Афины (с 480 по 336 г. до н. э.)

Главное дело Фемистокла — созданный афинский флот, освящённый победой, — тревожило пелопоннесцев.

Афиняне, однако, были неспособны навязать своё господство Элладе. Неудачно расположенные, почти на краю бесплодной Аттики, возросшие Афины не могли обеспечить даже собственное существование. Открытые переселенцам со всех сторон и легко доступные с севера для вторжения, Афины были одновременно и слишком континентальными, и слишком приморскими. Если бы мы были островитянами, — напишет Фукидид, — какая сила была бы неприступнее!

Смешение народов, уже совершившееся под покровительством Паллады, отдавало будущее Города всем последствиям неуловимого космополитизма. От знаменитой расы древних пеласгов что осталось? Эти древние люди ушли — одни в Троаду через Фракию, другие морем — на острова или в Италию. Афины, принявшие цивилизацию Египта, гордившиеся тем, что они — Земля Кекропа, наводнённые финикийцами, становились Вавилоном, привалом, перекрёстком, где встречались мореходы и купцы всех рас.

Финикийцы, эти обрезанные кукушки Аристофана, обольстительные и деятельные, принесли арийцам вместе с практикой обмена и началом вознаграждаемого труда счёт — эту «науку порядка». Суровые ахейцы Эллады переняли ремёсла, божества и нравы финикийцев Тира и Сидона. Решеф-Микал киприотов стал Аполлоном-Амиклом греков. Герои, мифы, боги и культы азиатской Финикии пришли в Элладу вместе с письменностью, мерами, весами и орудиями.

Фивы, насквозь финикийские, подчёркивали свою азиатскость; тиран Пенфей отменил там культ Вакха; потому и новое племя древнего Кадма отдалось Ксерксу. Когда варвар нёс всем рабство, говорит Фукидид, фиванцы были с ним.

Аргос, более египетский, чем Афины, повествует нам своей легендой об Ио, корове с безупречным потомством, как эфиоп гибельный, свирепый, ненасытный в битве, пришёл нарушить превосходное творение Юпитера.

Познакомив с существованием Греции скандинавов, у которых они добывали золотой янтарь, и став, таким образом, виновниками нашествий с Севера, финикийцы тем временем повсюду сеяли в Элладе свои разрушительные семена. Они обходили земли, портили нравы, смешивали языки; уходили, распространив свою гниль, или оставались, проникая повсюду. От фессалийцев, некогда столь гордых своей независимостью, столь верных своему слову, чьи вожди-аристократы, пришедшие из Азии, пособничали мерзостям Ксеркса, до ионийцев Карии, перенявших варварский язык, — финикийское влияние было всеобщим. Метисы смуглых хананеев и очень белых арийцев Ливии, которых в финикийских городах называли бастулами, уже были многочисленны в Афинах.

Впрочем, финикийцы — суровые и раболепные, мрачные и жестокие, развращённые и кровожадные, себялюбивые и алчные, неумолимые и вероломные — смягчались от соприкосновения с греками, в конечном счёте хозяевами Аттики. Арийцы Афин переняли у финикийцев их искусство двуличия, их вкус к чрезмерным наслаждениям, к злоупотреблениям всякого рода и их неугасимую жажду наживы, как научились у скандинавов и финнов опьяняться мясом и вином, захватывать насилием или хитростью чужое добро; они сохранили — порой навязывая её своим растлителям — глубоко укоренившееся отвращение к чужеземному господству, пылкую любовь и глубокую нежность к свободе.

Пороки Азии, завезённые и распространившиеся в Элладе, ослабляя характеры, расслабляя людей, готовили их подчинение владыкам, соблазнителям, которые сумеют вести их и использовать. Энергичные, властные дорийцы, покоряя или оттесняя тех, кто им сопротивлялся, способствовали рассеянию различных племён по Элладе. Они приносили догму всемогущего Государства. Но так же, как греки, развращённые азиатами, сохранили страсть к Свободе, так, вопреки дорийцам, эллины не приняли идею всеобщего, национального устройства. Племена (филы) оставались обособленными; Города не сливались с округой; Фиванская земля всегда отличалась от Земли Афины; каждый Город сохранял свои границы.

