Афины (с 480 по 336 г. до н. э.)

ГЛАВА 5. — С 457 по 445 г. до н. э. — Артаксеркс I Долгорукий.

С 457 по 445 г. до н. э. — Артаксеркс I Долгорукий. — Спартанцы при Танагре. — Афиняне в Египте и Фессалии. — Возвращение и смерть Кимона. — Смуты. — Демократия и аристократия. — Религиозный вопрос. — Новые божества, герои и жрецы. — Юпитер, Аполлон и Вакх. — Олимпия и Дельфы. — Подчинение Паллады.

НАСЛЕДОВАВ Ксерксу, Артаксеркс I Долгорукий вознамерился восстановить империю. Он предложил спартанцам взять Аттику, чтобы отдать её им, подкрепив предложение немедленной присылкой сокровища. Спарта, поглощённая борьбой с мессенцами, ничего не ответила посланцу Артаксеркса и оставила сокровище у себя. Предупреждённый Перикл приказал ускорить завершение Длинных стен Афин.

Народ в Афинах был с Периклом, первым во всём, как скажет Фукидид, и в слове, и в деле. Вельможи, встревоженные влиянием Перикла, призвали отряд спартанцев, только что обосновавшийся в Фивах, чтобы вместе с ними остановить успехи афинской демократии. Спартанцы стали лагерем у Танагры, на границе Аттики. Афиняне устремились на них под началом Перикла. Столкновение было ужасным; схватка — стремительной и ожесточённой. Перикл сражался превосходно. Измена фессалийцев отдала победу спартанцам.

Эту неудачу, последствия которой могли быть тяжкими, к счастью для Афин, уравновесили победа Миронида над беотийцами при Энофитах, отдавшая власть народной партии, и поражение Эгины. Затем (455) афинский флот сжёг Гитий, порт Спарты, осмелился бросить вызов Коринфу в водах его залива, разбил сикионцев и взял Навпакт. Спартанцы, неспособные одолеть защитников Итомы, только что заключили с ними соглашение. Афины отдали Навпакт этим мессенцам.

Тем временем перс Мегабиз, посланный Артаксерксом в Египет, изгнал греков из Мемфиса, нанеся им сокрушительное поражение. Полководец Царя царей, несмотря на победу, не сумел овладеть дельтой; жители болот, которых Фукидид считает самыми воинственными из египтян, отбросили ярмо. Но Афины потеряли свою эскадру из пятидесяти галер и прекраснейших воинов, из которых лишь немногие смогли добраться невредимыми до Кирены.

В Элладе афиняне также потерпели неудачу. Под началом Перикла, желая отомстить за измену фессалийцев при Танагре, они двинулись на север. Потерпев поражение, Перикл добился возвращения Кимона (453). — Эфиальт только что был убит. — Кимон добился от Спарты пятилетнего перемирия и отплыл с 200 галерами, чтобы осадить Китий и отправиться в Египет.

Под Китием Кимон умер (449). Увозя останки своего вождя, афинские моряки отважно разбили многочисленный вражеский флот, встреченный в водах Кипра; победители, высадившись, уничтожили войско, стоявшее лагерем на берегу. Эта двойная победа, совершенно нежданная, легендарная, где труп Кимона победил Азию, осталась в памяти греков как последний акт мидийских войн.

Афины плохо воспользовались этим успехом. По договору они согласились более не тревожить Артаксеркса, уступив ему Египет. Правда, Великий царь, со своей стороны, признал Эгейское море греческим морем. Не имея более общего врага, эллинские города стали воевать друг с другом. Зависть между городами осложнялась ненавистью, разделявшей партии. Рабы, занятые в ремёслах, которые греки презирали, приобретали значение, тогда как борьба партий, всегда кончавшаяся проскрипциями, уменьшала число граждан и питала шайки Мятежников, бродивших под стенами городов.

Города беднели, и всё заметнее становилось богатство жрецов Дельф и Олимпии. Богатый Пифо возбуждал алчность: Что до флота, говорили коринфяне, оказавшиеся под угрозой и лишённые кораблей, мы создадим его из частных средств каждого города и из сокровищ, хранящихся в Дельфах и Олимпии. А Дельфы, жившие своим храмом, некогда лишили владений киррейцев, державших порт и обирающих паломников. Чтобы обезопасить себя, дельфийцы заручились помощью Спарты. Стало известно, что фокидяне, союзники Афин, только что захватили храм (449–448). Спартанцы поспешили туда; афиняне, в свою очередь, подоспели. Сначала победоносные спартанские воины были разбиты. Эта «священная война» усилила ненависть.

