- -
- 100%
- +
Будильник на тумбочке надрывался противным электронным писком. 06:45.
Я хлопнул ладонью по кнопке, затыкая этот мерзкий звук, и простонал, потирая виски. Голова гудела, словно я вчера выпил не банку колы, а бутылку дешевого портвейна. Во рту был вкус медной проволоки.
— Валя... — хрипло позвал я по старой привычке. — Воды...
Тишина.
Ах да. Война. Блокада Ленинграда в масштабах одной отдельно взятой трешки.
Я спустил ноги на пол, чувствуя, как холодный ламинат обжигает ступни. Обычно здесь лежали тапочки — носками к кровати, чтобы я мог сразу нырнуть в тепло. Сегодня тапочки валялись где-то под креслом, куда я их вчера отшвырнул.
Пришлось вставать и идти босиком.
В зеркале ванной комнаты меня ждало зрелище, достойное фильма ужасов. Из амальгамы на меня смотрел не «Человек года», не региональный директор и даже не «Серебряный лис», как называла меня София в минуты нежности. На меня смотрел китайский пчеловод.
Лицо отекло. Под глазами залегли тяжелые, налитые водой мешки — спасибо соли и специям в дешевой салями. Кожа приобрела какой-то землистый, серый оттенок, а нос лоснился от жира.
— Черт... — выдохнул я, ощупывая одутловатую щеку. — Ну спасибо тебе, женушка. Удружила.
Злость на Валю вспыхнула мгновенно, как спичка. Это ведь ее вина. Исключительно ее. Если бы она вчера не устроила этот цирк с «лапками» и приготовила мне нормальные паровые котлеты из индейки, я бы сейчас выглядел как огурчик. Мой организм — это тонко настроенный инструмент, он не переваривает мусор. А она заставила меня жрать этот мусор. Отравила меня назло.
Я схватил тюбик с зубной пастой. Нажал. Тюбик издал неприличный звук и выплюнул жалкую, полупрозрачную каплю. Пусто.
Я скрутил его в узел, пытаясь выдавить хоть что-то, но паста кончилась.
— Да вы издеваетесь! — рявкнул я своему отражению.
Валя всегда следила за запасами. В шкафчике всегда лежал новый тюбик «Marvis», стоило старому подойти к концу. А теперь? Мне что, чистить зубы мылом? Или воздухом?
Я швырнул пустой тюбик в раковину. Ярость закипала, бурлила вместе с желудочным соком. Это уже не просто бойкот. Это саботаж. Она намеренно разрушает мою жизнь, выбивает почву из-под ног перед важной встречей. Она знает, что сегодня я еду в администрацию. Знает, что там будут люди из мэрии. И она хочет, чтобы я пришел туда с гнилыми зубами и опухшей рожей?
Кое-как почистив зубы остатками пасты, которую пришлось выковыривать из горлышка зубочисткой, я умылся ледяной водой. Отек спал совсем немного, но глаза все равно напоминали щелочки.
Полотенце на сушилке оказалось влажным и затхлым. Она не включила подогрев. Мелочная, гадкая месть.
Вытираясь мокрой махрой, я дал себе слово: сегодня же вечером я поставлю вопрос ребром. Хватит игр в демократию. Либо она возвращается к своим обязанностям, либо я действительно перекрываю ей кислород. Посмотрим, как она запоет, когда я отключу интернет и заберу ключи от дачи.
Я вышел из ванной, чувствуя себя разбитым корытом. Но времени на жалость к себе не было. Часы тикали.
07:15.
У меня было сорок пять минут на то, чтобы превратить это помятое нечто в успешного мужчину. И дело было не только в администрации.
Перед работой я должен был заехать за Софией. Мы договорились позавтракать в «Круассан &Кофе» — модном местечке, где собирается вся золотая молодежь и бизнес-элита города. София обожала это место. Она сказала: «Венечка, я хочу выпить кофе с моим победителем. Пусть все видят, какой ты у меня шикарный».
