Прекрасная пора, очей очарованье...

…мне кажется, что комьюнити, так транслитерируя алгол, издевается надо мной. В этом же концепте иногда прадед напоминает мне Эйвона Ивановича. Особенно в те моменты, когда в кампусе ты попадаешь в поле визуализатора последнего, и ему вдруг захочется привязаться к тебе. На самом деле, все мы знаем, как и почему Эйвон может выцепить своими нравоучениями именно тебя, но предугадать это сложно, так как часто в толпе иннитов весёлое настроение притупляет внимание и лишает иммунитета против фиксов и сенсоров высокого администрирования. О, это эксидромный бойлерплейт — быть выловленным, как рыба в аквариуме, Эйвоном!

На самом деле Эйвоном Ивановичем он называет себя сам. По каким-то архаичным лекалам обращения к высшим магистрам науки. Аутентичный скрипт академической нейроморфии! Словно таким образом возносясь над нами на пьедестале опыта и знаний! Его образ — голло, как будто отслаивающееся в твоём сознании, — вообще отдает чем-то избыточным. Эйвон словно везде в кампусе: может объявиться в тебе даже там, где ждать его нет причин. И часто мимикрирует в голосах: кому-то является голосом матери или отца, кому-то голосами магистров, с которыми недавно ты был в коннекте, голосами героев геймов, о которых знают только избранные, или голосами тех, кто приятен или, наоборот, кто не по дефолту — в зависимости от того, по какой причине Эйвон к тебе привязался. Например, к Сусанне он однажды обратился голосом её ментального кумира Воображара, а Яниса в переходе из студиумов в догмариум вырвал из толпы, заставил выйти в панорамную ложу, раскинувшуюся безбрежным аркадным видом Веснограда, и голосом Зевса — каким его запечатлел Янис — отчитал за жалобу магистра по курсу перцепциального антропогенеза, пригрозив — то ли в шутку, то ли всерьёз — в следующий раз отправить прямиком в царство Аида. Когда Янис нам всё рассказал, мы сочувственно посмеялись. Хотя к образности вертов Эйвона Ивановича всегда нужно относиться с вниманием: никогда не знаешь… ха-ха… о каком царстве Аида может идти речь…

Ко мне же Эйвон цепляется почему-то голосом прадеда. Пока не знаю, хорошо это или плохо.

{Но что я могу сделать?

Ведь они сами разрешили таким, как прадед,

затворять свои окна и позволять пронепотисам слышать их алголские слопы!

Так и фиксирую: алголские слопы …exec}

<...>

— Войны нужны для того, чтобы сытые и умиротворённые открыли наконец глаза!

Я представляю, как откликаются подобные верты, выпускаемые вне контента моим предком, в сканерах нашего высокого администрирования! Мы все знаем, что Эйвон mutatio chamaeleontis algorithm22, но когда во время коррекционных бесед он вдруг обращается ко мне с когнициями дедули, этот подвох не кажется мне случайным. Несложно почувствовать функциональный лакуум… Впрочем, я всегда спешу согласиться с Эйвоном. По крайней мере для того, чтобы прервать коннект. Думаю, он знает и об этом тоже.

В тот вечер я досмотрел нравоучительные слейдсы и с чувством выполненного долга выдохнул от мысли, что очередной лейбл в кейсе воспитания моей личности будет выставлен как положено. Ну, и заодно дал себе слово больше не флексить. Даже если это будет стоить особого внимания Ра.