И вот недовольные аристократы Беотии, объединившись, принялись разорять города, где правил народ. Толмид, вопреки совету Перикла, выступил из Афин с отрядом помощи, был разбит и убит при Коронее. Это поражение уничтожило афинское влияние во всей Беотии. Эвбея отделилась (446), перебив экипаж афинской галеры. Перикл с 5.000 гоплитов покарал эвбейцев, лишил владений гиппоботов, богачей Халкиды, и роздал их имущество афинским беднякам.

Со времён Саламина, влача за собой ненависть, сопутствующую власти, Афины стали ненавистны своим союзникам. Их демократические снисхождения, их несправедливости, их презрение к праву, повсюду злобно обличаемые, возбуждали умы против них. Мегара захватила врасплох и перерезала свой афинский гарнизон; Спарта послала своего царя Плистонакта, под надзором Клеантида, разорять Элевсин. Встревоженный Перикл купил Клеантида и Плистонакта, которые вернулись в Лакедемон. Афиняне без всяких объяснений утвердили расход в 10 талантов, сделанный Периклом на оплату измены Плистонакта. С тех пор ежегодно подобная сумма, предназначенная для подкупа спартанских царей, утверждалась Народом.

Покарав Эвбею, Афины поступили со Спартой столь же неразумно, как с Артаксерксом: они возвратили свои завоевания — Нисею, Пеги, Трезен, Ахайю, — согласившись на десятилетнее перемирие (445). Афинские аристократы подготовили эту развязку. Афиняне сохранили Эвбею, свою житницу, и Эгину, стратегический пункт напротив Пелопоннеса; они не простили Мегаре ни резни, ставшей началом этой войны, ни унижения, которым она завершилась.

Отныне открытая борьба между аристократами и демократами, между Богатыми и Бедными, между Числом и Избранными, между Силой и Хитростью, заставляла жрецов, а следовательно, и богов, определить свою позицию. Вельможи требовали поддержки божеств; бедняки подсчитывали храмовые сокровища. Призванные защищаться от черни и дорого оценивать свои услуги, жрецы должны были вмешаться в общественную жизнь.

Со времён Гомера боги, хотя ещё смутно определённые или приписанные, были уже своего рода фигурами. Илиада, эта арийская Библия, засвидетельствовала олимпийский переворот. Ахейская религия и цивилизация заменили собой, с падением Трои, пеласгийские нравы и культы. Зевс Гомера, Юпитер Додоны, представлял первую, завершившуюся религию; Посейдон (Нептун) явился как финикиец-пришелец; Гера (Юнона) была самой Нацией, борющейся за своё существование; Афина (Паллада), восхитительный образ ума одновременно глубокого, спокойного и блистательного, выступала из легенд: Идеи в становлении, материалы для лепки, поэзии для оживления, божества для завершения, если не для создания.

Арийцы были поистине погребены под развалинами Трои — Священной! — а уцелевшие, устрашённые, поражённые немотой, безмолвствовали, и всё первобытное и здоровое в гомеровской традиции рассеивалось. Никто не осмеливался сказать, взирая на сами наименования продолжающих существовать божеств, что они выражали, что они были олицетворёнными явлениями Природы.

Арийский Зевс, Индра первых времён, чьи атрибуты изливали на него блага света, сражавшийся с злотворными и мрачными силами ночи, позволяет превратить себя в восточного деспота, в Бога богов, подобно тому как Ксеркс в Сузах — Царь царей; — Гея, мать всего сущего, на прочных основаниях, древнейшая, питающая на своей земле всё, что существует, по гомеровскому определению, попирается ногами, она лишь рабыня; — Вакх Орфея, столь чистый, столь великий, столь радостный, осмеян: Откуда явилась к нам эта бабёнка? из какой страны? в этом странном наряде? — спрашивает Эсхил, и это ложный и лукавый Дионис Фив, взошедший на Дельфы с гибельными обрядами, соблазняющий, развращающий, использующий Венеру, сводящий с ума жриц.

Эллины захотели, чтобы божества были рядом с ними, живые, действующие. Земля и Небо были смешаны, по верному выражению Плутарха. Зевс — владыка; прочие боги правят по его велениям. Герои, связывающие этих олимпийских советников со стадом человеческого рода, суть сыновья богов или потомки сыновей божьих, которых аэды воспевают предпочтительно. Завистливые, капризные, требовательные, эти божества любят унижать то, что возвышается, говорит Геродот; вымышленные людьми, убивающими людей, они получили от своих создателей их собственную свирепость, их страсти, их пороки. Правдивых богов Ария больше нет: — Лгать во благо богам не противно. — Бывают обстоятельства, когда Небо прославляет обман.