Шикарный.
Я посмотрел на свой живот, который предательски выпирал над резинкой трусов. Да уж.
Я открыл гардеробную. Это было царство Вали — она развешивала всё по цветам, сезонам и назначению. Но сейчас здесь царил хаос, созданный мной за последние два дня.
Белая рубашка с пятном от тональника валялась в корзине (я проверил — пятно не исчезло, Валя его не трогала). Розовая, которую я надевал позавчера, висела на спинке стула, мятая и несвежая.
Я начал перебирать вешалки.
— Так, голубая... — я достал сорочку небесного оттенка. Она освежала лицо и подчеркивала седину.
Я надел её. Ткань холодило кожу. Застегнул пуговицы. Вроде бы ничего, но... Рукав. На локте была предательская складка. Не критичная, но заметная, если приглядеться. Валя всегда отпаривала рукава так, что ими можно было резать бумагу.
— Ладно, под пиджаком не видно, — пробормотал я, успокаивая себя.
Теперь брюки.
Это был самый важный элемент. Джинсы не подходили — слишком неформально для мэрии. Старые черные брюки лоснились на коленях.
Нужны были они. Мои любимые. Серые, из итальянской шерсти Super 150s. Легкие, дышащие, с идеальной посадкой. Валя сшила их мне на заказ полгода назад, но ткань я выбирал сам (ну, платил я, а выбирала она, но утверждал-то я!). Эти брюки творили чудеса: они утягивали живот, удлиняли ноги и делали задницу подтянутой, как у сорокалетнего.
Я снял их с вешалки. Ткань струилась в руках, прохладная и благородная. Вот это уровень. В таких брюках не стыдно сесть в кресло напротив вице-мэра. В таких брюках не стыдно войти в кофейню под руку с молодой красавицей.
Я влез в штанины. Пришлось сделать глубокий вдох и втянуть живот, чтобы застегнуть пуговицу. «Мясной удар» все еще занимал слишком много места внутри меня.
Ремень. Щелчок пряжки.
Я подошел к большому ростовому зеркалу в спальне. Повернулся боком.
Неплохо. Живот втянулся, осанка выпрямилась. Пиджак скроет огрехи фигуры, а брюки... Брюки сидят как влитые. Стрелки острые, длина идеальная — ровно до середины каблука, ни миллиметром выше, ни миллиметром ниже.
Я одернул штанину, стряхивая несуществующую пылинку.
И замер.
Мой взгляд зацепился за что-то неправильное на правом бедре, чуть ниже кармана.
Маленькая белая точка.
Я наклонился, щурясь. Сердце пропустило удар.
Это была не пылинка. Это была зацепка.
Видимо, вчера, когда я вылезал из такси с пакетами, я задел бедром о какой-то острый край двери или гвоздик в обивке. Или, может быть, это случилось, когда я ерзал на стуле, поедая пиццу. Неважно как. Важно — что.
Из гладкого, серого полотна дорогой шерсти торчала крохотная петля вытянутой нити. И от этой петли вверх и вниз, сантиметра на полтора, пошла тонкая, едва заметная, но безнадежная «стрелка» деформации ткани.
На темном фоне это выглядело как шрам. Как бельмо на глазу.
— Нет... — простонал я. — Только не это.
Я попытался аккуратно подцепить нитку ногтем, чтобы заправить ее обратно. Глупость. Ткань натянулась, и «стрелка» поползла дальше, превращаясь в отчетливую полосу.
Паника накрыла меня ледяной волной.
Я не могу в этом пойти. Это видно. В администрации свет яркий, там лампы дневного света, они высвечивают всё. Если я сяду, ткань натянется, и дырка станет огромной. На меня будут смотреть как на оборванца.
А София? Она же эстетка. Она заметит сразу. «Венечка, у тебя штанишки порвались?». Позор. Унижение. Я должен быть Королем, а Короли не ходят в рванине.
