Прекрасная пора, очей очарованье...

— Нам дали возможность наслаждаться жизнью. Её гармонией вокруг. Просто наслаждаться — как посетители музея. Мы же стремимся выстраивать цивилизацию как в пузе кита, генерируя бред своей первородной гордыни как метеоризм, который слышен в мультивселенных.

Эйфно! Это мнение моего предка. Он считает, что раньше — при всех багах истории — мы были лучше. Вспоминает свою молодость, противопоставляя её моему восприятию жизни — моей молодости. «На самом деле, вы более ущербны, чем были мы. Хотя это звенья одной цепи. И всё началось ещё тогда. А сейчас мы в середине эволюционного распада». Он смотрит на модерн как на эволюционный процесс. Даже войны в его трактовке — эволюция. Часть эволюции. Ничего революционного в них нет. Когда ломается льдина — это свидетельство того, что она обросла хрупкостью, монолитность подточена временем: наросший молодой лёд утяжеляет основание, и оно лопается. В молодости — сила эволюции. А молодёжь не хочет жить по-старому, она ищет новые формы, чтобы захватывало дух и рождало эмоции. Яркие вайбы — требование молодости. Главное — чтобы воплощение социального кайфа не требовало много энергии. В этом и кроется подвох. Верусы-ювенсы торопятся прожить молодость вовсю. Потому что знают, что постареют. Синтетика же не гниёт. «Не гниёт синтетика» (ха-ха… ё~^#&: ∞%+-*=-10^(10^(10^(10))) алгол!).

Инстинктами верусов, как прежде всеми, ныне всё так же управляют возомнившие себя сильными мира сего, их сайбердикаты. Им так же кажется, что они над всеми. Они перекраивают общественное сознание в угоду своим интересам, опасаясь, что сила верусной молодости, склонная к анархии, разрушит сложенный ими мир, как молодой лёд обрушает массивную льдину. Но они снова заигрываются. Как и тогда. Манипуляция с общественными инстинктами рождает химеру — такую трансформацию идей и форм, спрогнозировать которую невозможно. В своё время желание снизить популяцию человечества, облучение идеологией умов молодых привело к мутации общественного сознания. С одной стороны, игры в глобальную подмену морали привели к извращениям. С другой, игры в национализм породили ненависть и привычку к перманентной войне. Это как сход лавин. Всё взаимосвязано. Но это лишь следствие. Причина в том, что волкам не суждено жить с ягнятами…

{Дедуля всегда скатывается к таким не сразу понятным шарадам и обобщениям. После наших коннектов даже Энциклопеди не всегда выдаёт ответы.

Так он и живёт — в грейсхопперстве.