Пеласги и лелеги, порабощённые, хранили в глубине души неистребимое — это стало ясно много позже — чувство своего человеческого права; но дорийцам удалось навязать им молчание, и греческий дух, по крайней мере в своих проявлениях, исчез. Из-за азиатов Эллада разучилась добросовестности; из-за северян эллины стали верить только в силу. Вскоре мирный арийский земледелец принялся жать и собирать виноград с копьём в руке! Это и породило всеобщее движение к победоносному Ксерксу: одни понимали лишь право войны, другие видели мир только в полном подчинении победителю. Фемистокл великолепно понял эту слабость, когда навязал афинянам победу, заперев их в Саламинском заливе.

В действительности Эллада становилась дорийской: Мы — рабы на дорийской земле, поёт хор у Еврипида; и трагик вкладывает в уста своего Геракла эти верные слова: Когда основания племени заложены непрочно, дети неизбежно будут несчастны. Азиатская деморализация Эллады достигла таких успехов, что в ней прославляли день Саламина, тогда как половина родины ещё оставалась в руках захватчика.

Когда Ксеркс начал своё отступление, Спарта попыталась с показной торжественностью потребовать у Великого царя возмещения за убийство Леонида при Фермопилах. Посланный глашатай принёс лишь новое свидетельство наглости Ксеркса, и Спарта не настаивала.

Мардоний, стоявший лагерем в Фессалии, видя, в каком подозрении эллины держат афинян, предложил последним союз. Спарта, встревожившись, отправила послов к афинянам; те, вечно неумеренные, не только отвергли предложения Мардония, но и театрально велели произнести проклятия тем, кто осмелился предложить им такой позор. В Афинах среди знати некоторые согласились бы рассмотреть условия Мардония. Патриотический поступок афинян обнаружил их, и они просили пелопоннесское войско быть готовым прийти к ним на помощь, если мидяне вернутся; но пелопоннесцы, довольные тем, что отвели от себя мидийское бедствие, поспешили достроить стену, запиравшую Коринф, и не ответили афинянам. Мардоний перешёл Беотию и появился перед Афинами.

Преданные Спартой, вновь укрывшиеся на Саламине, готовые умереть, афиняне услышали, как Мардоний предлагает им мир. Один сенатор, предложивший обсудить это, был побит камнями народом; афиняне растерзали в клочья его жену и сыновей. Спарта, обвинённая в бесчестии, справляла праздник и не тронулась с места. Однако один тегеец заметил эфорам, что если афиняне договорятся с Мардонием, завоевание Пелопоннеса, вероятно, станет ценой союза; тогда той же ночью пятьсот гоплитов и три тысячи пятьсот илотов выступили против Мардония.

Предупреждённый аргивянами, Мардоний отступил к северу, разорив Аттику. Он расположился на левом берегу Асопа, в Беотии, где его мощная конница могла маневрировать. Войско лакедемонян под началом Павсания, пополнившись по пути множеством греков, дошло до Элевсина, где находились высадившиеся афиняне. Сформировавшееся эллинское войско двинулось вперёд. Лагерь эллинов — сто тысяч человек против трёхсот тысяч азиатов и пятидесяти тысяч греков, оставшихся верными персам, — был разбит на холмах Эрифр, в виду неприятеля. Между двумя армиями протекал Асоп.

Греки господствовали над персами. После нескольких дней робких действий с обеих сторон Мардоний бросил всю свою конницу под началом Масистия на мегарцев. Гордые этим выбором, мегарские воины храбро выдержали удар; понимая, что не выстоят против новой атаки, они призвали на помощь Павсания. Эллины колебались встретить мидийских всадников. Олимпиодор из Афин, прикрывая отступление мегарцев, устремился вперёд с тремястами героями, и Масистий был убит, что привело персов в смятение. Показанный труп Масистия и героизм мегарцев воодушевили эллинских воинов.

Так как лагерю греков не хватало воды, Павсаний занял позицию со своими лакедемонянами на равнине Платей, к западу от Эрифр, близ источника Гаргафии. Каналы и речки, впадавшие в Асоп и пересекавшие равнину, служили препятствиями, защищавшими лагерь греков. Мардоний растянул свои войска вдоль Асопа; он ждал наступательных действий. Через десять дней полководец Ксеркса, видя, что греки непрерывно получают подкрепления, решился на наступление. Греки были об этом предупреждены.