Я метнулся к шкафу. Что еще?
Синие брюки? Малы. Я не влезу в них с этим животом.
Джинсы? Исключено.
Костюм в полоску? Он зимний, слишком плотный, я в нем сварюсь, да и выглядит он старомодно.
Вариантов не было. Только эти серые. Итальянские. Идеальные. Испорченные.
Я посмотрел на часы. 07:35.
Двадцать пять минут до выхода. Такси уже, наверное, назначено. София уже красит губы.
Что делать?
В голове, затуманенной паникой и похмельем, билась только одна мысль.
Валя.
Она мастер. Она волшебница. Я видел сотни раз, как она убирала такие зацепки за две минуты. У нее есть какой-то специальный крючок, пар, какая-то магия. Она делает «вжик» — и ткань снова как новая. Ни следа.
Да, мы в ссоре. Да, у нас бойкот. Но это — форс-мажор! Это ЧП государственного масштаба! Речь идет о моей репутации, о моем лице! Она же моя жена, черт возьми. Она носит мою фамилию. Позор мужа — это ее позор.
Она не откажет. Она не посмеет отказать. Она же понимает, что я не могу пойти к вице-мэру с дыркой на заднице (ну, почти на заднице). Она поворчит, набьет цену, но сделает. Профессиональная гордость не позволит ей выпустить меня из дома в таком виде.
Я судорожно расстегнул ремень. Втянул живот, стягивая брюки. Пуговица отлетела бы, если бы я не был так быстр, но сейчас мне было плевать на пуговицы.
Я остался в трусах-боксерах и голубой рубашке. Вид был нелепый — волосатые ноги, носки, натянутые до щиколоток, и крахмальный воротничок. Но зеркала меня сейчас не интересовали.
Я схватил брюки в охапку. Ткань была теплой от моего тела.
Бежать.
Я выскочил в коридор. Топот моих босых ног разнесся по квартире гулким эхо.
Дверь мастерской была закрыта. Как всегда. Этот чертов шпингалет.
Я дернул ручку. Заперто.
— Валя! — заорал я, колотя кулаком в белое полотно двери. — Валя, открой! Срочно!
За дверью послышался шорох. Потом тишина. Она не спешила. Она издевалась.
— Валя! Ты слышишь?! Это вопрос жизни и смерти! Открывай, я дверь выломаю!
Щелчок. Медленный, издевательский скрежет металла.
Дверь приоткрылась.
На пороге стояла Валентина.
Она была уже полностью одета. На ней были строгие черные брюки (широкие, модные, я таких раньше не видел) и белая блузка. Волосы, обычно стянутые в пучок, были распущены и лежали аккуратным каре. На лице — легкий макияж. Она выглядела свежей, собранной и какой-то... чужой.
В руках она держала чашку с кофе. Аромат свежесваренной арабики ударил мне в нос, вызывая новый приступ слюноотделения и злости. Значит, себе она кофе сварила? В своей капсульной кофемашине, которую прятала в мастерской?
Она окинула меня взглядом. Спокойным, холодным взглядом, в котором не было ни капли сочувствия к моему полуголому виду.
— Доброе утро, Вениамин. Пожар? Или снова голод?
— Зацепка! — выдохнул я, не тратя времени на прелюдии. Я сунул ей брюки прямо под нос, едва не окунув штанину в ее кофе. — Смотри! Вот здесь! На бедре!
Она даже не моргнула. Сделала глоток кофе, глядя на меня поверх кружки.
— И что?
— Как что?! — я задохнулся от возмущения. — Ты не видишь? Это итальянская шерсть! Твоя работа! Тут нитка поползла! Я не могу так идти! Это видно!
— Видно, — согласилась она равнодушно. — Неприятность.
— Валя! Хватит паясничать! — я переступал с ноги на ногу, чувствуя, как уходит драгоценное время. — Убери это! Срочно! У тебя есть этот твой... крючок. И пар. Сделай «вжик», и всё. Делов на две минуты!
