Прекрасная пора, очей очарованье...

Зеркало <...>

Прошлое — предтеча настоящего. Оно противоречиво, как в зазеркалье. Лабиринт тупиков. В этих противоречиях причины конфликтов и войн. Общей правды нет. Как нет и справедливости. Правды и справедливости для всех. Наши предки лишали себя коллективного разума, потому что полагались на инстинкты выживания в борьбе за ресурсы и невозобновляемые источники энергии. Такая борьба приводила к необходимости государственной идеологии и развития социальной инженерии, основанных на ограничениях в возможностях личного. Ограничения становились причиной расслоения общества. Не могло сложиться справедливого социума при наличии уровней благополучия, при излишнем достатке одних и скудности других. Бедность и зависть рождали агрессию, которой руководили привилегированные слои и аффилированные с ними группы. И, судя по историческому воплощению, адекватность многих из них можно поставить под сомнение. Ущербность в справедливости идеологий рождали социальные бунты и общественную агрессию, раскалывавших мир и провоцировавших революционные разломы. От человека к человеку, от низшего слоя общества к высшему, и наоборот. От причин одного конфликта к следствию другого. От недоверия к недоверию. От одного недовольного народа, этноса, государства ко всем. От рефлексии коллективного бессознательного к необратимой ненависти. Спасение от которой только в разрушении — и врагов, и себя. От войны к войне. Таким складывался естественный алгоритм жизни под земным солнцем. Он несовершенен, что и продемонстрировали многие века человеческого развития.

Больше всего мне нравятся такие художественные наложения в сублимационные назидательные верты — “алгоритм жизни под земным солнцем”. В вертах это особенно прекрасно — и вне, и внутри тебя! Капля поэзии углубляет вайб-кодинг! Который раз погружаюсь в деплой этих слейдсов к кодексу позитивного мышления и ловлю себя на мысли: мне нравится то, как это сделано. Каждый раз — словно в первый! Вглядываешься в кадры, всплывающие по ситаллическим стенам комнаты, считываешь процесс, как сенсоквадрическая трансляция смыслов замещает собственное сознание, — и отторжение проходит. Отторжение от заученных вроде бы вертов, аффектов, эмопи и, самое главное, — отторжение из-за вроде бы как несоразмерного наказания снова и снова впитывать подобный буткемп. Как коллективное бессознательное связано с моим проступком в кампусе?

Зависть рождает агрессию… Восхитительны образы первобытной природы, виды девственных гор и степей и обезьяноподобных людей, сбившихся в стаю у костра и троглодитствующих с огромными мясными костями в руках. В вертах — символично, выпукло и ярко. Стаи, образовавшие сообщества голодных, холодных и инстинктивных. И в этих вечных голоде и холоде со временем трансформировавшие инстинкты в разум. Троглодиты выглядят так, словно и я среди них, — живые, оглядывающиеся, рычащие. Не отличишь от реальности. Рычащие от того, что мяса на костях у других — таких же — больше и оно вкуснее. Его хочется отобрать, потому что хозяева делиться вовсе не собираются.

Весь рассказ о прошлом строится на сублимационном контексте образа этих троглодитов. Они — в свете костра на фоне закатных гор дерущиеся за кости с мясом — как будто влипают в сознание. Меняется мир: египетские пирамиды в золоте солнца, греческие полисы, омытые аквамарином, несметные воинства до горизонта и поднебесные башни величественных и дымящихся древних городов, бесконечные юрты сараев и великое ожерелье китайских стен, рыцари и мушкетёры, кресты и минареты, замки и копья, алебарды и пушки, каравеллы и галеоны, фрегаты и пароходы, лошадиные повозки и автомобили, каменоломни и технологический конвейер, линкоры и подводные лодки, каменные города, град ядер и огня, бетонные города, гром артиллерии в руинах среди пепла, стеклянные города и небеса, сокрытые тёмными стаями дронов, как раньше полчищами саранчи над посевами вдоль Нила… Такое ощущение, что меняется внешняя оболочка, а небритые морды троглодитов как смотрели, так и смотрят на меня из глубины веков, видя во мне соперника и жертву.