Только вот зачем мне об этом важно знать в модерне? …exec}

<...>

Прадед (или прапрадед: уже, честно говоря, и не знаю) пережил две транснациональные войны. О которых нам мало что известно в подробностях — кроме того, что они разрушили прежний мир. Вспоминая молодость, дедуля не стесняется слов (вертами он общается только в случаях, когда того требует сеттинг — когда его уже не понимают, особенно роверы и файдс-боты). Он так и говорит: мы виноваты во всём сами. Но ничего не могли с собой поделать — нами управляли искусно. Наши деды и отцы были ещё горячи, как парящие ключи у вулкана, пытались брать от природы по максимуму. И в ресурсах земных, и в страстях человеческих. Мужчины были мужчинами, а женщины — женщинами. Всё остальное — вариегатное — оставалось в теневых нишах и не влияло на общую мораль. Противоположности притягивались, страсть рождала взрыв сексуального влечения во всех смыслах — и в гендере, и в культуре. Были нравственные одежды, но они не мешали молодым сходиться, смотреть откровенно в глаза, влюбляться, целоваться где ни вздумается и тактилить в интиме в уединённом месте. Как заповедано природой в мотивации к заповеданному “плодитесь и размножайтесь”. Но, видно, настал предел. И нам объявили о временах охлаждения, о рефакторинге. Так и заявили: не плодитесь и не размножайтесь — сделаем мир просторнее и чище! Если отбросить всю мишуру идей, в этом суть того, что произошло. Всё остальное — In momento temporis augue5, мейнстрим. Тренды — двигатель модерна, катализатор брожения молодой крови. Сначала придумали контрацепцию, позже насадили заразных болезней, внедрили в сознание модные тенденции о гендерном разнообразии, инклюзивности, асексуальности и даже агамии. Виры и фемины выворачивали натуру наизнанку. А иные мнили себя животными и деревьями, диджи-фриками и ещё чёрт знает кем или чем. Такие вот косплеи и бьютисы. И вроде бы несерьёзно, и вдруг — полная реальность, полная смена форграунда! Потом отменили Бога — как выключили прежний свет и включили новый. Как ни в чём не бывало: просто объявили, что Бога нет, или что Бог иной. Что-то в этом роде. В моменте это породило сопротивление и ропот у того большинства, кто привык жить прежней моралью — в легаси понятий о добре и зле. И тогда они — те, кто переформатировал мир, — прибегли к крайним мерам: снова заварили войны.

— Так что война, если играть в эти понятия с высоты цивилизационного конструктинга, — это такой же инструмент эволюции. Эталонное средство для освежения народов и рас, для осмысления путей развития. Точка невозврата. Кастом новых поколений. Генерация интеллектов хард ресет, которые не хотят помнить, что сделано не ими. После войн вычерчиваются новые границы человеческого общежития, после них прекрасно насаждается выгодная социальная инженерия. Ей мало кто противостоит, потому что драйверов сопротивления уже нет: в войнах погибают самые благородные, мужественные и бескомпромиссные. А остальные — напуганы и безропотны. Они устали и хотят мира. С такими можно делать всё, что заблагорассудиться! Без оглядки на всякую там мораль.

А ещё: ведь именно та первая транснациональная война помогла нам всем сохраниться. Это тоже эволюционный нюанс. Воюя, мы бомбили вражеские омниминды и гиперскейлеры, тем самым во многом притормозив безрассудное развитие автономной нейроморфии, от которой тогда в конкуренции и в погоне за выгодой разрабатывать защиту считалось «conceptio imbecilli»6 — человеческие амбиции, взаимные недоверие и ненависть застилали всё прочее… Doli et insipientes!7

Дедулю уносит парусом памяти. Корабль без руля. Он точно разговаривает с самим собой. Несколько раз подключившись к его откровениям, я уже не спорю — только рефлексирую на сублимы. Хотя вряд ли этот факт меня оправдывает перед ретаксессными сканерами.

Он как чревовещатель. Сам в пузе кита — кита своего прошлого. Думаю, в его персональном файдс-боте уже отключена функция записи. Ха-ха! Баттхёрт для него как воздух. Наверное, с дедами так во все времена. Ну, прожил жизнь — довольствуйся тем, что вокруг. Всё равно ничего не изменишь! Тем более в общении со мной… особенно на фоне того, с чего началось наше общение… Чем, к примеру, он может помочь мне в моём притяжении к Ра? А для меня сегодня, как кажется, это самое главное! Пусть мир катится во все эксидромные мраки, со всей своей историей и моралью — мне сейчас важно только одно: чтобы она приняла мой коннект!

Я пришёл к нему с этим сквишем. Он же мне — первым вопросом: а чего ты хочешь от неё?