Fx:) …Гавань, порт, яхта, чайки… Прадед и прабабка, зачинающие моего деда… Перед сном я думал об этом. Ё~^#&: ∞%+-*=-10^(10^(10^(10))) спуффы, как же, судя по тому, что мы, оглядываясь, изучаем в кампусе, изменился мир! Хотя и гавань, и порт до сих пор на том же месте. Там же возвышается над заливом, как и в древности Колосс Родосский над средиземноморьем, некогда гигантская статуя Императора. Но сейчас на фоне вознёсшихся транспарентных аркад полиса у него за спиной даже он, колосс, не кажется уже гигантским — гигантским как прежде, когда, возведённый после первой транснациональной войны, был виден отовсюду и, прежде всего, с моря, куда и поныне устремлён гордый и грозный императорский взгляд. После второй войны, когда была принята Хартия всеобщего мира и полис переименовали в Весноград (не знаю, как иначе по алголу трактовать верт возрождения, с которым мы ассоциируем наш полис), Императора решили не сносить, даже несмотря на то, что его образ символизировал собой великую державность прошлого и местами оказался сильно ущерблен атаками боевых дронов. Восстановили и оставили в память о легендарном властителе умов, основавшем на этих берегах большой полис. Только убрали императорское имя и согнали с плеча восседавшего когда-то орла, державшего в гранитном клюве гранитный же свиток со словами “Назло надменному соседу”. Всё остальное не тронули: и разлетающийся в полах гвардейский камзол, и высокие ботфорты, овеянные малахитом морских ветров, и шляпу-треуголку, которую колосс, подставив порывам северного бриза вьющиеся кудри, сжимает за спиной обеими руками. Оставили и грозный взгляд, смотрящий в даль. Как в напоминание об истории этого кластера нашей агломерации. Тем более, что статуя не затмевает, как прежде, обзор и хорошо вписывается в виды гавани, плещущейся у одного ботфорта, и в зелёный массив огромного прибрежного парка-дендрария у ботфорта другого, как будто Император широко перешагнул через чернильную реку и так, в шаге, застыл в вечном мгновении, всматриваясь из-под ситалла поднебесного саркофага в аквамариновый залив.

Был бы Император счастлив, живым — воскресшим — взглядом оглянувшись вокруг и увидев когда-то основанный им город? Оглянувшись во всём своём старосветском образе посреди монументального нейрокрилата современности — посреди отливающих солнцем и словно уносящихся к солнцу грибниц прозрачных небоскребов и венозной паутиной разбегающихся и петляющих рокад и эстакад за спиной? Мог ли он мечтать о таких кораблях, которые узрел бы, опустив взор себе под ноги: не плывущих, а парящих над водой, едва оставляя на глади залива след от движения? Мог ли он подумать, что когда-нибудь люди на набережных заложенного им города будут страдать от меланодермии, точно из ставшего единственно плодородным семени любимого арапа, будут стянуты в причудливые блезы-комбинезоны и не отличимы — пока не приглядишься — в сексуальной принадлежности?

Да что там, как кажется уже, доисторический Император, если даже мой прадед, на глазах которого и строился новый полис, не кажет на ордеры носа! Не из-за немощи — принципиально:

— И они предлагают мне крионику — безумцы! Они называют такое социальными бонусами. Говорят, что хотят сохранить мой ветеранский ген, чтобы психотипы таких, как мы, не исчезли в будущем. А ещё предлагают геронтон на Марсе — представляешь! Зачем им мои гены в будущем? Что я увижу ещё через сто лет? Как вас окончательно загнали в зазеркалье? Или то, как вы к чёртовой матери разносите теперь уже Марс, борясь со своими химерами?

Дедуля неисправим: он живёт олдтаймом, в нём говорят старые обиды. Я пытаюсь с ним спорить, доказывая, что каждому поколению своё время, ничего всё равно не изменить. И в том, как выстроился мир сейчас, виноваты не мы, а те, кто жил до нас. В том числе и он сам. О своём прошлом он не питает иллюзий, но по модерну тоже не согласен:

— Виноваты и вы, потому что верите тому, что прошлое не стоит настоящего. Что там тьма, а здесь свет. Так начинали думать в своё время и мы, но в отличие от вас опускали настоящее и думали о будущем. А когда теперь вспоминаешь прошлое, понимаешь, как много утрачено истинного и ценного. Вам же — из настоящего — и вспомнить-то будет не о чем! Вы предали память, любовь и веру. Предали предков. И сами себя убедили, что так и должно быть. Что фейкрем — это вынужденная эволюция. А ведь провернуть фарш в мясорубке истории уже не получится! И вы останетесь такими — недоверусами, пока последний из вас, стряхнув каплю первородного семени, не сдаст её на хранение в криокамеру где-нибудь в Поясе Койпера для изучения последующими поколениями, рождёнными от нейроморфных гениталий…

Ахаха! Нет, конечно, я понимаю, о чём сожалеет мой прадед. Он ещё помнит город, в котором статуи императоров и императриц органично вписывались в ландшафт приземистых каменных домов и усадеб, узких улиц и имперских площадей — вдоль каналов и рек с плавающими катерами и лодками, своим движением отплескивавшими волнами о гранитные берега, которые были построены так задолго, что, в свою очередь, видели и настоящие императорские камзолы, и ботфорты, и парусные фрегаты у гавани, и людей в треуголках и с тростями. Он ещё помнит асфальтные проспекты, заполненные автомобилями, которыми управляли живые люди, позволявшие себе ехать туда, куда вертела рука и проецировал ум — хоть в городе, хоть за город — в луга и леса. В те времена они располагали временем и желаниями, не были ограничены в расстояниях и в чувствах. Могли позволить себе таить мысли, целоваться за потаёнными стенами домов или далеко в море — на виду у одних лишь чаек. Но разве эта свобода не делала их уязвимыми?

Дедуля рассказывает, что когда-то в огромной голове статуи была смотровая площадка. Они любили взбираться в неё и глазами императора смотрели на раскинувшийся залив, облитый солнцем и испещрённый катерами-метеорами и яхтами. Тогда статуя ещё возвышалась над городом, и, если лифтом подняться из внутреннего паноптикума головы выше — на макушку, в императорские кудри, — то обозревался весь город — уже по тем меркам низкорослый и каменный, лишь по периферии окаймленный районами высоких жилых кварталов.

Сегодня императорский колосс из нашего жилого кластера различим, только если, всматриваясь в транспарентный полис, выхватить взглядом край побережья слева — на стыке с морской гладью, где, словно зависнув над водой, пришвартованы в гавани аквалайнеры и тёмно-зелёным пятном вдоль прибрежной зоны на смежном острове раскинуты парки-дендрарии. Но дедуля находит и указывает в его сторону, едва нейроид приоткрывает по его воле ставни.

— Мы, вернувшиеся с первой войны, доказавшие свою правду, считали, что вправе отгулять свою молодость и доблесть по полной. Несмотря на пережитые страхи и ранения, мы были счастливы и горды. За себя, за боевых братьев, за освобождённую Родину! Помню, мы взбирались на эту голову и, хмельные, взбудораженные, крикливые, давали волю эмоциям, распугивая всех окрестных чаек и голубей! Гуляли по дождливым проспектам меж старых храмов, по набережным с заплаканными окнами, плавали на корабликах, ныряли вместе с зонтами в чёрную воду и плескались, как дети. Мы в майках и джинсах и наши девчонки в легких летних развевающихся платьях… А потом ехали в деревню и, купаясь уже в эмбриозе, фехтуя шампурами с шашлыком, наслаждались мужским и женским так, как будто чувствовали отзвуки наступления конца прекрасной эпохи!