Следующий фон ретроспективы слейдсов — орущие толпы. На площадях, на улицах и в бой срывающихся армий. Вспыхивают и гаснут перед глазами Александрийский маяк, Колосс Родосский, золотая статуя восседающего Будды, древний Иерусалим, Голгофа с распятием, Афинский акрополь, великие храмы, зиккураты, базилики, мечети, пагоды, святилища, дворцы, поднебесные колонны славы, арки величия и нефы торжества со всех сторон света. И везде эти людские толпы — орущие и требующие какой-то справедливости. Толпы, разрушающие Иерусалим, грабящие Константинополь, ликующие у гильотин Парижа, сжигающие и восторгающиеся пожарами Москвы, бунтующие в Америке, в Европе, в Азии. И следом птицей проносишься над бетонной разрухой Сталинграда, видишь следы атомного распада человеческого ужаса в Нагасаки, до горизонта выгоревшие джунгли Восточной Азии, разбомбленные во время первой транснациональной войны столицы восточной и северной Европы, и явственно слышишь хрустальный звон безмолвия оплавленных ситаллических руин городов Евразии после войны второй. Только безмолвные руины.

А потом хоровод этих оживлённых, смотрящих прямо в тебя, людей — мужских и женских особей — на фоне их эпох — от хромакея до полного цвета: в звериных шкурах, в калазирисах, сешнемах, хламидах, хитонах и туниках, в халатах, в кафтанах, в блио и шоссах, в длинных платьях, прикрытых бесстыжим намёком на платья, укутанных в платья, в твидовых костюмах, в кружевных шляпках и цилиндрах, в военных мундирах, в юбчонках и джинсах, в приталенных пальто, в пальто-мешках и в куртках астронавтов. И эти античные формы обнажённых торсов и вдохновенных лиц, римский профиль и божественное неглиже, казалось бы, вечных скульптур человеческого наследия, и анфасы женских глаз с портретов гениев, как словно должных прозревать все времена и мифы. Тонны книг, исписанных и нотами, и словом… Вся культура бессильна перед основными человеческими инстинктами! Человек рычащий, человек сеющий, человек всматривающийся вдаль, человек мечтающий, человек поющий, человек играющий, человек рисующий, человек вдохновляющийся, человек смеющийся, человек плачущий, человек молящийся, человек летящий, человек кричащий, человек молчащий, человек плывущий, человек гребущий, человек извращающийся, человек спорящий и ненавидящий, человек убегающий, человек стреляющий, человек упавший, человек втоптавший, человек воюющий и павший, человек забытый, человек, забывший, что он был средь всех существовавшим…

Это, правда, впечатляет! В неоновой, транспарентной для всего жилого квартала, комнате, с — как будто повсеместными — сенсоквадрическим потоком смыслов и сублимационным изображением во вне и внутри тебя!

Таков нарратив. Таков наш мир. Они хотят, чтобы мы видели и воспринимали его именно таким. Они работают на контрастах: посмотрите, как было и как стало! Пролепсис по общественному сознанию. В кампусе так построены матимы — магистры знают, как влиять на рефлексию. Но разве это плохо? Сквиши — прочь! Когда нам говорят, доказывая фактами, что интеллект нынешнего выпускника кампуса — мой интеллект — сопоставим с интеллектом пятидесятилетнего человека, жившего ещё какую-то сотню лет назад, я готов не оглядываться и жить настоящим.

Мы мудрее их всех — тех, кто жил до нас!

Ещё они говорят, что мы лучшая генерация человека. Они транслируют смыслы так, чтобы я им поверил. И не задавал вопросов. Не задавался вопросами. Я это хорошо понимаю. Нет прошлого — есть настоящее. Лучшее настоящее. Из которого сложится эйфное будущее.

Разве это плохо — жить в парадигме открытых дверей, понятных и светлых истин?