Взаимное расположение двух армий в день битвы, после различных отвлекающих манёвров, было таково, что корпус персов оказался напротив корпуса спартанцев, а афиняне — напротив греков, сражавшихся за Ксеркса. Мардоний бросил свою конницу на источник Гаргафии, который был уничтожен. Павсаний приблизился к Платеям. Тяжёлые лакедемоняне, плохо приспособленные к искусным манёврам, замешкались; Мардоний на рассвете, видя, что они совершают отступательное движение, радостно устремился вперёд, перешёл Асоп и обрушился на лакедемонян, проходивших у подножия горы. Подоспевшие афиняне столкнулись с греческими наёмниками.

Застигнутые врасплох лакедемоняне и тегейцы, не надеясь ни на какую помощь, перешли к обороне, принося жертвы богам, чтобы получить благоприятные предзнаменования для боя. Азиаты, укрывшись за частоколом из щитов, осыпали спартанцев стрелами, а божественные знамения не ободряли тех. Испуганный Павсаний взывал к Юноне; тегейцы, стряхнув оцепенение лакедемонян, яростно двинулись на врага. Тогда жрецы Спарты сумели найти счастливые предзнаменования, и лакедемонская фаланга устремилась вслед за тегейскими воинами. Стена щитов была опрокинута, эллины и варвары смешались в рукопашной; началась всеобщая схватка, резня, истребление людей. Плохо вооружённые, ещё хуже снаряжённые, большей частью почти нагие азиаты сражались в беспорядке, с ужасающей яростью, с глубоким презрением к смерти и великой отвагой: Они хватали руками выставленные вперёд копья греков и, несмотря на «прочные доспехи» спартанцев, убивали их одного за другим, всех.

Вокруг Мардония, восседавшего на белом коне, тысяча персов казалась непобедимой. Поражённый, Мардоний пал; тысяча прекратила борьбу. Азиаты бежали к своему лагерю; победоносные спартанцы, устремившись в погоню, преследовали их, но лишь до ограды: их разум плохо служил их храбрости, и они не сумели даже довершить разгром врага, внезапно укрывшегося за укреплениями.

Афиняне, только что одержавшие победу над греками-союзниками Мардония, опрокинули стену. Азиаты были перебиты. После дня Платей у Великого царя оставалось лишь три тысячи пощажённых воинов и сорок тысяч человек, которых Артабаз держал в резерве. Отныне было признано, что азиаты, нагие от нищеты или же стеснённые своими просторными одеждами и увенчанные тюрбанами, не могут противостоять ни лакедемонским фалангам, нерассудительным, но дисциплинированным, ни весьма искусной отваге афинян.

Жестокая ярость победителей, жажда крови, их обуревавшая, и ожесточённые распри, последовавшие за победой, делают день Платей первой подлинно эллинской битвой. Одни лишь афиняне, тегейцы, мегарцы и лакедемоняне сражались. Это были те новые греки, чьим обычаем станет воевать друг против друга без предварительного совещания, опрометчиво, некстати. Награда за Доблесть на следующий день после боя оспаривалась столь яростно, что, дабы положить этому конец, увенчали платейцев. Афиняне нанесли азиатам последний удар, но победа принадлежала Лакедемону: Потоки крови сгустились под дорийским копьём на полях Платей, говорит Эсхил.

Ожесточённые бои, кровавые схватки, постоянная война, сила, становящаяся правом, упоение кровью и радость грабежа — пираты или воины, — оправданные риском для жизни и не лишённые славы, — таковы были последствия торжества дорийцев. Пираты Эллады, нарушавшие безопасность морей, стали весьма многочисленны после Платей.

Пока эллины уничтожали войско Мардония (479) при Платеях, афинский флот, морское войско под началом Леотихида, гнал персидский флот к Микале. Моряки Великого царя, покинув свои корабли, высадились на берег.

Пользуясь победой, Аристид декретом учредил Эллинский союз против Персии. Каждый год союзники должны были присылать послов для совершения жертвоприношений, установленных в память павших; каждые пять лет Игры должны были увековечивать союз. Декрет гласил: В Платеях будут учреждены игры, которые назовут Празднествами Свободы, и платейцы, которым поручено совершать жертвоприношения и обеты о спасении Греции, будут почитаться народом неприкосновенным и священным. Пока ликующие афиняне помышляли лишь об освобождении, Павсаний, менее сентиментальный, получал десятую часть добычи; другая десятина была отдана богам; остальное поделено. Фиванские вожди, сражавшиеся за персов, были преданы смерти Павсанием.