И вправду, а чего я хочу от Раисы? Чтобы её внимание вне контекста в большей степени принадлежало мне? Чтобы она слышала, слушала и внимала мне? Чтобы только я наслаждался её ромашковым образом в сокровенной близости, нашёптывая её слух всякими романтическими глупостями? Нет, конечно, так было бы эйфно! Даже воображая, чувствуешь мурашки по коже… Я и она в уединенных уголках кампуса, которые сокрыты от панорамных транспарентных стен и окон… о них даже не знают магистры и классные дамы, они вне ока блуждающих сенсоров… я и она, смотрящие друг в друга… горячее карамельное дыхание, томно промаргивающиеся, как крылья увязшей в меду бабочки, ресницы… её веснушки так близко, словно нас осыпало конфетти… и только тебе доступна честь расстёгивать эйристринги её блеза и прикасаться к естественному и настоящему, из чего состоит Ра…

{Какой же скрипт не по лиспам — этот их алгол! …exec}

Аффектами дедуля троллит. Беззлобно, как пронепоса. Он любит вспоминать свои юношеские годы с их тактильной свободой — вспоминать во всех подробностях. Совершенно не оглядываясь на бэкграунд.

И этим отбрасывает флуд на меня. На всех нас. Которых зачем-то презирает. Как будто мы в чём-то виноваты.

— Посмотрите на себя, — смеётся он, — вы в своём капсульном мире, во всём этом аэрошэттлинге, по отношению к жизни ничтожны даже в параметрах — ни роста, ни габаритов. Среднестатистические полтора метра, обувь не больше нашего тридцать пятого размера… Посему и плодят вас инвитральным кастомом, потому что ваши отростки ни к чему больше не годны… Поколение высохших достоинств!

{Ахах! Это точно не моё.

Так генерирует его верты в слова vibe coding в комьюнити …exec}

<...>

Наверное, я родился слишком поздно — сегодня многое даже непредставимо. Из того, о чём транслирует дедуля. Мой предок вспоминает, что во времена его молодости — до первой транснациональной войны — девушки ходили в платьях, развеваясь ими на ветру, как ныне листья на деревьях в дендрарии. С обнажёнными руками и ногами. И когда иной раз забывчиво наклонялись, можно было подсмотреть их волнующую грацию в декольте. Любились запросто и целовались не стесняясь. Испытывая страсть природную, искристую, живую. Это уже потом, когда южные ветры переселения народов и экспансии иных нравов, как песчаные бури, привнесли в мир брутальных перегринов, они, эти перегрины-мериды, покрыли тот раскрепощённый мир дремучей андроцентрией.

— Они считали, что женщины стали слишком развратными — отравляют взгляды и умы стыдом. Что область organa genitalia feminina8 стала важнее domum focis9. И такое положение вещей — одна из причин вселенского брейнрота. В чём-то они были правы, но не в методах переформатирования: тот ментальный код, на принятие которого требовались поколения, они решили привить в коротком историческом моменте…

…В первую войну мы вроде бы воевали за интересы родной земли, за память и могилы предков. За свою исконную кровь. Во вторую — за то, чтобы выжить. Храмы разрушены, а кладбища заросли девственной природой — не дойти, не доехать в зоны аннигиляции. И все вокруг стали уже особо и не отличимы. Беспамятные гибриды. Таким вот тиббетсом по факториалу: и по пратеру, и по презенсу, по средневековью и модерну — по всему сакральному и профанному…

<...>

Женщины в платьях… необычно и смешно. На матимах истории мы смотрим на эти образы, переглядываемся, перекидываемся аффектами и улыбаемся.

— Что происходит — оглянись! Сейчас мужчину и женщину и не отличишь. Отличие только в секс-триггерах, в чём-то размытом — вербальном и невербальном. Унисекс во всём. Даже запахи унифицированы. И то, как раньше пахли фемины — специфически, запахами присущих только им гормонов — ныне и не распознать под фиджиталом блезов. Которые и в солнце, и в снег над небесным саркофагом дифференцированы только окраской, стилем и настройкой этих ваших нейроморфов с теплообменом, воздухоотдачей и даже — видишь ли — эстетикой обонятельного восприятия внутреннего состояния человека. Нейроинтероцепция! Вы говорите о естественности, о комфортности, об открытости всех и каждого. Искусственная естественность, искусственный комфорт. И транспарентность — саркофаг! Ведь даже настоящее можно сделать таким, чтобы оно только казалось настоящим. Ибо о другом, истинном уже и не знаете. Не вдыхаете, не чувствуете, не воспринимаете.