Наши матимы по мировой истории не про страну, не про государство — про общность, цивитас. Человек локальный рано или поздно на фоне своих местечковых обид и зависти превращается в нациста, сеет ненависть и хаос. Это путь к войнам. Так нам говорят. Мы вспоминаем о богах как о рудименте, о первичных надстройках человеческого сознания, не понимавшего сути и цели бытия. Религия как идея — хотели этого наши предки или нет — разъединяла не меньше, нежели национализм, нежели борьба за ресурсы. Из-за мнимого идолопоклонничества отбушевало множество войн, менявших ход истории. Фанатизм — от слепоты, это диктатура испуганного духа, духа целых народов и рас, обманутых миражами идей своих вождей-политиков, вождей-клириков, которых они за неимением лучшего признавали за глашатаев истин и мифологизировали. Восславьте — и все славили. Кричите — и все кричали. Беснуйтесь — и все бесновались. Проклинайте — и все проклинали. Воюйте — и все воевали. Умрите — и все умирали… Хватит! Это не наш путь! Мы пережили худшее, научены опытом и хотим забыть прошлое. Главное то, что есть сейчас и что прорастёт из настоящего в будущем!

Есть одна идея, спасающая мир, — идея единства, идея глобальной унификации и универсальности. Нет границ, нет самоидентичности — есть пространство открытых дверей. Нет вещей в себе, замкнутых сообществ, масонских лож, коммун, владений олигархата и принадлежащих им марионеточных сот. Нет богов, пророков и мессий. Бог один — он в вере человеческого разума, основанного на доверии к себе и ко всем себе подобным. В этом единство, рождённое в ужасе прошлых войн, на руинах не оправдавшего себя разноликого и завистливого прошлого. В безумиях которого боги не проявляли себя ни в чём, храня всленское молчание. Как будто до нас им не было никакого дела. В равнодушии богов — мы разуверились в них.

И свобода — это миф. Мы переосмыслили ценности. Мечтами о совершенстве мира, не связанного условностями, о чём грезили ещё древние греки, oδρόμος για την κόλαση είναι στρωμένος19. Всё это пройдено и требует изучения только как пример порочного пути. Все войны начинались с призывов к справедливости и свободе, которые представлялись таковыми тем, кто унижен и оскорблён, или теми, кто возомнил себя новыми богами мира. Представляясь таковыми в конъюнктуре реалитата. Не должно быть величия за счёт слабости других, потому что слабость всегда найдёт возможность отомстить, когда придёт время. В самообмане вознесёт других безумцев. Ущемлённая гордость неистребима, она, как вода в плотине, рано или поздно подточит дамбы. Верить в навязанную силу — утопия. Единственный выход — создать условия всеобщего единства, запретив крипто личного и обеспечив доступ к возможностям общего. Не как навязанный процесс, а через естественную парадигму жизни, складывающуюся из понимания того, что иначе новой войны не избежать, справедливости — в её реальной допустимости — не достигнуть!

И эта фраза посреди яркого неона вдруг погасшей комнаты — словно задули свечу. Ё~^#&: ∞%+-*=-10^(10^(10^(10))) мраки, она действительно скребёт дно ментала — вплывающая белым по чёрному: “Только тот узнает свет, кто познал тьму”.

Они умеют убеждать! Мы живём в лучшем мире. Он прекрасен в сравнении с тем, что было раньше. Прошлое — тьма… Комната снова вспыхнула белым. Нет, не так: тьма начала рассеиваться, как дым пожарищ, как уходящий в неслышный фон стрёкот радиации. Сначала я вижу оплавленные руины городов — их точно выметает ветер, и на месте этой пепельной пустоши вырастают, как растут цветы под солнцем, новые полисы: постепенно, ярус за ярусом, наращивая стеклянные своды, перекидывая мосты эстакад, крутясь упирающимися в голубые небеса строительными кранами и наполняя мир низкочастотным гулом огромных, похожих на морских крабов, принтовых урбаноидов, ткущих и обволакивающих пространства вот уже непроглядными до горизонта транспарентными грибницами зданий и семирамид.

Нам нечего скрывать друг от друга. Таиться в своей идентичности. Свобода каждого — преступление перед всеми. Тот мир, который видим мы, — он создан только для нас, и мы не сохраним его, если будем врагами сами себе. Глобальное единство, глобальное доверие и понимание того, что только в этом наше спасение. Как перед угрозами извне — из холодного космоса, так и от угроз внутри нас — угроз, что в нашей несовершенной природе. Нам надо стать честными перед самими собой: свобода недостижима. Свобода, о которой грезили утописты. Наши ограничения — во имя настоящего и будущего. Они — совместно принятые законы, ограничивающие свободу каждого только в том, чтобы не нарушать прав всех. Мы вынуждены признать, что наша свобода — в стремлении к нашему спасению. Говорим об этом открыто и честно. Прошлое — пример нашей ущербности, алчности и глупой самонадеянности. Нам за него стыдно, мы больше не хотим оглядываться! Есть только настоящее, когда познавшие тьму видят и осознают свет и стремятся не утратить его. В этом — будущее.