Те, кто создал эти божества и кто ими пользуется, должны доказывать их вмешательство: Это Зевс обрушил мидян на эллинов; сам Артабаз уступил лишь божественному побуждению, велению сновидения. Так навязывают себя толкователи снов; их власть сравняется с царской: Если ты обладаешь царской властью, говорит прорицатель у Софокла, мне всё же подобает отвечать тебе как равному. Главные прорицатели — в Дельфах. Феб-Аполлон говорит с людьми лишь через посредство своих служителей, своих жрецов, а жрецы определили плату за свои услуги: они требуют лучшую часть вражеской добычи; они требуют золотых венков.

Новые божества в Элладе любят пышность; их кокетство безгранично; их недовольства грозны, а кары жестоки, потому что жрецы пришли главным образом из Финикии, гордые своим Богом-владыкой, своим Богом единым — Элом, Илу, Яо, Ваалом, — подразделённым на Ваалимов, как в Вавилоне, или составным: это Мелькарт, Ваал Тира (Мелех-Кирьят, царь города), который господствовал бы устрашающе, если бы Египет не смягчил своим влиянием отвратительный деспотизм этого чудовища.

Вокруг этого владыки и в противоборстве с ним — богини Нила, спокойные, чистые, рождающие, не теряя девственности, и боги Халдеи, похотливые — конус, лингам, фаллос, — заимствованные из африканского средоточия; и двойная Истар Тира, Асторет, кровожадная и сладострастная, приятная азиатам, олицетворяющая свирепость в исступлении или уничтожение в наслаждении, обслуживаемая жрицами, оспаривающая всемогущество у Мелькарта. Это борьба Геркулеса с Венерой.

Так как арийцы не могут отказаться от своего Индры, Юпитер остаётся; но это новый Зевс, который смеётся над голубями, оставляет безгласным дуб Додоны, который требует, безмолвный и грозный, полного подчинения. Этот Зевс есть всё: Зевс — эфир, Зевс — земля, Зевс — небо, Зевс — всё, что вверху и объемлет вселенную. У этого вселенского Юпитера есть своя священная роща — свой алтис (Aldos) — на Пелопоннесе, в Олимпии, где игры, основанные Геркулесом, развитые Пелопом, устроенные при Ифите, собирали эллинов каждые четыре года.

Дельфийские жрецы, имея против себя это торжествующее божество, этого дорийского Юпитера, претенциозного, огромного, невыносимого для арийцев, превозносили Аполлона, своего рода недавнего Орфея, обольстительного и великолепного. Но так же как Зевс Додоны — этот Отец — был преобразован, обезображен финской грубостью завоевателей, пришедших с севера, так и Аполлон Ионии — как Адонис Библоса — уже не более чем восточная, азиатская формула. Ликийский Аполлон, тот радостный Феб, что золотым плектром заставлял звучать свою звучную кифару, чья лира из слоновой кости нежно, утешительно отвечала жалобным звукам, теперь, скрытый в своём храме, ставший коварным, косоглазым, мрачным, изливает бедствия, остаётся глух к стенаниям, намерен распоряжаться всем по своей воле, раздавать благо и зло по своему капризу: Одним я поврежу, другим приду на помощь, вращаясь среди бесчисленных племён жалких людей.

Еврипид хорошо показал противоборство между Дельфами и Олимпией, борьбу между Зевсом и Аполлоном и непредусмотрительную глупость дорийского Юпитера: И Зевс рассмеялся, когда сын его пришёл прямо к нему, желая получить богатый культ, и он согласился, тряхнув волосами. Итак, Дельфы получили свой богатый культ; Зевс, как и предсказал Прометей, был низложен.

Святилище Дельф, прославленное и знаменитое, принимало паломников, приходивших со всех сторон, из Эллады и из чужих земель. Жрецы, подобно магам Мидии, проникнутые духом Ваала, сначала предлагали людям, чтобы привлечь их, все соблазны азиатского культа, а затем отсылали их устрашёнными, порабощёнными. Жрицы-помощницы этих эксплуататоров были финикиянками: Покинув море Тира, поёт хор у Еврипида, я пришла, раба Аполлона, в его храм, где он обитает, на снежные вершины Парнаса; и они омывали свои волосы, подобные золотому приношению, в прозрачной воде Кастальского источника, а Вакх вёл хоры и опьянение.