Такие трансы вбрасывает мой прадед. Он отращивает бороду — куцую седую бородёнку. Отращивает принципиально. Амадей не зря троллит меня его образом. Ё~^#&: ∞%+-*=-10^(10^(10^(10))) мраки — типа рыцарь печального образа… Ахах!

— Вы даже выглядите цыплятоподобно. Как в инкубаторе. Без бород, усов, бровей — без самоидентификации… Продукты нейроморфии!

Я парирую, что по законам социальной идентичности борода хоть и не является девиацией, но её отсутствие — тренд, требуемый в образе и подобии общественного служащего. В статусе которого обязано состоять всё трудоспособное население агломерации. За вызывающий образ не порицают, но оставляют трейс.

— Вот-вот! Не забудь добавить: чтобы избавить мужчин от будущего бритья, в отроческом возрасте проводят нейролиз. Это ли не инициация, подобная циркумцизии, которая как рудимент из проклятого вами пратера идентифицируется ныне как suppressio libertatis individualis10.

— Это обряд посвящения молодых в общественную жизнь, в будущее социальное служение.

— Это всё тот же социальный кастом. Вы просто подменяете понятия — на те, которые вам выгодны сегодня. История и вас ничему не учит, кроме регуляции надстроек бэкенда. В наше время Бога забыли не потому, что были разрушены храмы, а потому что их стало не страшно разрушить. Потому что в них стали подменять понятия. В угоду времени, в угоду, как ты говоришь, трендам. И те же искривлённые до крайней допустимости естества формы в образах и фактурах бытия, смыслы тех же адептов нравственной парафилии, которые раньше воспринимались за кощунство или девиацию, стали нормой — в зависимости от оттенков дескриптива и commoda circumstantiarum11…

— Ты же имеешь право не бриться…

— Я заслужил это право, потому что им стыдно смотреть мне в глаза — даже через зум нейроморфов. Кости ноократии, которые они кидают нам, ветеранам, имеющим высшую графу энергоэфии в цивитас-служении. Такую преференцию они называют правом выбора?

— Ты знаешь лучше меня: у ветеранов много зачётных статей по экспа в социальных льготах, а преференция не брить бороды одна из них. В ней в том числе проявляется почтение за ваши заслуги.

— Знаешь, в чём логика? А логика проста: мы рано или поздно вымрем, но никто не должен оставить после себя в общественном поле негативной энергии. Потому что старики — алголы — всё равно живут восприятием прошлого. В этом их натуральное сознание непоколебимо. Они кинули нам кость не в праве не бриться, а в праве ещё помнить то, что им вспоминать не хочется!

Спор тогда показался бессмысленным — больше я с ним не спорил. А ведь ещё у моего прадеда привилегии на жильё. По заслугам ему дарован большой жилой кластер в фасадной эллипсоидной волне нашего ситаллического дома. И дом у центральных городских эстакад, и кластер в нём он выбирал сам: выбрал лучшее, что было можно — с видом на главный семирамид Веснограда, рядом с концептом, где позже, по его же желанию, поселились мы — его потомки. Единственное, в чём выбор дедули был ограничен, так только в том, что панорамный балкон и транспарент ситаллического фасада должен был быть обязательно текстурирован в малиновый маркдаун — символ почтения ветеранов. Вряд ли он согласился на него, если бы у него было право влиять на законы институциональной памяти. Зато во всём остальном привилегии исключительные — даже на возможность закрывать окна от полиса, когда заблагорассудится.

А ещё — про себя — кольнул его за то, что самое главное право, которое ему, как ветерану двух войн, даровано цивитасом, — юры на флуд.

Но я не спорю. Он спорит с собой сам.