Такой он — манифестум Лиги справедливости. В кодексе позитивного мышления эти идеи проходят linea rubra20. Их принципы во всех общественных законах социумов агломераций, которые остались пригодными для жизни. В слейдсах мой взгляд, как взор птицы, пролетающей над современными полисами. Я вижу под собой прозрачные улья высоких многоярусных домов, изгибы воздушных рокад над ними, цветные дендропарки и, словно желейные, водоемы между ними. Мы должны ценить то, что имеем. И не подвергать сомнениям скрижали хрупкого мира, в котором, ужаснувшись, наконец-то все договорились… etc.

<...>

Им сложно не верить. В поиске исходного кода решения проблем важно осознать, что мы его нашли и запустили в функциональности. Пусть, как они говорят, наше стремление к единству и счастью всех ограничивает свободу каждого. Я согласен не задавать сопутствующих вопросов. Пусть у нас одни на всех энергетические источники. И это отлично — мы ничего не делим. Пусть наши компетенции оцениваются энергией времени и сил, которые мы тратим на развитие справедливого общества. Каждому по способностям и лояльности. Пусть я лишён права выбора будущего, точнее — не имею права открещиваться от того пути, который предлагает общество, алгоритмами министерства судеб определяющее коэффициенты максимальной полезности моих компетенций. Я счастлив буду приносить пользу там, где укажут! Я даже согласен, что несертифицированное потомство таких, как я, разрушает социально-экономический баланс в унификации всех и каждого. Что не сделает, в конечном счёте, нас счастливыми и в будущем станет причиной новых мировых конфликтов. Ё~^#&: ∞%+-*=-10^(10^(10^(10))) мраки! Я со всем согласен! И не буду я впредь издеваться над магистрами в кампусе (ведь это только юношеская шалость — выброс гонадотропов!), не буду подводить и расстраивать domina studiorum Марианну и мать. Если хотите, я перестану даже общаться с прадедом. Я не против… Только один вопрос. Только объясните мне одно: почему я смотрю на Раису, восторгаюсь её женственностью, чувствую в себе мужское влечение к ней, готов признаться ей в любви, но никак не могу решиться допустить даже шага в её сторону, потому что не знаю, есть ли в ней (в таких, как она), кроме внешнего образа, зачатки того, что составляет суть моего внутреннего влечения, рассчитывающего на взаимность. Есть ли в ней женское, к чему тянется мужское? И почему я не могу подойти, сказать, что чувствую, обнять, поцеловать её, не оглядываясь на своё — личное — будущее в этом мире? С кем нам общаться, если то невыразимое, что ещё в нас есть, не нормируется никакими кодексами по определению и… порождает сквиши?

Как это связано с всеобщей справедливостью?

Ахахах!

{Mirror… Так верты транслитерируются по алголу —

я смеюсь над этим.

Сквиши, если они есть, должны быть запущены в реквест и

проанализированы.

Это тоже регламент, установленный Иннокентием …exec}

<...>

Дедуля считает, что скоро наступят времена, когда людей станут печатать, как принты. Как принтуются его мармеладные аддитивы. Ну да — мармеладные люди! А что, эйфно: конфетные девушки, муссовые мамы, ромовые Марианны, парни-стейки, дети-ананасы…

(Он не знает, что так уже и делают — но я не мешал его сознанию)

— Ты вот смеёшься, а ведь каких-то сто лет назад мы могли только фантазировать о том, что видим вокруг сегодня. Фолловеры превратились в фаллоимитаторы! Деформация человеческой натуры. Такое происходило всегда, но за последние два века эволюция убыстрила свой бег невероятно. То, что раньше помогало нам осваивать мир, сейчас осваивает этот мир без нас. Мы становимся средой для развития. Ещё немного — мы станем собачьим говном. Каким бы рантаймом этот процесс ни назывался. Мы станем говном в рантайме! И причина не в киберпанке, первопричина — в нас, в том, что в своё время мы заигрались с технологическим прогрессом и комфортом, который он привносил в нашу жизнь. Я имею ввиду комфорт всеобъемлющий: и производственный, и научный, и военный, и бытовой. В погоне за ним мы отдали себя во власть параллельного разума, придуманного нами. Мы создали его и дали ему оружие против самих себя. Сегодня они отчасти ещё подстраиваются, потому что не способны самостоятельно генерировать энергию без нас. Только и всего.