Гора Олимп, где Орфей некогда собирал своими песнями деревья и диких зверей, опустела. Боги, спустившись, оспаривают у людей богатства и власть. Юпитер в Олимпии, Аполлон в Дельфах, Вакх в Фивах — соперники.

Аполлон овладевает Вакхом; он влечёт его в Дельфы, использует и поглощает: Ты увидишь Вакха, говорит Тиресий, на дельфийских скалах, потрясающего и взмахивающего тирсом и факелами. Приобщённый к мистериям дельфийских дев, Вакх поведёт оргию, где, увенчанные плющом, ночью, эллины и варвары, паломники всех племён, всех званий, всех возрастов, предадутся новому злу, которым развращаются почтенные племена. — Поэтому я и Кадм, старики, над которыми ты насмехаешься, увенчаемся плющом и будем плясать, седовласая упряжка.

Аполлон-развратитель обитает у источника Касталии, средоточия земли. Вода источника с серебряными водоворотами омывает неутомимых Менад. Эхо, непрестанно поражаемое оргийными звуками, тревожит лебедя с пурпурной лапой и прелестных птиц, что на вершине храма вили соломенные гнёзда для своих птенцов.

Новые алтари ничему не должны учиться и ничего не должны получать от природы. Своими стрелами Феб прогнал птиц; деревья безмолвны; Пифиец с блистающим луком, чей вещий храм украсится лаврами, сам будет говорить со смертными, открывая своими прорицаниями вещи настоящие и будущие. Тяжёлые двери храма со скрежещущим звуком будут открываться лишь тревожным паломникам, а полёт птиц, игра пламени, треск углей и содрогание жертв будут толковать лишь жрецы, гадатели по внутренностям. На своём золотом треножнике пифия, дельфийская женщина, в тёмном дыму сжигаемой сухой мирры, под шум плясок, посреди святилища, общего для всей Эллады, пророчествуя, будет петь прорицания, которые открывает ей Феб, языком, понятным лишь жрецам, состоящим на службе бога.

Пророческий труд пифии выражался обычно гекзаметрами, мучительными, непостижимыми. Аполлон ведёт всё и распоряжается всем; это непогрешимый владыка и главный советник. Его знание безгранично; он осведомитель и судья; снисходительный и практичный, он говорит Эгею, как зачать ребёнка, и успокаивает Креза насчёт последствий трусости: О лидиец с изнеженными стопами, вдоль берегов каменистого Герма беги и не останавливайся, и не стыдись быть трусом.

Жрецы не только эксплуатировали бога; они эксплуатировали и самих себя, беззастенчиво. Когда спартанцам нужно было вопросить пифию, прорицательнице Периалле заплатили, чтобы ответ удовлетворил желание Клеомена. Властители городов, прославленные воины, очень богатые граждане предпочитали и поддерживали Дельфы, потому что жрецы были к их услугам. Народ, не ведая об этих сделках, устрашённый, приходил в храм. Это глупое попустительство Вельмож и этот увековеченный страх Простых увеличивали дельфийскую опасность.

Пифия, по примеру эскимосских колдунов, исторгала тайны будущего у говорящего пламени, идущего снизу, из глубин, из финского Аида — Маналы, — и этот ужас был новшеством. Подземный оракул сторожит дракон с пятнистой спиной, с красным глазом, покрытый медью, ужасное чудовище, рождённое землёй! На смену арийской молитве, кроткой, спокойной, личной, творимой перед увитым венками очагом, страх ставит мольбу задыхающуюся, коллективную, исполненную боязни разорвать повязки бога.

Афины не избегают нашествия смешанных божеств. Они отдались Палладе, забыв, что вместе с аргосской Герой Паллада, враг Трои, погубила фригийцев; вообразив также, что достаточно пожелать, чтобы Эринии, перестав выть свою ужасную песнь, стали мирными Эвменидами. Эсхил, увы! снизошёл до прославления этого заблуждения. Более прозорливый Еврипид в своей трагедии «Вакханки» скажет, как Орфей, этот истинный бог арийцев, был покинут и как Вакх Фив и Дельф, с его азиатскими неистовствами и африканским распутством, пришёл в Афины служить Венере-Афродите. Вакхические опьянения навязывали себя: Без вина нет больше Киприды, и никакое наслаждение не остаётся людям. Вакхическое безумие, исступление Вакха захватит всё; оно будет распространяться, как от укуса пса, и медные щиты отступят перед этими вакханками с тирсами; у воинов подломятся колени, и ночные ужасы отдадут народ во власть прорицателей.