<...>

В кампусе о транснациональных войнах нам рассказывается нечасто. Без подробностей. События тех лет словно занавешены туманом. Туманом истории. О них только тогда, когда нужно подчеркнуть контраст модерна, того, что сейчас, — возрождённого в лучших образцах переосмысления. (Так транслитерируется мысль по алголу)

Те две войны взаимосвязаны, так как причиной второй стала первая. Из того, что известно: после первой войны часть нашей нынешней агломерации оказалась в оккупации. По словам прадеда, тогда их снова обманули и предали. Кто — я не спрашиваю. Он указывает рукой куда-то и на запад, и на восток.

— После периода конфронтации они сначала ввели нас в заблуждение миром, а потом, когда перевооружились, нанесли нам удар, спровоцировав внутренние волнения и напав с разных сторон государственных границ — даже оттуда, откуда мы не предполагали.

…Они всегда умели ждать и терпеть. Говорили, что желают нам блага, что мы сбились с пути. Бомбили с пожеланиями, что делают так ради справедливого устройства мира! Поистине — чем более безумен человек, тем более он мнит себя демиургом. А какие демиурги в мире слепых? Такие же слепые! Это был какой-то вайб мразей (так транслитерирует алгол). Лгали как дышали, и уже не чувствовали никакого диссонанса. Пытались нас раздавить, обложив со всех сторон военными базами, экономическими санкциями и подкупом соседних народов, утверждая, что наша сторона света, наша вера, наши традиции — это паттерны ненормальности, психического нездоровья… На самом деле они пытались проломить яйцо, сжатое в кулак. Но таким образом скорлупу не сломать! Мы сами позволили разрушить свой мир, допустив, чтобы они смогли разрушить нас изнутри.

{Кто эти «они»? «Они», «мы» — это смысловые трансы прадеда.

Дедуля часто разговаривает так. Как будто и нет меня рядом.

В его вертах «они» — те же, кто в кампусе занавешен смысловым туманом по закону социальной обнубиляция.

Я не спрашиваю, предчувствуя, что эти верты утыкаются в верхнюю границу допустимой функциональности — O(n).

Тем более — он, думается, уже и не вспомнил бы …exec}

— Мы опомнились только тогда, когда стали рушиться символы нашей веры. Они разрушали нас в мелочах: в еде, в одежде, в образе поведения, в образе жизни — в обычном, бытовом, повседневном… Потом хаотичная миграция, которую они спровоцировали нищетой и войнами у наших границ, обернулась ожесточением внутри наших городов. И в какой-то момент стало поздно. Слишком много в нашем обществе накопилось противоречий: во власти, в экономике, в межнациональных обидах, в нетерпимости, в божественном и безбожном, в мужском и женском, в гендерном и трансгендерном… среди богатых и бедных, светлых и покрытых тенью, бородатых и безбородых… а ещё в противоречиях заумной прогрессивности и в пещерной невежественности… Перегрины знали, за что они воевали: за новое царство своих нравов и веры на чужой богатой земле. Так внушили им их глашатаи. А за что воевали мы? Наверное, за то, чтобы наконец-то найти самих себя, размытых волнами с враждебных берегов, понять, кто мы на самом деле и каково наше место — место в кластере названной родной земли! Понимание этого придёт позже, а тогда, воспользовавшись властью силы, властью мейнстрима, наши враги решились переступить через границы. И как оказалось, это было благом: иногда полезно после долгих лет кажущегося безмятежным мира воевать, чтобы выжившие пришли в себя и осознали всю степень собственной оболганности, пресыщенности в зазеркалье отступничества от заповедей предков…

Я не знал, зачем он это всё мне транслирует. Памятное и понятное только ему. Стакан, который перманентно пуст.