Я попытался всучить ей брюки в руки, но она отступила на шаг назад, вглубь мастерской, и мои штаны повисли в воздухе.
— Я занята, Вениамин. Я пью кофе.
— Занята?! — я чувствовал, как лицо наливается кровью. Сосуды на шее пульсировали. — Ты издеваешься? Я опаздываю! У меня встреча в восемь тридцать! Я не могу пойти в джинсах!
— Надень другой костюм.
— Какой другой?! Синий мне мал, черный зимний! Мне нужны эти! Они... они статусные!
Валя поставила чашку на край своего рабочего стола. Медленно. Аккуратно.
— Статусные, — повторила она с странной интонацией. — А твой статус, Веня, держится на одной ниточке? Как символично.
— Не философствуй! — взревел я. — Просто сделай свою работу! Ты портниха или кто? Я муж твой, в конце концов! У меня сегодня важный день!
Она молчала. Просто смотрела на меня.
Я понял, что нужно менять тактику. Давить на жалость? Нет времени. Давить на правду.
— Слушай, Валя. Я опаздываю не просто так. Я еду... я еду на завтрак. С Софией. Перед работой. В «Круассан».
Я увидел, как дернулся уголок ее глаза. Ага, задело.
— Я не могу, слышишь, не могу прийти к ней как оборванец! Она девочка из высшего общества, она ценит стиль! Если она увидит дырку, я сгорю со стыда! Ты же женщина, ты должна понимать! Ты же сама говорила, что я — лицо компании!
Я говорил быстро, сбивчиво, вываливая на нее все свои страхи. Я был уверен, что аргумент про Софию сработает. Валя поймет серьезность ситуации. Поймет, что я не могу упасть в грязь лицом перед соперницей. Женская солидарность? Нет, скорее, желание сохранить фасад семьи.
— Значит, к Софии, — тихо произнесла она.
— Да! К Софии! — крикнул я, теряя терпение. — Мы завтракаем, а потом едем в мэрию! Мне нужно выглядеть идеально! Валя, ну пожалуйста! Я заплачу! Сколько там это стоит? Пятьсот рублей? Тысячу? Я дам тебе денег вечером! Просто убери эту чертову зацепку!
Я снова шагнул к ней, протягивая серый ком ткани.
— У тебя пять минут! — рявкнул я, видя, что она стоит неподвижно. — Я пошел бриться. Чтобы когда я вернусь, брюки были как новые! Ты меня слышала?
Я швырнул брюки.
Я не передал их ей в руки. Я именно швырнул их. От нервов, от спешки, от бессилия.
Ткань пролетела разделявшее нас расстояние и упала ей на грудь. Она не поймала. Брюки соскользнули по ее белой блузке и мягкой кучей осели у ее ног. Прямо на пол.
— Пять минут, Валя! — повторил я уже из коридора, разворачиваясь. — И отпарь стрелки, они помялись, пока я их снимал!
Я побежал в ванную, на ходу хватая бритву. Сердце колотилось. Успею. Она сделает. Никуда не денется. Она же видела мои глаза. Она знает, что я в ярости. А когда я в ярости, со мной лучше не спорить.
К тому же, это её профессиональная гордость. Это её брюки. Она не позволит своему изделию выглядеть убого.
Я намылил лицо остатками пены. Руки дрожали. В зеркале отражался перекошенный от страха и злости мужик в трусах.
«Ничего, — думал я, водя бритвой по щеке. — Сейчас приведу себя в порядок, надену исправленные брюки, и я снова Король. София будет в восторге. А Валя... Валя поворчит и успокоится. Главное — результат».
Я не слышал, что происходило в мастерской. Шум воды в кране заглушал всё. Я не слышал ни звука швейной машинки, ни шипения пара.