Азиатские моряки, высадившиеся у Микале, под угрозой афинского флота призвали Ксеркса; но обезумевший Ксеркс, повсюду видевший изменников, велел разоружить самосцев, удалил милетцев и тем ещё ухудшил своё положение. Весть о поражении Мардония при Платеях пришла в тот самый миг, когда греки атаковали лагерь персов. Последняя армия Ксеркса была уничтожена афинянами под началом Ксантиппа. Отряд спартанцев, находившийся при афинском флоте, заблудился и не принял участия в деле.

В этой битве при Микале, покрытой полной славой, афиняне избрали паролем имя Гебы, небесной прислужницы, которую Гера зачала, вдохнув аромат розы. Это стало как бы победой юности. Юная Европа разила Азию — Азию, ещё накануне цветущую мужами, куда стекались неисчислимые богатства, а ныне побеждённую, разбитую, конченую, именуемую жалкой, одряхлевшей, умирающей! Эгейское море становилось эллинским; Европа возвращала своё достояние, то есть Ионию, Малую Азию, тогда как победой Гелона над карфагенянами она заявляла права на Север Африки, где жили лидийцы-арии, владея уже дельтой Нила. Нейт из Саиса была не чем иным, как Афиной эллинов.

Историческая и общественная дилемма обозначилась уже при Кире: Нужно, по ясному выражению Геродота, чтобы всё это великое царство было подчинено грекам, или Греция — персам; между нашей враждой и их враждой нет более пространства, которое отдалило бы наши удары. — Мидийские войны, завершившиеся бесспорным поражением Ксеркса, разорили Азию, но оставили её независимой. Обещание Юноны Парису — что он будет царствовать над Азией и Европой — не сбывалось. Обширные европейские пространства оставались в руках азиатов. Действительные этнографические различия проявлялись как начала, но с большой неопределённостью применения. Азиаты — то были кочевники; европейцы — земледельцы.

Геродот чётко обозначил разделения: Я удивляюсь, говорит он, тем, кто разделил и распределил землю между Ливией (Африкой), Азией и Европой, ибо различие между ними не малое. Границы этих частей оставались неопределёнными. Не продолжив своих успехов дальше Микале, греки сделали так, что Фукидид ограничил Восточную Европу Эгейским морем. Эсхил, однако, дошёл до восточного берега Галиса. Александр увидит истинную Европу, простирающуюся на западе от мрака, царящего за Гадесом, по выражению Пиндара, — стороны ночи Гомера, — до Инда на востоке, до Ганга.

Азия поверженная, тяжело павшая на колено, увлекла в своём падении вместе с восточным абсолютизмом и монархическую царскую власть. Народы были освобождены. Сам Мардоний — великое чудо! — напишет Геродот — учреждал Демократии. — Берегитесь, говорит тень Дария старцам в эсхиловской трагедии «Персы», — Берегитесь когда-либо нападать на страну греков, будь ваше войско даже многочисленнее, чем у Ксеркса, ибо сама земля сражается за них... Язык человеческий не будет более скован, освобождённый народ свободно изольёт свою мысль, ибо ярмо силы сокрушено.

ГЛАВА 3. — С 480 по 466 г. до н. э. — Ксеркс погибший, презираемый.

С 480 по 466 г. до н. э. — Ксеркс погибший, презираемый. — История и эпос. — Геродот: его характер, влияние Спарты на его ум, его путешествия, его труд. — Эсхил, продолжатель Гомера: его характер, его труд. — Справедливость. — Основание Ареопага. — Паллада-Афина.

КСЕРКС, чьё величие ослепляло эллинов, оставил по себе лишь память о своей наглости — этом колосе преступления, как говорит Эсхил, дающем лишь жатву скорби. Великий царь, владыка людей, всемогущий, даже жестокий, мог льстить тщеславию порабощённых; хвастовство разбитого полководца заставляло его ненавидеть. Азия была побеждена. Европа-победительница, которую не олицетворял никакой герой, плохо пользовалась своим торжеством. Раздоры эллинов должны были усилиться, ибо мидянин, эта угроза, более не был опасен. Явились два человека, которые сделали для Эллады, для Европы гораздо больше, чем сделали Мильтиад при Марафоне, Леонид при Фермопилах, Фемистокл при Саламине, Аристид на Пситталии, Павсаний при Платеях, Ксантипп при Микале. Продолжатель Гомера, Эсхил, столь же великий, как великий ариец, вернул грекам чувство их предназначения, дав им зрелище их собственного величия, возвышая мужество, пробуждая воодушевление. А поскольку Афины вошли в мировую политику и афинянам надлежало узнать мир, Геродот написал свои истории.