{Релайб фиксации смыслов. Fx:)

И всё-таки по алголу что-то не то …exec}

…лайф

Мой предок пользуется комьюнити только для заказов еды и для общения с личным файдс-ботом. Со мной — только когда я прихожу к нему. Конечно, что-то остаётся в комьюнити через наши блезы, но я никогда не опасался его флуда: его память, помимо экспрессии и диспаратных деталей, не противоречит тому, о чём нам транслируют в кампусе. Мы живём в транспарентном мире. Мы переросли национальное. Переросли расовое. Границы перестали существовать. После второй транснациональной войны создана Лига человеческой справедливости, и её главный документ — меморандум всечеловеческого общежития (так он звучит по алголу) — лежит в основе общественных отношений. Считается, что мы изжили разобщённость. И войны, ею провоцировавшиеся. Когда одна страна воевала с другой, а иные поддерживали тех, кого не поддерживали их враги. Хотя мой прадед в этом сомневается. Он вообще во всём полон скепсиса. Говорит, видел многое, ему есть с чем сравнивать. В моём терраформе он представляется странным архетипом — даже моя мать, его внучка, не в восторге от нашего общения. Но я общаюсь с ним, как будто назло ей. Хотя иногда я смотрю на себя в зеркало, причёсываю свои смолистые волосы, осветляю в угоду моде свое смуглое лицо и не верю, что дедуля мой прямой предок. В молодости он был пшеничноволос и светлолик. Сейчас седой, и белая кожа всё равно пробивается сквозь пергамент морщин. Не потому ли он так лоялен к Ра, которая, быть может, напоминает ему об утраченной и забытой ныне расовой общности? И не потому ли Ра не обращает на меня внимания, так как запрограммирована на поиск субъекта своей идентичности?

Ну нет, это баг — мои комплексы. К тому же я не так неказист в своей юности. Вон, Рокси ищет со мной коннект: я ей нравлюсь. Только мне она не нравится. Не как друг, не как тиммейт — как фемина… Надо сказать и о ней (хотя те, кому нужно знать, знают её, судя по всему, лучше меня). И всё же… Иннокентий требует подробностей.

Лана, Роксолана, Рокси… Она зумеланиновая, как предрассветная ночь, даже в впечатлениях. Раиса своей ромашковостью затмевает её светом, и Рокси всегда уходит в моём внимании в тень. Она не такая, как, быть может, хайлайтят её мои верты и слова. У неё есть достоинства, и первое — то, что она верус. Этим она хочет меня подкупить: считает, что тёмное должно тянуться к тёмному, натуральное к натуральному.

Однажды в студиуме на занятии по истории мира в сублимации слейдсов рядом с образом Александра Македонского промелькнула знойная шоколадная женщина — бактрийская принцесса Роксана, супруга Александра, которой он пленился вопреки протестам полководцев в своём греческом войске. Роксана — Роксолана. Рокси зацепил этот субл, и вскоре, намекая мне о своих симпатиях, в наших групповых геймах она начала представать в зумеланиновом облике Роксаны, неотвязно следовала за мной, тимлидером, наполняя верностью стеки моих смысловых геймовых поисков. Это заметили все, даже эгоистичная Ра, которая прислала мне аффект боевого коня. Я не сразу понял, но позже геймовый сквиш раскрылся. Так Ра разобщала нашу манипулу. Но была ли это ревность? Смею надеяться. Тогда я улыбнулся: пусть Рокси будет Роксаной, главное, что не Буцефалом! Ахах! (Такая проекция — она не передаётся алголом)

Рокси пришла в нашу манипулу из-за меня. Но мне нечего ей предложить. Повторюсь, она меркнет в свете Ра, она — фади. А излишние насмешки мне не нужны. К тому же я не могу представить Рокси в платье, бегущей по ромашковому полю. Поэтому, когда в студиуме включается сублимация слейдсов, Рокси смотрит на меня, а я… я смотрю, как играют неоновые блики сменяющихся кадров на профиле, как кажется, абстрагированной от внимания всего и вся Раисы.

