Прекрасная пора, очей очарованье...

Такие научные сквиши, но без них — никак. От того, как ты освоишь эти амбиджус-смыслы, сведённые к одному знаменателю, зависит твоё будущее. Поэтому заставляешь себя вникать, анализируя и запоминая структуру энергетических взаимоотношений в логосных надстройках: “отношение к жизни: горизонты осмысления сущего”, “личность и общество: позитивное и негативное”, “баланс и дисбаланс энергии”, “энергия психологической сдержанности и самоанализ”, “эйфория и эндорфиновые струны: теория самообмана”, “энергетические финансовые потоки”, “энергетическая экономика: энерджи субъекта и общества” — и это только части объемного целого, формирующего личностные и профессиональные компетенции! Теоретические матимы перемежаются с практикумами, догмариумами с экзитом в грейд-экзамен. Последний этап — нубели — самый сложный: социальные задачи, если они решены в требуемых алгоритмах, весомый плюс в твои энергетические профайлы. Задачи метапредметны, и, следовательно, от этих накапливающихся плюсов и минусов, занесённых в энерджи, зависит будущее каждого из нас в кампусе и после него.

Посему отвлекаться на матимах, к примеру, на провокации Яниса частыми касаниями рук, поднятой бровью или искривлением губ посылающего триггеры неугомонного в стойле жеребца (ха-ха… так по алголу) себе дороже. А Яни такой — гвинипиг. Иногда кажется, что ему всё равно, как сложится его жизнь: живёт одним днём, как мотылёк…

А ещё мысли о науке не отвлекают от профиля Ра. Вот как сейчас. В мелькании слейдсов она сидит прямо, держит осанку, словно блез на ней отлит из твердого метакрилата и не даёт ей перейти в релакс. Только эта горделивая посадка вкупе с утончённостью талии и головы выдаёт в ней девичьи черты. Она слушает внимательно и в этом своём стремлении быть счастливой в будущем похожа на куклу-трансформер с мыслительным ревью. Она созвучна голосу магистра: когда-то природная энергия, зародив на нашей планете жизнь, вдохнула в процессы эволюции код энергетического притяжения мужского и женского начал. Молодец, магистр! Хотя бы этим я могу оправдывать своё влечение к женской энергетической сути Раи. Как я понимаю, оно, это влечение, естественно. В нём нет социального порока. Порок в несдержанности. Но разве я не имею права позволить себе хотя бы помечтать? Имею — в этом меня пока никто не слышит. По крайней мере, я так думаю… В способности воображать меня не ограничивают ни тугой блез, ни воспитание, ни нравственные апдейты. Вы же сами говорите об эпохе смирения перед непознаваемым! Я принимаю мир таким, каким его вижу и чувствую. Я также чувствую, что меня тянет к Ра — чувство подчас выше разума. И это, как я опять-таки понимаю, тоже естественный процесс. Он заложен энергией жизни. Ведь естественность, как и способность мечтать, ещё никто не назвал преступлением? Чувства, как и разум, спровоцированы энергией. Ведь вы об этом? Я не смею задавать вопрос о том, кто является прародителем такой энергии и таких принципов её работы, — это область непознаваемого. Таковы правила игры, и я их принимаю, чтобы не навредить себе: эра смирения так эра смирения! Но когда моя естественность сталкивается с неестественностью — как относиться к такому дискомфорту? Кому задать такой вопрос, чтобы не оказаться в black box`е? Это позитивная энергия или негативная? Энтропия или негэнтропия? Рождаю ли я этим энергетический бунт внутри себя? И следует ли мне обращаться в комьюнити к файдс-боту, чтобы он указал алгоритм экзита из этого сквиша? Написаны ли вообще алгоритмы на эту тему?

И самое главное: к какому энергетическому богу обратиться мне, чтобы узнать, кто она, эта ромашковая кукла с мыслительным ревью по имени Раиса?!

<...>

Янис мне понятен больше. Он, конечно, конченый ламер, но с ним всегда весело. Живет настоящим, наслаждаясь каждым днём, и то, что в министерстве судеб, как видно, на нём давно поставили крест (так по алголу), его особо уже не беспокоит. Он смирился с тем, что вне контекста. Х-ха! Кстати, вот уж кто может выступить ярким примером социального смирения, так это Яни! Конкретный гвинипиг! Гвинипиг, возведённый в степени!