Но я был уверен: работа кипит. Потому что иначе и быть не могло. Я приказал. А приказы Афанасьева не обсуждаются. Особенно теми, кто живет за его счет.
Глава 7
Шум воды за стеной ванной комнаты напоминал водопад. Вениамин любил включать напор на полную мощность, словно надеялся, что сильная струя смоет не только мыльную пену, но и время, которого у него катастрофически не хватало.
Я стояла посреди мастерской и смотрела вниз.
У моих ног, на полу, где еще вчера лежали обрезки ниток и пыль, теперь покоилась его гордость. Серые брюки из итальянской шерсти Super 150s. Ткань, метр которой стоил как половина моей месячной продуктовой корзины, лежала бесформенной, жалкой кучей.
Он швырнул их.
Он не положил их на стол. Не передал мне в руки, глядя в глаза с мольбой. Он просто швырнул их в меня, как швыряют грязную тряпку в лицо уборщице, которая плохо вымыла пол. Брюки соскользнули по моей блузке и упали, но он даже не обернулся. Он побежал бриться, уверенный, что я, как верная собака, подберу, отряхну и сделаю «как было».
В его картине мира это было естественно. Я — функция. Я — сервис. Если у тостера заедает рычаг, по нему можно стукнуть. Если у жены есть гордость, об нее можно вытереть ноги, а потом потребовать, чтобы она эти ноги обула в чистые ботинки.
Я медленно наклонилась.
Пальцы коснулись прохладной, шелковистой шерсти. Ткань была великолепной. Я помнила день, когда мы её покупали. Это было два года назад, мы были в отпуске. Вениамин тогда ныл, что дорого, но я настояла. Я знала, что этот оттенок «графит с искрой» сделает его моложе на десять лет. Я знала, что эта фактура скроет начинающуюся дряблость бедер.
Я создавала его образ по кирпичику. Я была архитектором его фасада. И вот теперь этот фасад валялся у моих ног.
Я подняла брюки. Они были теплыми. Тепло его тела все еще жило в волокнах шерсти, и от этого мне стало физически неприятно. Словно я коснулась чужой, грязной кожи.
Я подошла к рабочему столу. Движения были механическими, плавными, отточенными годами практики.
Включила верхний свет. Яркая лампа залила столешницу белым, хирургическим сиянием.
Я разложила брюки. Расправила стрелки, которые он, конечно же, замял в спешке. Провела ладонью по штанине.
Вот она. Зацепка.
На правом бедре, чуть ниже линии кармана. Крошечная белая петелька вытянутой нити. Вокруг неё ткань чуть собралась гармошкой, нарушая идеальную гладкость полотна.
Для обычного человека это катастрофа. Для мастера — ерунда.
Мой взгляд скользнул к игольнице. Там, среди булавок, торчал специальный крючок для поднятия петель. Тончайший, с микроскопической бородкой.
Алгоритм действий пронесся в голове за долю секунды. Ввести крючок с изнанки. Подцепить петлю. Вытянуть наизнанку. Аккуратно расправить нити иголкой. Пшикнуть паром. Прижать деревянным утюжком, чтобы зафиксировать волокна.
Две минуты. Максимум три, если руки дрожат.
И всё. Следа не останется. Брюки будут новыми. Вениамин выйдет из ванной, наденет их, посмотрит в зеркало и самодовольно хмыкнет: «Ну вот, можешь же, когда хочешь».
А потом...
Потом он наденет голубую рубашку, сбрызнет шею тем самым парфюмом, который я ему дарила, сядет в такси и поедет в «Круассан &Кофе».
К ней.
К Софии.
Я представила эту картину так ярко, словно смотрела кино на большом экране.
Вот он входит в кофейню. Подтянутый (благодаря моему крою), элегантный (благодаря моему вкусу), ухоженный (благодаря моему труду). София сидит за столиком у окна, пьет латте на миндальном молоке. Она видит его и расплывается в улыбке.
— О, мой Король! Ты выглядишь потрясающе! Эти брюки так тебе идут!
