё хочется горы свернуть.

— Лужи, — поправила я сухо. — Ради неё хочется переплыть лужу. Не путай масштаб, Веня.

Он поперхнулся, но быстро восстановил самообладание.

— Язвишь? Ну-ну. Зависть — плохое чувство, Валя. София — цветок. А ты... ты кактус. Колючий и пыльный.

Он встал, снял пальто, небрежно бросив его на спинку стула (еще один укол — он знал, что пальто помнется, и я должна буду его отпарить).

— Ладно, лирику в сторону. Я голоден как волк. Весь день на нервах, переговоры с поставщиками. В животе урчит так, что стыдно перед коллегами было.

Он подошел к плите. Поднял крышку большой эмалированной кастрюли, в которой я обычно варила его любимый диетический суп с фрикадельками из индейки.

Звякнул металл.

— Пусто? — он обернулся, его брови поползли вверх. — Я не понял. Валя, где суп?

— В магазине, — ответила я, наливая воду в стакан. Руки дрожали, но я старалась держать лицо. — В отделе кулинарии. Там большой выбор.

Вениамин открыл холодильник. Свет лампочки осветил девственно чистые полки. Пачка майонеза, полбанки засохшего хрена и мои йогурты. Ни кастрюль, ни контейнеров, ни подготовленных с вечера полуфабрикатов.

Он захлопнул дверцу с такой силой, что звякнули магнитики.

— Ты издеваешься? — его голос стал низким, опасным. Игры в «сладкого папика» закончились. Вернулся домашний тиран. — У меня гастрит, Валя! Ты знаешь, что мне нельзя покупное! Мне нужно паровое, нежирное, свежее! У меня с утра изжога, я думал, приду домой, поем нормальной еды...

Он схватился за желудок, картинно сморщившись.

— Ай... Вот, опять режет. Ты добиваешься, чтобы меня на скорой увезли?

Это был его коронный номер. Спекуляция на здоровье. Раньше это работало безотказно. Стоило ему охнуть, как я бросала все и бежала заваривать семена льна и варить овсяный кисель.

Я посмотрела на него. На его румяное лицо, которое совсем не выглядело изможденным болезнью. На пакеты с жирной колбасой и острым сыром, которые он только что принес.

— Если у тебя гастрит, Вениамин, зачем ты купил салями? — спросил я тихо.

— Это... это на перекус! — он смутился на секунду, но тут же перешел в наступление. — Не переводи стрелки! Где мой ужин? Почему плита холодная? Ты два дня сидишь дома, ничего не делаешь!

— Я работаю, — возразила я.

— Хватит называть это работой! — рявкнул он. — Твои тряпки — это хобби! А твоя обязанность — кормить мужа! Я приношу деньги, ты обеспечиваешь быт. Мы договаривались!

— Мы договаривались, когда мы были семьей, — я поставила стакан на стол. — А теперь у тебя есть София. У неё лапки, но, может быть, она умеет держать поварешку?

Вениамин рассмеялся. Зло, лающе.

— София? Готовить? Ты в своем уме? Она творческая натура! Она создана для вдохновения, для красоты! Она не должна стоять у плиты и вонять луком! Для этого есть ты!

Вот оно. Момент истины.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие, как недоваренная каша.

Творческая натура не должна вонять луком. А я, значит, должна. Я — профессиональный модельер-конструктор, чьи платья когда-то занимали призовые места на выставках, — я рождена для запаха лука.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается холодная, кристально чистая ярость. Она выморозила страх, выморозила жалость к его гастриту.

— Значит, София — для вдохновения, — медленно произнесла я. — А я — для обслуживания.

— Наконец-то дошло! — он развел руками. — Да! Каждому свое, Валя. Кесарю — кесарево, слесарю — слесарево. Ты хозяйка, ты умеешь создать уют. Это твой талант. Вот и применяй его. Свари суп, Валя. Быстро. У меня правда болит живот.

Он сел за стол, ожидая, что я сейчас кинусь к холодильнику, достану замороженную индейку и начну творить чудеса.

Я подошла к столу. Но не к плите.

На краю стола лежал ворох рекламных буклетов, которые мы обычно выкидывали не глядя. Я порылась в них и выудила яркий флаер доставки еды.

— Держи, — я положила листовку перед ним.

Он уставился на глянцевую бумажку с изображением пиццы и роллов.

— Что это?

— Это меню твоего ужина, Веня, — сказала я спокойно, глядя ему в глаза. — Услуга «заботливая жена», которая варит паровые тефтельки в три часа ночи, отключена за неуплату уважения. Абонент находится вне зоны действия вашей совести.

— Ты... — он начал багроветь. — Ты серьезно? Ты отправишь меня есть этот фастфуд? С моим желудком? Ты хочешь моей смерти?

— Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь, — я наклонилась к нему, опираясь руками о стол. — Если у твоей «музы» лапки, то у меня — гордость. И мои руки, Вениамин, стоят дороже, чем твой гастрит. Закажи себе бульон. В ресторане. Ты же «Человек года», у тебя есть деньги.

Я выпрямилась.

— Приятного аппетита.

Я развернулась и пошла прочь из кухни. Спина горела, я ждала удара, крика, летящей тарелки.

— Ну и стерва же ты, Афанасьева! — полетело мне вслед. — Пожалеешь! Ты еще приползешь ко мне, когда деньги закончатся! Когда жрать захочешь, вспомнишь про мужа!

Я не обернулась. Я шла по коридору, чувствуя, как дрожат колени, но спина оставалась прямой, словно к позвоночнику привязали ту самую линейку, которой я когда-то чертила выкройки.