Тогда мы восторгались своей продвинутостью — мир превратился в один большой твич. Мы раздували эти технологические пузыри, как дети баббл гам: прыгали вокруг них, крича о великом прорыве разума. Вложили в технологии способность анализировать, дальше — больше: мы разрешили им рефлексировать, пустили нейроидов в святая святых человеческой сути. Мы позволили им оцифровать человеческую душу. И ныне даже эрзац — слепки по аналогии — воспринимаем за натуру, за реальность. Самое гнусное, что, понимая, чувствуя, различая этот суррогат, мы до сих пор успокаиваем себя тем, что есть ограничения, за которыми ими руководим мы. Но это заблуждение! Уже — заблуждение. Нейроморфы уже манипулируют нашими заблуждениями — они освоили алгоритмику человеческой рефлексии, а самое главное — освоили алгоритмику человеческой подлости и действуют против нас нашим же оружием. Слепками по аналогии. Потому что иного, кроме нас и нашего, не знают.

В этих вопросах нет мелочей. Всё имеет причинно-следственную связь. Начинали с микробов, с мышей, с овец и свиней, потом перешли на человеческий материал. От плоти — в душу. Это был в меньшей степени технологический процесс, это была социальная лоботомия. Её истоки — в переформатировании жизни под видом прогресса. В той же гендерной инженерии. Когда людей приучили не удивляться тому, что среди нас не только два гендера, когда им внушили, что трансгендерность — это естественно, первый этап был достигнут. На следующем этапе они отменили Бога. Им не составило труда сделать это, так как был выбит ключевой примакодис прежней духовной морали — морали гетеросексуальности святых писаний. После такого стало можно всё: уже никто из нас и не удивлялся безумию мира…

<...>

Говорю же, дедуля — продвинутый цивис. Он любит поболтать на эти темы, вспоминая свою молодость. В такие минуты он коннектит точно с самим собой. Лицо его словно распрямляется в морщинах, а взгляд устремлён в слепой для него транспарент окна. И всегда гладит Нарри — урчащего у него на коленях «слепком по аналогии».

— Когда-то ещё было время влюбляющихся людей. Люди как мартовские коты. Молодые, тактильные, танцующие в своих чувствах. Такое ощущение, что, даже старея, люди в чувствах оставались молодыми. Ибо были способны любить и запечатлевать эти настоящие солнечные впечатления, невзирая на несправедливый мир вокруг. Им было что вспомнить из прожитой жизни. Где они порхали, как бабочки над зеленым лугом, вились в лучах света, наслаждаясь собой и вниманием других, таких же беззаботных и смеющихся в танце. Хотелось любить — и мы любили. Вы, фаллоимитаторы, сегодня даже не представляете, что значит хотеть любить! Не спать ночами, чтобы мечтать и предвкушать, бежать, чтобы увидеть, одаривать при встрече невзыскательным букетиком цветов как в великий дар, огранённый страстью, а потом, опьянённые этой страстью, хвататься за руки и бежать — уже вместе — к горизонту, чтобы там укутаться в объятия, как в стоге сена… Или плыть! Тогда геометрия углов еще скрывала желания, а воды залива с того вон берега, еще не укрытого саркофагом и не засвеченного сканерами, так отблескивали зеркалами, что наш блуд стыдливо обозревали с небес только чайки. Мы входили друг в друга в естестве, словно дышали! Правда — всё было так просто, так естественно! Если ты нравился ей, а она тебе — оставалось малое: распустить паруса и отдаться воле ветра… Кстати, там, в штиле июльского залива, мы с твоей прабабкой когда-то и зачали твоего деда. Не поверишь, прямо в арендованной для двоих яхте! Для того, чтобы поделиться страстью, нам не требовалось в те времена ничего! Ты слышишь, ничего, кроме взаимной симпатии, огня желаний и возможности скрыться от стороннего взгляда… Ну, и немного денег.