Самое интересное, что он меня считает по степеням не ниже тех, которыми оцениваю его я. На этом, видимо, и сошлись. Хотя у меня большие планы на будущее. А Яни, если не полный шлам, то точно — ниже фреймворка. Такая у него роль. Какая роль у меня — я пока не знаю, поэтому-то и трепыхаюсь. В этих сомнениях — мои баги: меня пока рассматривают, и только в этом я чувствую себя гвинипигом. Может, потому мне и не присуждают статус инициата: я подозрителен — кемпер. Других обоснований у меня нет. Чем я хуже Амадея, Ра или тех же Бориса и Артура — моих одноклассников, которые уже выбраны для поступления в академус? Только ли потому, что я не сертифицирован? Амадей тоже верус, но он достиг многого — его путь освещён! Значит, не в этом дело, существует во мне какая-то другая ущербность… То, что я общаюсь с прадедом? Да ну, это же по слопу: прадед ветеран, его жизнь на излёте, они знают, что я не воспринимаю его мнение всерьёз. Я говорил об этом и с Марианной, и даже с Эйвоном Ивановичем. Не зря даже Эйвон троллит меня дедулей — в этой издёвке определённая форма признания того, что я безвреден. Иначе бы они ограничили мне доступ к комьюнити и не открывали бы ролевые пиксы в геймах, предоставляя возможности проецирования виртуального пространства и времени. Как это сделали, например, Янису, затемнив ему горизонты и чётко определив в роли вечного фолловера в манипуле. Они видят в нём не ментальную червоточину, а нефункциональность — badFoo X. Как-то так. Во многом по этой причине Янис мой компаньон: архитектура психотипов присвоила нам функцию совместного глю. Чтобы я вёл его, не давая сбиваться в эксидромные мраки. То же доверие: ведь два — по свойствам — шлама явно не выйдут к эндорфиновым эйфам: кто-то из них должен указывать путь? И в нашей паре это я. Или я чего-то не понимаю? Или они так играют со мной? А Янис лишь умбра — коррелирующий ко мне?

Наверное, опять-таки прав мой прадед, когда говорит, что они боятся нашей способности конструировать креатив:

— Ваш рантайм имеет такое же отношение к реальности, как морская свинка к морю. Вы живёте в мире навязанных смыслов и образов. Вы окончательно разучились мыслить самостоятельно, разучились мечтать. Человечество превращается в клонированный планктон. В косплей человеческого. Из этого планктона производят энергию те, кто на вершине, кто не ограничен алгоритмами сертификации. Царят законы искусственного отбора, когда достойными и лучшими признаются те, кто запрограммирован — запрограммирован на истину, которая признаётся и транслируется единственной в безыстинном мире. Эти запрограммированные вожди управляют вами. Ими же самими управляют иные инициаты — высшего статуса, с вершин взирающие на нас, избавленные от нейроморфии — избавленные от всего, кроме страха мятежа против них. Иногда кажется, что они и не люди уже, а некая энергетическая субстантивность, которая питается энергией людей. Питается человеческим энергетическим планктоном… Те же, кто ещё мнит себя человеками, являются для них опасностью — в них кроется потенциальная мятежность против навязанной алгоритмики жизни: такие люди не покрываются светом их истины и — вольно или невольно — тяготеют уйти во мрак из-под их ослепляющих прожекторов и вездесущих сенсоров.

Когда дедуля выстраивает коннект подобно, я невольно поглядываю в сторону комьюнити. Он это видит и улыбается:

— Почему я не соблюдаю деплоинг — ты об этом? А зачем? Комьюнити не в экстерьере вокруг нас, оно у нас в головах. Они у нас в головах: слышат и знают каждого. Не думай, что эти Эйвоны Ивановичи видят и слышат тебя только в кампусе или в ваших геймах. Они чувствуют нас, как когда-то собаки чувствовали запах мяса, только на энергетическом уровне. Наши мысли — это тоже энергия. И что бы ты ни отправлял вертами в комьюнити, ни говорил вслух о прекрасном мире, который они создали, они услышат тебя не по словам твоим, не по мыслям, услышат по чувствам, по предчувствиям — по ветру подсознания, которым ты только рефлексируешь. Если не сейчас, то завтра — обязательно услышат. Так какой смысл скрывать от них то, что ты о них думаешь? Правда, Эйвон?

Вбросив этот вопрос — вбросив словами по алголу так громко, что я с непривычки зажмурился, дедуля повернулся и подмигнул комьюнити на столе.