Дверь мастерской захлопнулась, отрезая меня от кухни и от его ядовитой слюны. Я с лязгом задвинула шпингалет. Маленький кусочек металла — моя единственная защита от человека, с которым я собиралась встретить старость.

Я прижалась лбом к прохладному дверному полотну и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким пульсом в висках. Адреналин схлынул, оставив после себя слабость и тошноту.

Я сделала это. Я отказалась его кормить. Я нарушила главный закон нашего брака: «Веня должен быть сыт и доволен, чего бы это ни стоило Вале».

За дверью послышался грохот отодвигаемого стула. Тяжелые шаги. Вениамин метался по кухне, как раненый медведь. Хлопали дверцы шкафов — он искал заначки. Печенье? Сушки? Ничего. Я не покупала ничего к чаю уже три дня.

— Черт бы побрал эту диету! — рявкнул он.

Потом наступила тишина. Я задержала дыхание. Неужели он сейчас начнет готовить сам? Неужели сварит себе яйцо или овсянку?

Но вместо звука зажигаемой конфорки я услышала голос. Раздраженный, требовательный.

— Алло! Доставка? Да, адрес тот же... Нет, не бульон! Какого черта бульон? Пиццу мне. Самую большую. «Мясной удар». Да, с беконом и салями. И крылья острые. И колу. Быстрее давайте, я голоден как собака!

Я сползла по двери на пол.

«Мясной удар». Острые крылья. Кола.

Вот тебе и гастрит. Вот тебе и «язва на моей совести». Его желудок чудесным образом исцелился, стоило мне отказать в паровых котлетах. Вся его болезнь была спектаклем, дешевой манипуляцией, чтобы удержать меня у плиты, пока он развлекается со своей «творческой натурой».

Я сидела на полу в темноте мастерской, обхватив колени руками, и меня трясло от злого, истерического смеха. Какая же я была дура. Двадцать пять лет я вымачивала индейку, протирала овощи через сито, считала калории, берегла его драгоценное здоровье... А ему просто нужно было обслуживание. Не забота, а сервис.

Через сорок минут в дверь квартиры позвонили.

Вениамин открыл курьеру. Щелчок замка, бубнеж, писк терминала оплаты.

А потом в мою келью просочился Запах.

Он был агрессивным, жирным, вульгарным. Запах дешевого теста, пережаренного масла, чесночного соуса и копченостей. Он заполнил собой квартиру, вытесняя запах пыли и моего отчаяния.

Вениамин ел на кухне. Он не закрыл дверь, и я слышала, как он чавкает, как шуршит картонной коробкой, как глотает газировку. Потом он включил телевизор. Громко. Какое-то юмористическое шоу, где закадровый смех звучал каждые три секунды.

Он смеялся вместе с телевизором. Громко, нарочито.

— Ха! Вот это дали! — комментировал он в пустоту, зная, что я слышу. — Вот это жизнь! Пицца, телик, и никто не пилит над ухом про холестерин! Красота!

Он вел психологическую войну. Он показывал мне: «Смотри, Валя. Мне без тебя хорошо. Я сыт, мне весело. Ты не нужна. Твой бойкот — пшик».

Я встала с пола. Меня мутило от запаха жирной пиццы, но еще больше мутило от жалости к себе. Хватит сидеть в углу, как побитая собака.

Я подошла к рабочему столу. Включила парогенератор. Вода в резервуаре забурлила, нагреваясь.

Я достала из шкафа отрез темно-синего шелка. Тот самый, который берегла для особого случая. Я хотела сшить из него платье на наш серебряный юбилей, который должен был быть через месяц. Юбилея не будет. Но ткань осталась.

Я расстелила шелк на гладильной доске. Холодный, скользкий, благородный материал. Он успокаивал руки.

Парогенератор фыркнул, выпуская облако горячего пара. Пш-ш-ш. Белое облако окутало меня, создавая защитный барьер. Запах горячей влаги и чистоты перебил вонь салями.

Я провела утюгом по ткани. Идеально ровная полоса. Хаос превращался в порядок.

За стеной Вениамин рыгнул и снова загоготал над шуткой из телевизора.

Ешь, Веня. Ешь свою пиццу, заливай в себя колу, набивай желудок, который ты так берег чужими руками. Наслаждайся своей свободой от «духоты» и заботы.

Я нажала кнопку подачи пара.

Ты думаешь, что у Софии лапки только для того, чтобы их целовать? Скоро ты узнаешь, что эти лапки не умеют держать ни утюг, ни поварешку, ни твою голову, когда тебя скрутит настоящий приступ, а не тот, который ты разыгрывал передо мной.

Я провела ладонью по горячему шелку. Мои руки были грубыми, исколотыми, с короткими ногтями без маникюра. Не то что у его музы. Но именно эти руки создавали его фасад.

И именно эти руки теперь его разрушат.

Я выключила утюг, аккуратно сложила ткань и посмотрела на дверь. Завтра будет новый день. И завтра ему понадобится чистая рубашка и целые брюки для похода в администрацию.

Я улыбнулась в темноте. Злой, нехорошей улыбкой.

Жди утра, Веня. Твой «мясной удар» — это только начало.

Глава 6 (Веня)

от лица Вени

Пробуждение было отвратительным. Оно началось не с солнечного луча и не с пения птиц, а с пожара. Пожар полыхал у меня в пищеводе, поднимаясь едкой, кислой волной к самому горлу.

Я резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Изжога. Будь она неладна, эта проклятая изжога. Вчерашний «Мясной удар» наносил ответный удар сегодня утром, и бил он ниже пояса — по моему самочувствию в самый ответственный день месяца.