И она, возможно, положит свою руку с красным маникюром ему на колено. На то самое место, где сейчас была зацепка. Она будет гладить эту дорогую шерсть, которую я выбирала, кроила, утюжила. Она будет присваивать себе результат моего мастерства.
А я?
Я останусь здесь. В этой пыльной мастерской, с чувством выполненного долга и оплеванной душой. Я буду ждать вечера, гадая, вернется он сытым и довольным или снова потребует обслуживания.
Если я сейчас уберу эту зацепку, я стану соучастницей. Я своими руками подготовлю мужа к свиданию с любовницей. Я стану той самой «терпилой», о которой пишут в женских романах, над которыми я раньше смеялась.
«Ну же, Валя, — шепнул голос разума, похожий на голос моей покойной мамы. — Смирись. Худой мир лучше доброй ссоры. Он же муж. Он кормилец. Ну, оступился мужик. Помоги ему, он оценит. Не сейчас, так потом».
Оценит?
Я вспомнила, как он швырнул брюки. «У тебя пять минут!».
Я вспомнила его слова: «Трахать секретарш — это KPI».
Я вспомнила «мясной удар» и его смех под телевизор.
Нет, мама. Он не оценит. Он решит, что сломал меня. Что я проглотила. Что об меня можно вытирать ноги и дальше, потому что «куда она денется».
Я смотрела на зацепку. Она казалась мне маленькой язвой на теле нашей жизни. Гнойником, который нужно вскрыть.
Я не буду это чинить.
Но и просто оставить как есть я не могла. Если я верну ему брюки с дыркой, он наденет другие. Он выкрутится. Он найдет старые джинсы, наплетет Софии про «неформальный стиль», и все сойдет ему с рук.
Мне нужно было нечто большее. Мне нужно было поставить точку. Жирную, необратимую точку.
Моя рука потянулась к инструментам.
Сначала пальцы дрогнули в сторону крючка. Привычка быть «хорошей девочкой» умирала тяжело, в конвульсиях.
Но потом взгляд упал на них.
Мои закройные ножницы.
Тяжелые, цельнометаллические, немецкие. Профессиональный инструмент, который стоил как крыло самолета. Я купила их десять лет назад с первой крупной премии. Они были продолжением моей руки. Острые, как бритва. Беспощадные.
Я взяла их.
Холодная сталь колец обожгла пальцы. Тяжесть инструмента была приятной, отрезвляющей. Она давала ощущение силы. Власть над материей.
Я посмотрела на брюки.
Вениамин хотел, чтобы я решила проблему с его внешним видом? Хорошо. Я решу.
Я провела лезвиями по воздуху.
Чик-чик.
Звук был хищным, сухим.
За стеной стихла вода. Теперь он, наверное, вытирался, напевая себе под нос, предвкушая круассаны и восхищение молодой любовницы. Он был уверен, что в мастерской кипит работа по спасению его репутации.
Работа кипела.
Я взяла левую штанину. Расправила её на столе.
«Семь раз отмерь, один раз отрежь», — гласит пословица.
Я не стала отмерять. Я знала пропорции этого изделия наизусть.
Я раскрыла ножницы. Лезвия сверкнули под лампой, как гильотина.
Я завела нижнее лезвие под ткань, примерно на ладонь выше колена. Там, где начиналась линия стрелки, придающая ноге стройность.
Сердце на секунду замерло. Это была не просто ткань. Это были двадцать пять тысяч рублей. Это были часы моего труда. Это был символ статуса.
«К черту статус», — подумала я.
И сомкнула пальцы.
Хруст.
Звук разрезаемой плотной шерсти был похож на хруст ломающихся костей. Ножницы шли легко, масло масляное. Я резала ровно, уверенно, не дрогнув ни на миллиметр.
Стрелка. Боковой шов. Шаговый шов.
Отрезанная нижняя часть штанины безвольно упала на стол.