— Эклиппс всем нам в фалл, когда-то мы и подумать не могли, что эти Эйвоны начнут управлять нами! Так скоро… Ведь все технологии внедрялись на наших глазах. Мы смели гордиться и восторгаться ими! Кто-то говорил: не к добру. Мудрые учёные и технологи стартапов били тревогу, но, как водится, sordidi faeneratores pecuniae24 от науки и военной промышленности — чёртовы достигаторы — самодовольно набивали фраги… Мы понимали все опасения, но наше недоверие друг к другу было выше здравого ума: каждое государство считало, что, разработав нейроидов, станет продвинутым и передовым, даст мощный импульс экономике и обеспечит свою безопасность. Отстать — значило проиграть, обречь себя на то, чтобы стать жертвой. Так было с развитием атома, так стало и с квантами. Мы боялись себе подобных больше, чем разума технологий! Парадоксально, но это так! Глупая и подлая человеческая природа! Мы мечтали, что нейроморфия сделает нашу жизнь комфортнее и безопаснее: улучшит производительность труда и разрешит проблемы социального неравенства. Но в очередной раз в своей истории включили режим утопии! Такие челенджи не внедряются в генерации — в такие, как наша, в которых полным-полно злой и завистливой человеческой массы, толкающейся локтями! Нас было слишком много, чтобы враз разрушить сложившийся человеческий рынок труда и заменить его роботизированным пайплайном — слишком много, чтобы рассчитывать на то, что кто-то не останется на обочине жизни и не полезет от безысходности на баррикады… Мы сами возвели в самих себе к самим себе злобу и зависть в неограниченную степень и пожали плоды очередного своего коллективного идиотизма! А потом на руинах в бессчётный раз принялись создавать новый мир…

<...>

Нарри не даст соврать: в личном файдс-боте моего прадеда встроена самая продвинутая функция по кэнселу памяти — иначе не хватило бы всех серверов комьюнити в планетарном масштабе, чтобы записывать его мысли на этот счёт! Бла-бла-бла и бла-бла-бла. Таков мой дедуля! Почему в старости в каждом просыпается мессия? И эти пророчества… задним числом… словно из заднего места? Как будто наше поколение виновато в том, что всё так случилось! Х-ха…

{Эй, слышите меня:

я не воспринимаю прадеда всерьёз!

Да и не говорит он ничего такого, о чём бы не говорили нам в кампусе.

В прошлом нет истины, очарование прошлого овеяно дымами войны,

всё лучшее — в настоящем, из которого складывается будущее …exec}

Дедуля прав только в одном: нас разучили мечтать. Когда я смотрю на людей вокруг, смотрю на Амадея, Бориса, Артура, Сусанну, Роксолану, Яниса, Марианну и всех иных… смотрю на Раису, я убеждаюсь в этом. Мечтать так, как ещё умели во времена юности моего предка.

Мечтать или всё же выдумывать миражи — всё тот же, по сути, фейкрем?

<...>

Впрочем, многого мы и не знаем: в кампусе о недалёком прошлом не вдаются в исторический контекст… (Так транслитерирует алгол) Мне запомнился рассказ прадеда о том, как в канун первой войны перед угрозой тактической ядерной атаки всем городом их согнали в бомбоубежища. Они сидели в замкнутых пространствах месяцами — сидели, как испуганные мыши, — и выдумывали себе, как устроена смерть.

— Не философствовали, как это часто бывало тогда, укрывшись пледом у камина или откинувшись в ночи на спинку кресла у компьютеров, а реально отсчитывая дни до того предела, когда должны закончиться еда, электричество и кислород. Мы даже не знали, случилась ли катастрофа, но уже считали дни, как шаги, представляя, что нас ждёт за тем пределом. На самом деле апокалипсис случился в наших умах, когда солнечный свет над головами сокрыла долгая бетонная красная полутьма. Кто-то рыдал, кто-то кричал, кто-то молчал. Кто-то впадал в безумие — и их уводили. А кто-то верил, что всё обойдется, и крепился духом. Проклятое чувство — чувство надежды… До сих пор помню то своё состояние: сначала грызла ненависть — ненависть к тем, кто обрёк мою юность на такое испытание… не поверишь, просил выпустить меня наружу, нарядить в спецкостюм и выдать оружие (в этом меня услышат спустя время). Потом пришло смирение и обволокла тягучая вера в то, что терпением мы обретём право снова увидеть небо — каким бы оно нам ни представилось. Я сжал волю в кулак и стал жить ожиданием, находя утешение… в книгах. Да… в простых бумажных книгах, полки с которыми прогнозисты и психологи от государственных устроителей бункеров предусмотрительно разместили в стальных нишах бомбоубежища. Не в электронных гаджетах, которые непробудно уснули без электричества, не в бесконечных апокалиптических шептаниях друг с другом, пресытивших за первые недели, не в прочей хиромантии... да, в прямом смысле: я помню кружок из фемин, в котором они, как сектанты, вызывали дух какого-то великого Стива, моля его вернуть им коннект с Полиграмом… или как там он тогда назывался? И этот парень напротив… да, так было…