К слову сказать, матимы по мировой истории для меня самые эйфные в кампусе. Не могу до конца определить почему, но это так. Они знают об этом: быть может, потому Иннокентий и стал моим комитансом — мировая история одна из его магистерских дисциплин.

Ра к истории индифферентна, так же как и к матимам художественного воображения. Ей ближе алгоритмика общественных отношений и контент, связанный с энергетической экономикой со всеми их парадигмами, рекурсиями и компиляциями эфообмена, трансграничного банкинга и тому подобное. Что в таком интересного? Сознание Ра, судя по всему, настроено математически: она полагается не на интуицию, а на логику. Я чувствую это даже в геймах. Рациональность в ней — всё, я бы, честно говоря, её в ней приуменьшил, но это не в моей власти. А вот Рокси поддерживает меня. Не знаю, может быть, так она просто хочет понравиться мне. Каннинг-Рокси! Хитрая и упрямая, но очевидная в своих лиспах! Наверное, мне надо как-нибудь объясниться с ней, дать понять, что не во мне ей искать своего героя. Ведь я не могу представить, как создам с ней семью и буду тяготиться всю жизнь её шоколадной навязчивостью… Смеюсь. Хотя и в отношении Ра вопрос немаловажный: какая она будет в социальной паре или в матримониальной коммуне? Но это потом, а пока мне важно привлечь внимание Ра — внимание вне контекста, увлечь её своим сетом, раскусить эту странную Ириску, как зовет Ра, по старой памяти, мой предок…

Такие у меня булеан-сквиши. По алголу они звучат особенно странно: как будто я зациклен на Ра. Но это не так. Ра — часть контента, его форграунд, к которому я прикладываю булеан-функцию, по алголу звучащую примитивно — только в двух смыслах: verum an falsum12. Типа, правдивы или лживы мои домыслы и сомнения.

Такие трудности перевода. Моя же экстернальная задача — в адаптации и актуальном презенте. Задача же интернальная… ха-ха… там, где в вертах недостаточно сигнификации, чтобы выразить представленное по алголу, не выглядеть смешным, не выглядеть «обнажённым в натуре» (иного понимания комьюнити не дает: верт расстёгнутости в блезе, проимпульсированный в сознании аффектами сублов, и есть понятие «обнажённая натура» в архаичных букве и звуке). И это не оправдание. Это — часть сеттинга. По крайней мере, так его осознаю я. Verum an falsum — судить не мне.

{Моя задача — в эксплорере, в поиске.

И я ищу …exec}

<...>

Именно на уроках мировой истории мы видим, как раньше выглядело человечество. Калазирисы, туники, хламиды, костюмы и платья… Женщины, и правда, в платьях: с открытыми руками, ногами и — невероятно — с открытым бюстом! С такими выпуклостями, которые не выдерживают корсеты — они вываливаются наружу прямо под мужские взгляды! Точно жемчужное вымя, волнуемое морем! (Смешная транслитерация, но что-то в ней есть, за что хватается фантазия) Такими ныне женщины не рождаются — наверное, нет в том нужды: чтобы носить, демонстрировать и соблазнять случайные взгляды подобным колышущимся женственным и материнским... По крайней мере, таких я в модерне не встречал. Может, ныне в этике идентичности и в погоне за модой женщины что-то скрывают, и самое тайное открывается только супругам под сводами интимных капсул? Пока не знаю. Например, у Рокси что-то угадывается под блезом, а вот у Ра ровным счетом ничего. Это ещё одна причина моего любопытства… Впрочем, пусть даже и так: на самом деле к Ра меня тянет нечто другое. Она тонка, хрупка и словно беззащитна. Но при этом неприступна, неприступна до оскорбительного равнодушия. Это меня будоражит — я хочу её раскусить. Дедуля считает, что спонтанное пробуждение этого чувства — ещё один сохранившийся код, отличающий веруса от иных в легаси. Почему он мыслит так примитивно?