Ныне смотровой площадки в императорской голове нет. В ней нет надобности — даже самая низкая литраконовая эстакада, перекинутая по полисным островам, намного выше этой статуи, которая когда-то нашими врагами за былое державное величие была прозвана Колоссом Балтийским. Или колоссом на глиняных ногах. Нет больше прежних храмов, улиц и мощёных площадей — ведь в полисе люди перестали ходить по земле: рокады перекинуты вдоль и между прозрачных небоскребов, как лианы в джунглях. Нет людей в автомобилях, нет и самих автомобилей, какими мы видим их, изучая в кампусе историю прошлого. Зачем они, когда есть аэрошэттлинг, который проецирует без твоего мнения, куда и как доставить в заданном алгоритме маршрута, указанном в энерджи? Нет дождей над незащищенными головами, нет зонтов, деревень и фехтовальщиков шашлыками… нет девиц в платьях — такие одежды непонятны, они вне морали, — нет алкоголя, ибо мы не знаем, как воспринимать его вкус, и не находим удовольствия в его действии… В конце концов, мы отменили бессознательное, эйфорию заменили на расчёт, непознаваемое принимаем с холодным смирением, свободу каждого воспринимаем за хаос всех, право выбора в жизни узаконили парадигмами. Мы сделали так, потому что иначе не получается… не получается достичь если не совершенства, то такого существования, которое отдаляет нас от разрушения.

Прошлое тому, что мы стали такими, поспособствовало.

<...>

Ё~^#&: ∞%+-*=-10^(10^(10^(10))) мраки! Да и чем наше регламентированное время хуже того хаотического времени, о котором так любит вспоминать прадед?! Быть может, и я через сто лет, оглядываясь назад, среди сюрреалистичных колониальных аркад где-нибудь — как баттхёртит дедуля — за Поясом Койпера буду с ностальгией вспоминать и этот транспарентный полис, подпирающий небеса, и эти лианоподобные белые эстакады, и эти искусственные дендрарии под ними, и эту укрытую метакрилатным стеклом, как покрывалом, широкую реку, впадающую в аквамариновый залив между ног артефактного императора?

Да и как мой прадед может идеализировать своё время, если при всей человеческой свободе тогда эта свобода стала благодатной почвой для прорастания такой человеческой ненависти друг к другу, которая привела к глобальным социальным сдвигам и войнам, после чего, ужаснувшись, мы вынуждены были выстраивать новый мир практически с нуля?

Мой прадед — пыльный алгол. Но я всё равно иногда захожу к нему — так, по релаксу.

← look back

На следующий день после очередного нравственного апдейта показалось, что Ра ко мне более благосклонна. Она посмотрела в мою сторону. Осветила, так сказать, своим ромашковым вниманием. Конечно, я не обольщался — это такой капслук среди нас: снизойти и поддержать того, кто вольно или невольно попал в фоны Эйвона Ивановича. Поддержать и заодно поржать над мокрыми пятнами приплюснутого, как сдавленный инжир, самолюбия (х-ха… так по алголу). Я отсутствовал в вечерних геймах — она не могла не заметить этого: её гордая доминанта оказалась в ущербе — некому было противостоять. Тем более, что и Амадей в тот вечер не вошёл в реалтисифиал — не раззадорил её подсознательный раж.

— Что, ничтожный иннит, как там вера в наше светлое будущее? — улыбаясь, вертанула она при встрече. Знает же, как вывернуть верт в аффекте, чтобы обойти эвент сканера!

— В норме, — ответил с той же язвительной легкостью эмоции я. — Жизнь безоблачна и непогрешима!

— А я вчера загнала себя в эйфы. Правда, они оказались всего лишь эндорфиновыми мраками. Пришлось выдумывать дэдинсайд, чтобы имитировать ваше с Амадеем присутствие, и рассеивать миражи. Ты же знаешь, это особое удовольствие — бороться с собой!

— Ты загналась в мраки своей скуки, Ра. Мы тут ни причём.

Ну да, я поддел её. Она наигранно одарила меня презрительным взглядом и отвернулась. Точёный профиль обелённого, словно из далёкого театра кабуки, — неестественно белого среди нас — лица, усыпанного пыльцой конопушек. Белый свет в нашем окошке! Махнуть бы с ней на яхте в залив — так, как рассказывает прадед: только я, она и море… Ха-ха!