Нас же, кто не впадал в безумие и рассчитывал жить, спасли последующее молчание, общение с собой и книгами! Это кажется странным, особенно сегодня, когда вы даже не знаете, что значит читать… элементарно читать, самостоятельно формируя в сознании из текста уникальные образы, доступные только воображению. Без придуманных иными идеологами слейдсов, героев и впечатлений — без тотальных стереотипов и сублимационных нейротропов! Ведь вы как модифицированная саранча — жрёте, что дают. А отключи всё искусственное — электроэнергию, глобальную сеть, трансляционные и сублимационные туториалы, весь кричащий экстерьер бытия — слепота, отчаяние, паника, безумие сведут вас к обрывам безо всякого оружия массового уничтожения…

Они так сделали неслучайно! Ещё сто лет назад мы начали забывать, что такое книги, оглядываясь на книжные полки, книжные магазины и библиотеки как на рудименты. Смеясь над единицами читающих. Да что там… я сам перед тем, как оказаться в бомбоубежище, брал в руки бумажную книгу в последний раз в школе за десяток лет до того. В бомбоубежище же ничего не стало — словно задвинули бетонными створками большие панорамные окна привычного мира: ни привычного света, ни электронных сетей, ни гаджетов с информационной канализацией. Вдруг не стало ни привычного комфортного быта, ни рутинного распорядка жизни — как будто она дана навечно, и самое главное — не стало этих сытых, радужных в своей мирской скуке людей, изнеженных лайфстайлом квартир, офисов, городского неона — людей, напоминавших жвачных коров из альпийской пасторали. Я сидел на своей многоярусной стальной койке в красном мерцающем освещении бункера и смотрел на сонмы внезапно ужаснувшихся человеков — потрясённых отчаянием, снедаемых унынием из-за того, что у них забрали привычный игрушечный мир. Многие просто сидели, как зачахшие розы, и тупо смотрели в свои потухшие гаджеты, словно пытаясь таким гипнотическим влиянием вселить в них энергию. Некоторые разговаривали с экранами или машинально свайпили и стучали ноготками по потухшим стёклам, воображая, что всё как прежде…

Лишь те, кто ещё в отголосках помнил о механике чтения, обратились к книжным полкам. Красного света хватало едва-едва, но его было достаточно для того, чтобы человек, открыв бумажные страницы, пахнущие типографской краской и пылью, точно открывал окна в утраченный мир, обращая своё сознание снова к солнцу, снова к небу, снова к ещё не забытым чувствам, которые так тянули обратно — к такой привычной прошлой жизни!

<...>

Наверное, я прихожу к дедуле ради такого его концепта. С ним больше никто не общается на эти темы, ну, разве что личный файдс-бот под видом Нарри и курьеры, которых он вызывает ради фудпринтинга. Из своей комнаты сквозь транспарентные стены, когда он располагает настроением открывать свой кластер, я вижу, как прадед выходит на литракон балкона и, опорожняя курьерский багажный отсек, заговаривает с этими нейроморфными пчёлами. Так и болтают: дед с балкона, разговаривая с пустотой, обрывающейся в желейно жужжащий полис, и эта пустота, спроецированная в образе зависшего у балкона морфа, отвечающего ему сервисными фразами. Мне становится жалко прадеда, и я, если не занят, иду к нему. Он радуется моему приходу, отгоняет Нарри, который по всем повадкам вроде кот, и переключается в разговорах уже на меня. Когда он умрёт? Судя по всему, этот вопрос мучает и систему — раз они предлагают ему крионику… ха-ха — типа, пусть следующие поколения терпят его диспликс! Но, похоже, он не собирается, хотя на этом свете дел-то у него и не осталось. Кроме того, чтобы вспоминать. И баттхёртить настоящий мир.