Уроженец Карии, пришедший на Самос, затем с Самоса в Афины, проникнутый ионийским духом, таким, каким его сделало мидийское владычество, Геродот принёс эллинам огромное собрание материалов, упорядоченных, распределённых, каждый на своём месте, разумеется, — что свойственно греческому гению, — но где громоздились невероятные басни и поразительные преувеличения. Гиперболические повествования льстили слушателям, когда Геродот расчленял миллион человек, пришедших с Ксерксом; но сколь многие должны были улыбаться при описании индийцев, охотящихся на муравьёв величиной с собак?

Ариец, сильно пропитанный азиатчиной, Геродот был, по крайней мере, совершенно чист от всякого дорийского влияния: ни гордыни, ни надменности, ни духа грубого господства в его труде; но доверчив, поверхностен, впечатлителен и слишком слаб в минуты страстного красноречия. Так, будучи, безусловно, всецело предан афинянам и пришедший, чтобы служить вместе с ними и через них делу Европы против Азии, он всё же пленяется Спартой, которую восхваляет, не зная ни её подвигов, ни её нравов.

О битве при Платеях он говорит: У греков тегейцы и афиняне вели себя храбро, но лакедемоняне превзошли их доблестью, что неверно; и объясняет эту доблесть, производя род Леотихида и Леонида от Геракла. Он пренебрегает Фемистоклом, которого упоминает лишь мимоходом: Был, говорит он, среди афинян человек, недавно возвысившийся до первых рядов; имя его было Фемистокл; его называли сыном Неокла. Поскольку слово «Неокл» означает «недавно прославленный», Геродот насмехался над спасителем Афин.

Как и многие, Геродот был жертвой дерзкого бахвальства и лицемерных поз Спарты. Он восхищается спартанцами, потому что они свободны? и верит, — ведь он это говорит, — что они украшали себе голову, когда готовились пожертвовать жизнью. Его честность возмущалась, это понятно, при мысли, что Фемистокл мог бы стать владыкой Эллады; он не видел, что, ниспровергая Фемистокла, он рискует отдать Элладу Спарте, где почти все граждане были Фемистоклами, лишёнными ума.

Труд Геродота, представляющий собой историю всех известных тогда народов, — кроме ассирийцев, — есть, по сути, повествование о страшной борьбе Азии против Греции, против Европы; он не дышит ни желанием, ни, если угодно, верой в успех греков. Почитатель науки египтян, богатства и силы мидо-персов, он, до поражения Ксеркса, был бы с теми эллинами, которые соглашались вверить будущее Европы Царю, столь великому и столь прекрасному. Жрецы Египта предрекли ему, что рано или поздно греки погибнут. Он преувеличивал эллинскую слабость, недостаток сплочённости, зависть, соперничество, непредусмотрительность и непостоянство эллинов и сравнивал неисправимый беспорядок народа, ослабление характера вождей с суровой дисциплиной азиатских орд, нравственной силой Великого царя, чьим подданным он был в Карии. Он понимает благоразумие фессалийских воинов, помогших Ксерксу вторгнуться в Элладу, оправдывает уныние, проповедуемое Дельфами накануне нашествия, приписывает мидянам, «сражавшимся против ассирийцев», первое торжество свободы!

Чрезвычайно любознательный, путешествовавший ради знаний, Геродот сохранил очень живое воспоминание о безопасности, которую ему повсюду давала его народность. В египетских Фивах, как и в Мемфисе, и до нильских порогов, он видел, как египтяне отворачивались от греков, которых называли нечистыми, а его принимали хорошо, потому что он был подданным Великого царя.