По дороге в студиумы свой светлый лик с золотой чёлкой в мою сторону Раиса больше не обращала, щебеча в гипервизоре вертуалиса с другими. И делала это специально — такие у нас с ней апи. Хотя, может, в неё подключилась Марианна и внесла коррективы: сканеры всё-таки фиксанули. Или объявился сам Эйвон? Нет, Эйвон Иванович по таким пустякам не реагирует. Впрочем, и Марианны достаточно: Ра в кампусе такая правильная, что одного кураторского верта хватает для того, чтобы Alba Nix23 уняла свой гордый нрав.

Вместо Раи компанию мне составил Янис. Толкнул плечом и подмигнул. Науз он, этот Янис. (Верт по алголу транслитерирует какое-то странное слово — «тошнила», но этот рудимент явно не вписывается в контекст: посему науз он, этот Янис). Маленький и скользкий, точно, как выразился бы дедуля, сперматозоид. Вот уж кого не мешало бы просканировать на бэкенде! Я улыбаюсь: мы все жертвы социальной транспарентности и стараемся, как удаётся, мимикрировать, пряча свои истинные — в общем-то безобидные — сквиши. Такая у Яни манера поведения. Лучше перестраховаться, чем однажды обнаружить тёмные пятна в профайле. Просто Яни, уже, судя по всему, запятнавшийся в край, принимает правила игры с излишней настороженностью. На самом деле всё — слопы: язык мимики присущ каждому из нас, а мышиная рожа Яниса в избытке аффектов иногда так переигрывает, что фонит на ретакссесных сканерах. Из-за этого с ним мало кто общается, но я с ним лажу. И за это он платит мне преданностью в геймах.

— Ну, что, гвинипиг, поздравляю — умыл белочку!

Яни этого не произнёс, не облачил в верт: он толкнул меня плечом, кивнул в сторону Ра, по-крысиному потер лапками и ехидно улыбнулся, закусив верхними зубами с широкой диастемой нижнюю губу чуть ли не до подбородка. Я сгримасничал в ответ, хотя, честно говоря, захотелось дать ему в морду. Иногда так хочется сделать это в нашем коннекте с Янисом! Из своего вечернего апдейта я желал заслужить иного внимания Раисы, но снова пришлось дерзить, потому что она, как обычно, выбрала не тот тон. А скам Яниса в моём разочаровании оказался не к месту.

Вообще-то, Яни нормальный иннит: не подставит и где надо войдёт в бэкап. Он верен нашей дружбе, чего нельзя сказать обо мне. В тотальных геймах мы всегда противостоим команде Ра, потому ладим и понимаем друг друга с полувзгляда. Но я чувствую, что когда они действуют изощрённо и стремятся тактически разбить наш тандем амбиджус-сквишами, я едва сдерживаю себя перед искушением пожертвовать Янисом — пожертвовать только ради того, чтобы понаблюдать за искренней феминной радостью Ра, которая так мне нравится. В этом я, конечно же, большая крыса, нежели он в своем злорадстве по отношению к соперникам — особенно к Амадею и Рае. Но и у меня есть оправдание: Яни абсолютно не различает в ней феминность, категорично включая свайп по профилю влево, и не поддерживает меня, если я, наоборот, свайплю её профиль вправо.

К тому же Яни не переносит Амадей. А я недолюбливаю Амадея. Так что и это обстоятельство глюит наш коннект — при всей его токсичности — с Янисом.

— Намедни Амадей отконсолидировал ареал, и мы все были ограничены в действиях, — по пути в студиумы отвертил Янис. — Ра пришлось придумывать свой крэм, но она постоянно уходила во мраки. То ли не находила экзита, то ли блефовала.

— А куда делся сам Амадей?

— Понятия не имею. Он затушил профиль, ограничил мир и так и не явился.