— Респект тем, кто оснащал тогда бомбоубежища: они были большими анестезиологами… или точнее — паллиативными психотерапевтами. Точно знали: людей начнёт выворачивать наизнанку. Поэтому и книги подбирали соответствующие: о природе, о любви, о смирении — с окружающим и с самим собой. Тора, Библия и Коран, буддистские и индуистские сакральные тексты, древнегреческая мифология и философия, Гомер, Сервантес, Данте, Достоевский, Толстой, Куприн, Бунин, Паустовский, Пришвин… они зачем-то сохранили во мне эти имена. Странные ныне имена — пыль веков! Книги о самопознании, книги о космосе, о природе, книги о Боге — до сих пор вижу их корочки в нишах стен, вложенные так плотно, что приходилось прилагать усилия, чтобы рукой уныния вытащить их и скоротать время. Туда снесли целую библиотеку, точно вместе с людьми хотели сохранить и книги… И, конечно же, поэзия. Кто бы читал её в мирное суетное время? Но без электричества и электронных сетей, без беготни и ничтожной рутины, освещённой солнцем, когда ради обыденных целей забываешь, что смертен, остались только книги. И лишь в таких непредугаданных условиях человеческий глаз и ум снова обратились к поэзии! Я видел, с каким удивлением открывали для себя мир воображения и чувств брутальные мужики, сроду не бравшие книг, как откидывали свалявшиеся без парикмахерских пряди и плакали, читая, ещё недавно гламурные женщины, чьи чаяния транслировались через призму ухоженных ноготков, брюликов и тюнинга писи, как молодёжь — все эти офисные стрекозы и фембои — вертя свои уснувшие гаджеты, долго приглядывались к книжным полкам, чтобы потом всё же брезгливо вытащить бумажный кирпич и, заставляя себя учиться читать, пробуждать неизведанные впечатления от общения с самими собой! Конечно, по отношению к ним это был своего рода паноптикум изуверства: они насиловали себя, борясь с хандрой, отчаянием и сплином — со всем дэдинсайдом… но это было необходимое горькое лекарство всем нам. Как воздаяние за грехи!

Пушкин… Представляешь, я читал Пушкина! Сидел в красном свете бомбоубежища, читал ветхие строки и слышал звон хрусталя (так по алголу). Так чисто и звонко звучали слова и строки пушкинской поэзии в моём сознании тогда — помню до сих пор! И занавешивался бесперспективный мир вокруг былым очарованием: с круговертью дней, освещённых солнцем, с щебетом птиц, со сменой сезонов с дождями и снегом, со смехом фемин в майских платьях и их томностью в вечерних свечах — в кружеве ничтожных, как выяснилось, человеческих страстей, которыми мы усложняли себе жизнь, не думая о том, что ждут нас обстоятельства, оказавшись в которых всё то — в неоценённом прошлом — будет вспоминаться нами за счастье…

…Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Ты, все душевные способности губя,

Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;

Лишь как бы напоить, да освежить себя —

Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,

И, проводив её блинами и вином,

Поминки ей творим мороженым и льдом.25

До сих пор с тех дней запомнил эти строки! Какая чепуха, казалось мне, какие слопы обуревали впечатления поэтов в доатомную пору!

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечёт. Сказать вам откровенно,

Из годовых времён я рад лишь ей одной,

В ней много доброго; любовник не тщеславный,

Я нечто в ней нашёл мечтою своенравной.

А потом я вник, и в этих, словно залитых кровью, огнях бомбоубежища вдруг втянулся в шёпот строк, точно выпал из реальности — такой скудной в своём повсеместном отчаянии и страхе. Впрочем, другого и не оставалось тогда.

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится. На смерть осуждена,

Бедняжка клонится без ропота, без гнева.

Улыбка на устах увянувших видна;

Могильной пропасти она не слышит зева;

Играет на лице ещё багровый цвет.

Она жива ещё сегодня, завтра нет.

Это он об осени, чёрт побери! О настоящей, живой осени, созданной природой! Мы ещё хорошо помнили те краски истинной природы, не омрачённой, не испоганенной человеческим безумием… Интересно, что бы слагал Пушкин ныне — среди стеклянных стен искусственных дендрариев, повисших над тёмными водами прежних рек, ущербно скованных метакрилатом, как в музеях ограждают раритеты от праздных рук людских?

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса,

В их сенях ветра шум и свежее дыханье,

И мглой волнистою покрыты небеса,

И редкий солнца луч, и первые морозы,

И отдалённые седой зимы угрозы.

Помню, я поправил дедулю.

— Что? — переспросил он по алголу.

— “Прекрасная пора! очей очарованье!”. Ты ошибся, у Пушкина в стихотворении пора прекрасная. Мы знаем эти строки такими.

Прадед задумался на секунду. Приподнялся на трансформной кровати, невольно, как от стянутости, отслоил блез на своей седой старческой груди и ответил, саркастично улыбаясь:

Примечания