Скорее хронист, чем историк, собиратель фактов, в подражание египтянам, которые, по его словам, наблюдали больше чудес, чем все прочие люди, ибо не пропускают ни одного, не изучив его и не записав, что за ним последовало, Геродот добросовестно рассказал всё, что видел, всё, что слышал, языком простым, ясным, греческим, произнося с одинаковой выразительностью и самую неправдоподобную басню, и самый достоверный факт. Его ионийское наречие, сладостное и природно-нежное, по выражению Лукиана, несёт, как многоводная река со своими прозрачными водами и песком, его обширное собрание, насквозь ассирийское, составленное без отбора, лишённое критики, метода, и всё же — произведение искусства, по праву посвящённое музам, до того смешения вещей, отступления и нелепости оказываются здесь естественно возникшими и просто высказанными.

Ребячливый в объяснениях явлений, порой самонадеянный, одновременно наивный и претенциозный, он питает страх перед божествами, не скрывая при этом своего скептицизма; он мог бы быть религиозным, не обладая верой. Скорее суеверный, чем верующий, он впечатляется магическими воплями, но не допускает, чтобы Природа подчинялась обетам жрецов, чьи обряды он, без сомнения, узнал в Египте. В Афинах утверждают, пишет он, будто в храме, охраняющем крепость, обитает большой змей; так говорят, и, словно он действительно там находится, ему каждый месяц приносят приношения для пропитания. Он, однако, остерегается — при случае с оттенком лицемерия — задевать жрецов! Он умалчивает о большинстве религиозных вещей, узнанных от чужеземцев, и, подвергая сомнению некоторые утверждения Гомера, провозглашает правдивость дельфийских оракулов. Его страх перед богами — лишь боязнь жрецов. Божество, он знает, завистливо и любит всё ниспровергать, но тут же спешит добавить, что божественное Провидение таково, каким ему должно быть, мудро во всём, а человек, неспособный к счастью, — не более чем случайность.

Человеческие помыслы принижены, объявлены подвластными стареющему телу; успехи приписаны судьбе; хитрость и даже ложь признаны пригодными — всё это указывает на азиатское влияние, испытанное историком. Его осторожность мешает ему высказаться. Он рассуждает о формах правления — об исономии, олигархии и монархии, — не делая вывода. Он, однако, пишет, что «легче обмануть множество, чем одного человека», высказываясь тем самым почти в пользу деспотизма.

Заинтересовав афинян рассказом своих историй, Геродот возбудил их любопытство, он дал им потребность и удовольствие исследования, познания вещей; он поведал им, что в Египте и Ассирии есть люди трудолюбивые, учёные, наблюдательные, которые записывают деяния своих современников; что писания этих людей увековечивают славу и бесчестие; и афиняне на мгновение стали внимательны к самим себе.

Однако если бы у афинян были только истории карийского собирателя, они сочли бы Ксеркса образцом наилучшего государя, а спартанца — образцом совершенного гражданина. К счастью для Афин, для Эллады, для Европы, был Эсхил, прямой наследник Гомера, с его гениальным пониманием потребностей будущего.

С этой потребностью говорить, выражать свой страх или надежду, что отличает арийца, — Сладостно, говорит Прометей, оплакивать свою судьбу и исторгать слёзы у того, кто нас слушает, — Эсхил не может молчать. Он должен разделить со своими согражданами огромную надежду, его одушевляющую. И он говорит языком Гомера, и он испытывает в точности те же чувства, что ведические поэты — печальные ночью перед сонмом ночных светил, радостные утром, с первым светом, с зарёй, рождающейся из материнской ночи.

Добрый, сострадательный, мягкий к женщинам, которых хочет видеть свободными в самих себе, весь проникнутый верой в добро, верящий в конечное торжество справедливого, имеющий правилом лишь честность, которая дороже жизни, Эсхил, чистый ариец, провозглашает своё отвращение ко лжи, этому позорнейшему злу, и позор — его ужас: Пусть переносят несчастье без позора, пусть так! — говорит его Этеокл, ибо избавление от него в смерти; но что думаешь ты о тех, кто терпит одновременно и позор, и несчастье?

Рождённый в Аттике, бывший среди воинов, сражавшихся при Марафоне, Саламине, Платеях, Эсхил был одушевлён тем широким арийским патриотизмом, который постигает и объемлет всё человечество, братское, но облекает пылкой, ревнивой, трепетной любовью лишь уголок земли, где покоится предок, где растёт дитя, — Землю материнскую, дражайшую кормилицу, и очаг, согревающий гнездо первой любви, и Посёлок, что есть собрание очагов, и общий Город, что есть средоточие защиты, достаточное место сосредоточения.