Отконсолидировать ареал — знакомый финт Амадея. Мол, смотрите, кто здесь тимлид. Он часто так делает, уходя в бэкенд и наблюдая за тем, кто, как и чем дополняет отключённый ландшафт вдруг ограниченной свободы. Лау-инниты уходят в серость, привыкшие быть ведомыми ждут проблесков идей, а те, кто не лишён воображения, ищут экзита проецируя растры на непроглядные мраки и, освещая их, тем самым выступают новыми лидерами. Немногим и не всегда это удаётся, но если удаётся, они ходят в героях и обозначаются нимбом посвящённых великим оракулом, в роли которых и хайлайтит их Амадей. Чтобы потом похвалить или изощрённо наказать. Понятно почему: это его сеттинг, он его заслужил и вправе регулировать. Кто стоит за ним и кто дал ему такое право? Таких вопросов мы не задаём. По крайней мере, в фронтенде. Но все хотим быть инициатами. Услышать похвалу Амадея. Быть озарёнными солнцем. Вписать свои результаты в энерджи. Быть отмеченными в незримых, но просматриваемых протоколах. Стать прогнозируемыми в своих способностях находить выходы в виртуальных сферах. Слыть приближёнными к оракулам там — в свете Пьедестала Свиффов. Это важно. Потому что реалтисифиал неотделим от реалитата.

Вот Ра — как звучит её нейм в геймах — уже инициат. Наверное, и этот её статус не даёт мне спать по ночам. Она приближена к Амадею, освещена его солнцем. Я не завидую ей, но хочу стать на её уровень. Не для того, чтобы тешить самолюбие, — с одной только целью: перестать быть для неё стеклянным человеком. Чтобы она не смотрела сквозь меня. Как будто я только то, что иногда рядом. Program funclow — функция нижнего уровня.

Так мы троллим друг друга. А ещё я никогда не обращаюсь к ней, как к Ра, зову по-человечески — Раей, а то и в баттхёрт — Раисой. Её это агрит — я знаю. Но в этой способности раздражать её я нахожу свою силу. Да, пока я не способен выстраивать свои растральные миры, ведя за собой толпы иных, но я не лишён того уровня воображения, который мешает быть до конца совершенной в геймах ей, то и дело увязающей в сквишах и мраках, расставленных в том числе и моим аплевелингом. И пусть она часто не догадывается, что за ними стою я, но, когда меня нет, она ощущает скуку — ей не хватает драйва, ибо свет к её восхождениям формирую за счет её энергии вместе с протагонистом Амадеем и я — как антагонист. И мне есть на чём подловить её в жизни и спустить с пьедестала тимлидерства. Об этом знает Янис, об этом — уверен — знает и Амадей. Он тоже следит за мной, хоть и не подаёт вида. Типа, сталкер: должен быть над пилотирами.

<...>

На матимах нам запрещено общаться между собой. Даже вертами. Поэтому перед тем, как зайти в студиум, отключаемся — индикаторы сублима, слов и даже аффектов мимики здесь зашкаливают. К тому же я дал себе слово впредь не деплоиться.

Ра злится, но это хорошо, это часть моей с ней коммуникации. Во время пролепсиса я буду смотреть, как мелькает свет слейдсов по её профилю, вспыхивает золото её челки и не моргают ресницы вокруг её, словно загипнотизированных, глаз. Залив, яхта, чайки…

Сегодня весь день архитектура мира — тематический теориум. Это не про культуру и строительство, это о том, как устроен сеттинг бытия. Слейдсы по всему студиуму, звук в наших головах. На таких пространных курсах я всегда задаю себе вопрос: откуда вы всё это знаете, чтобы свидетельствовать столь категорично? Мир создан во взаимодействии энергии: истоки, развитие и сила энергии в воссоздании самой себя. Вакуум — это тоже форма энергии. Понятие “ничто” антинаучно. Непознаваемость — это явление, связанное с осознанием нашего несовершенства, она часть парадигмы смирения (так по алголу). В свою очередь, парадигма смирения — это общефилософская максима принятия устройства мира, обозреваемого нашим сознанием. Она непреодолима в том энергетическом поле, в котором мы существуем. А менять энергетические поля мы способны пока что лишь локально. В этом цель научного познания. Мы должны стремиться к умиротворению энергии, а не к её бунту. Бунт энергии — это разрушение сложившегося мира и человека в нём. Энергия безучастна, она руководствуется только волнением внутри себя. Волнения энергии связаны со временем. Время сокращает силу энергии, приводит к её угасанию — мы стареем и умираем, порождая тленом материи новую энергию. Этот процесс всеобъемлющ — от каскадов мультивселенных до цветочного ростка и ничтожного бозона в его заложенном в биллионной степени энергетическом примакодисе развития.