Теперь правая. Та самая, с зацепкой.
Зацепка была высоко, на бедре. Если я отрежу по ней, получатся трусы. Нет, это слишком пошло. Я хотела сделать его смешным, а не голым.
Я выровняла вторую штанину по первой.
Вжик. Хруст.
Ножницы пели свою песню. Песню освобождения. С каждым сантиметром разреза я чувствовала, как с моих плеч падает тяжеленная плита, которую я тащила годами.
Второй кусок ткани отделился от основного изделия.
Я положила ножницы на стол.
Передо мной лежало... нечто.
Это были уже не элегантные классические брюки. И это не были модные шорты-бермуды. Это был уродец. Франкенштейн портновского искусства. Широкие, с классическими защипами на талии, с отутюженными стрелками, но обрубленные грубо, с сырым, незаделанным краем, из которого уже начали сыпаться нитки.
Длина была идеальной для клоуна — чуть выше колена, открывающая самые невыгодные, бледные и волосатые части ног Вениамина.
Зацепка на бедре осталась. Она красовалась там же, где и была, но теперь она казалась такой незначительной мелочью на фоне общей катастрофы.
Я посмотрела на дело своих рук.
Внутри не было ни сожаления, ни страха. Было странное, звенящее спокойствие. И пустота. Чистая, стерильная пустота, готовая для чего-то нового.
— Готово, — сказала я вслух.
Я смахнула обрезки штанин на пол, туда, где недавно валялись сами брюки. Пусть лежат. Как улики. Как останки прошлой жизни.
Я взяла вешалку. Аккуратно, по всем правилам, зацепила за пояс то, что осталось от изделия.
В коридоре послышались шаги. Шлеп-шлеп босых ног по ламинату.
— Валя! — голос Вениамина звучал бодро, требовательно. — Ну где ты там? Я уже оделся! Время!
Он не ждал подвоха. Он был настолько уверен в своей власти надо мной, что даже не допускал мысли о бунте.
Я сняла вешалку с кронштейна. Выключила лампу. Мастерская погрузилась в полумрак, оставив меня наедине с моей местью.
Я вышла в коридор.
Вениамин стоял у двери ванной. Он был уже в той самой голубой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и в трусах-боксерах с веселеньким узором. Лицо его сияло свежестью — он действительно побрился, нанес лосьон (запах ментола ударил мне в нос) и даже, кажется, припудрил нос, чтобы скрыть красноту.
Он был готов сиять. Ему не хватало только нижней части гардероба.
Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке.
— Ну слава богу! Вышла! — воскликнул он, протягивая руки. — Я уж думал, ты там уснула. Давай сюда, скорее! Такси будет через семь минут, мне еще обуться надо.
Он смотрел на вешалку в моих руках. Но из-за того, что я держала её высоко, на уровне груди, а нижняя часть "изделия" была короткой, он не сразу понял, что не так. Он видел пояс, видел знакомую серую ткань.
— Ну что, убрала зацепку? — тараторил он, делая шаг ко мне. — Я знал, что ты умница. Поворчишь, но сделаешь. Ты же профи. Вечером с меня шоколадка... или что ты там любишь.
Я остановилась в метре от него.
— Держи, Веня, — сказала я. Мой голос звучал ровно, как гул швейной машинки на холостом ходу. — Твой заказ готов.
Я протянула руку, передавая ему вешалку.
Он схватил её жадно, рывком.
— Отлично! Сейчас мы...
Он поднес брюки к себе, собираясь снять их с зажимов и надеть. И тут его взгляд скользнул вниз.
Вниз по идеальной стрелке.
Вниз по гладкой шерсти.
Вниз... в пустоту.
Там, где должна была быть штанина, прикрывающая голень и ложащаяся мягкой складкой на ботинок, был воздух. Грубый, мохнатый срез, из которого торчали белые нити основы, болтался в районе его коленей.
Вениамин замер.