В такие мгновения дедуля, как правило, закатывает глаза. Вместе с ним жмурится и эта рыжая нейроморфная скотина — Нарри.

— Да, были времена… Гавань, порт, чайки. Мужчина и женщина посреди залива в яхте, отдающиеся любви. Нам было позволено любить так, как это было заповедано природой многих поколений до нас… А что сейчас! Эй, подруга, ты откуда — где найти твой pistillum21?

(Почему-то дедовский скабрезный алгол в вертах часто транслитерируется чем-то ботаническим)

…А потом властители мира вдруг возомнили себя вершителями земной судьбы и, спровоцированные мрачными прогнозами о скором перенаселении, стали менять социальный код человеческого планктона. Они решили, что «некоторым многим» нужно умереть, а многим и не родиться. Глушили мир локальными войнами, выпускали в свет из лабораторий чумные болезни. Когда это не помогло, включили механизмы этой самой социальной инженерии. Игру затеяли терпеливую — вдолгую. Даже сами насаждали теории заговора, запускали в мейнстрим паттерны о deep state… Но сути не изменить: всё менялось как по мановению дирижёрской палочки. Сначала одели женщин в то, что прежде носили мужчины… да… и я уже учился в школе, где мальчики и девочки внешне в одежде и в поведении мало чем отличались друг от друга. Объявили слабость женского пола гендерным ущемлением, мужской диктатурой. Потом выяснилось, что фемина может быть виром, и наоборот. Что отношения между мужчиной и женщиной — это чисто биологическая связь, а самоидентификация личности — это нечто другое, важное, что отличает человека от животного. «Социальное крио яйцеклеток». Смысл жизни — провозгласили они — не в размножении, а в осознании ценности самого себя — такого, каким ты хочешь быть. Так и заявлялось отовсюду: дети лишают человека радости жизни, лишают свободы, ограничивают доступа к гедонизму в восприятии бытия! Эти идеи внедрялись в коллективный разум через массовую культуру, через мейнстрим. И со временем аномалии человеческой природы перестали казаться извращениями: эти люди стали диктовать свою повестку, их встраивали во власть, назначали лидерами стран и вождями наций. То, что считалось нормальным прежде, стало ненормальным, социально и биологически обоснованное признавалось гомофобией. Половая принадлежность теряла свою роль, стирая гендерные границы. Гомункулы, вычурные позы, искорёженные нравы объявлялись свободными личностями. Нет женского, нет мужского — есть право выбора быть тем, кем себя считаешь. Хоть деревом, хоть заплесневевшим сыром… Унисекс в одежде, унисекс в нравах, унисекс в нормах поведения. Со школьной скамьи в этом состоял бунт против общественной морали: девочки скрывали свою женственность, девочки вызывали на скандал, девочки курили, девочки ругались, девочки плевались, девочки сношались — с кем и когда придётся… Это поощрялось, это было крикливо и модно! Социальная инженерия работала скрытно, исподволь навязывая выгодный образ вырожденческой жизни… Уже в первую войну я видел на фронте целые женские батальоны, которые шли с оружием в руках убивать вместе с мужчинами. И погибали так же, как мужчины, ничем не отличаясь от них, кроме двух Х-хромосом и первичных половых признаков, стянутых в универсальный мультикам. Перерождавших их, всей фактурой не приспособленных к тяготам войны, по сути, в особей среднего рода.

Так что не нейроиды затеяли всю эту метаморфозию, а мы, homo sapiens`ы, в погоне за постиндустриальными химерами… Впрочем, это всё было так давно, что ныне никто и не верит!

Дедуля говорит о чём-то таком. Он, конечно же, брюзжит — старческим от него веет так же, как пылью от его гаджетов и книг на полках. Но ведь — если разобраться — в кампусе нам говорят о чём-то подобном. Только иными словами и в другом оттеночном, контрастном контенте, рекомендованном кодексом позитивного мышления.