На слейдсах в затемнённом транспаренте студиума формулы энергетических полей. Формулы зарождения энергии, её формирования, функционирования, взаимодействия, распада и перерождения. Формулы регенерации концентрированной энергии в материю. Голос магистра, проговаривающий и объясняющий их, словно пропитывает сознание. Сами формулы медленно прописываются по сводам студиума, словно незримой кистью внутри аквариума, вплывающей желейной вязью. Их фон — сначала бездонный макрокосмос, от образных пузырей в сотах мультивселенных ссужающийся взглядом демиурга в нашу вселенную — испещрённую туманностями со вспышками зажжённых звёзд, —затем в нашу галактику — в привычный нам земной мир — и только потом в микрокосмос — расщепляющийся в молекулах и атомах на квазичастицы энергии в момент их квантового импульса. За этим явственным фоном сублиминальная подкладка смыслов; мы не видим её, угадываем и запоминаем подсознательно: человек не должен стремиться познать мир — мир непознаваем, наша задача — сохранить себя в этом мире, довольствуясь тем малым, что нам открыто. Мы совершенствуем свое зрение, совершенствуем свой ум ради того, чтобы быть мудрее, чтобы остановить процессы разрушения, процессы ненависти и нетерпимости, прежде всего, к самим себе в этом мире, который ещё осознаваем только лишь потому, что мы не позволяем себе самоликвидироваться… etc. В общем, как-то так.

С этого начинается каждая матима архитектуры мира. Это один из основных естественнонаучных циклов, обязательных в нашем образовании. Он многослоен и напичкан смежными знаниями. Потому что из энергии соткана не только биологическая жизнь, но и социальный институтиарий общества. Счастье человека — тоже энергия: путь к личному благополучию лежит через энергообмен индивидуума и социума. Энтелехия энергии и времени, помноженная на коэффициенты полезного действия во имя общественного блага, зачисляется в энерджи всех и каждого, формируя универсальные финансовые эквиваленты — энергоэфы, которыми выкладывается путь к социальным экспа. Всех и каждого. Через энергию мы изучаем диалектику и метафизику мира, познаём логику и мудрость общественного устройства, которое ныне и впредь запрограммировано от скатывания к конфликтам и деструкции. Позитивное мышление — ключ к умиротворению энергетических полей. Справедливость заложена в транспарентности общественных отношений, в их прогнозируемости. Конфликты купируются в зачатке, выбросы даже эмоциональной негативной энергии недопустимы и пресекаются на уровне низших сетов коннекта: допустив, следует осознать, детерминировать и не позволить негативной энергии репродуцировать в процессе. Демократия — это порядок, основанный на осознании того, что энергия каждого не провоцирует бунт многих. Это закон реки, которая всеми своими водами в одном русле течёт по направлению к морю. Ты можешь быть недоволен — никто не запрещает: человек подвержен приливам разных энтропий. Но если чувствуешь обиду, не держи отрицательную энергию в себе: поделись ею с личным коммуникативным помощником в энерджи — и обязательно получишь алгоритм негэнтропии. Если система неправа — она исправится, если неправ ты в этой системе — тебе укажут, что ты неправ, и также направят алгоритм позитивных действий. Если же и это не возымеет эффект, включаются другие механизмы. Какие? В лучшем случае, тебя отключат от энерджи, в худшем… о таких механизмах никто не говорит — смыслы об этом не соответствуют кодексу позитивного мышления…