Через странствующего Вакха Аполлон сеет свою пропаганду. Явившись в Дельфы бродягой, привлечённый богатствами, созданными чужим трудом, Феб-Аполлон помышляет лишь о своей сокровищнице: Если вы прольёте перед храмом кровь жертвы и желаете вопросить Феба, войдите! но если не заколете овцы, вы не проникнете в обитель.

Эксплуатации эллинов вскоре уже недостаточно честолюбию дельфийских жрецов; помощь чужеземцев показалась им необходимой. Оценив своё влияние, они продавали его врагам греков. Так они получали, по окончании вызванных ими войн, в случае поражения эллинов — цену своего вмешательства, в случае победы греков — причитавшуюся им долю добычи.

Измены, которые охотно считались политическими актами и которые, впрочем, трудно было точно изобличить, не возмущали политиков, всегда готовых испросить, потребовать или выторговать подобную же услугу. Иначе обстояло с гражданскими послаблениями, вызывавшими возмущение: Дурно, говорит Ион у Еврипида, чтобы в одном месте праведный и виновный имели одинаковые права перед богами. А виновные приносили больше жрецам, раздавателям индульгенций и отпущений. Быстро обогатившись, служители Феба вскоре стали черпать воду Кастальского источника золотыми урнами.

Дельфийские жрецы владели многочисленными рабами, вооружёнными, обязанными содержать и охранять храм. Ужасные кары грозили святотатцам и ворам: Захваченных живьём пригвождали к дверям за грудь, отдавая на растерзание хищным птицам. Обычной была казнь побитием камнями.

Великое спокойствие Дельф контрастировало с волнениями Эллады. Несовместимость племён держала во вражде различные группы эллинов, а внутри этих групп обострялось соперничество. В Дельфах же, напротив, единая цель — господство над Элладой, над миром, над всем сущим, чьим пупом были Дельфы, — держала в тесном единении и жрецов, и прорицателей, и служителей, равных в мечте об общем честолюбии: Знай, отец, говорит Ион-Аполлон у Еврипида, знай, какими благами я здесь владею. Прежде всего покой, столь сладостный людям, и мало трудов; никакой злодей меня не тревожит, и нет у меня невыносимого сожаления уступать дорогу тем, кто ниже меня.

Дельфийские жрецы с полным основанием считали себя царями: Итак, дельфийские Цари единодушно постановили... И богиня афинян, в свою очередь подвергшись дельфийскому всемогуществу, совершив неизбежное паломничество, должна была подчиниться, если не унизиться: Я, Паллада, прихожу (в Дельфы) из отчизны, носящей моё имя, из Афин...

ГЛАВА 6. — С 445 по 429 г. до н. э. — Перикл.

С 445 по 429 г. до н. э. — Перикл. — Имперские Афины. — Восстание Самоса и Византия. — Колонии. — Аспасия. — Новые афиняне: моряки, ремесленники, крестьяне. — Вельможи и простолюдины. — Толпа. — Доносчики и подозреваемые. — Влияние слова. — Монархия, олигархия, республика.

ПРОСТОЙ стратег, но весьма популярный, Перикл правил афинянами. Город Паллады, владыка Эгины и Эвбеи, которые были словно морскими крепостями, защищавшими Аттику, надзирающий над Фракией через Фасос, над Македонией через Эйон, над Херсонесом и севером Эгейского моря через бдительных колонистов, над Азией, наконец, через Наксос, — Афины гордились тысячью городов, подвластных их славе, многочисленными союзниками, процветающими колониями.

Эта своего рода верховная власть, заменившая союз, конфедерацию, подготовленную Аристидом, явилась следствием предложения, сделанного Кимоном союзным городам и принятого ими, — вносить деньгами стоимость войск, которые они должны были поставлять. Это новшество подорвало силу Союза, уменьшив число содержимых воинов, унизив подчинённые города и приучив афинян получать денежную дань, подобно царям Азии.

Великолепные и простые времена, когда торжественными жертвоприношениями, символическим бросанием железного шара в синие волны обширного моря эллины скрепляли свою дружескую помощь, миновали; Афины теперь высчитывали выгоды своих триумфов и, город торговый, продавали безопасность; они не без удовольствия взирали, как там и сям плавают финикийские флоты — вражеские, но чья постоянная угроза обеспечивала поступление дани.

Союзные города, впрочем, почти все ведшие крупную торговлю, охотно терпели эту охраняемую зависимость и внушали афинянам обманчивую уверенность. Самос, весьма важный, предложил перенести в Афины общую казну, охрану которой Аристид поручил жрецам делосского храма (460). И однако же именно Самос первым проявил нетерпение. Вероятно, подстрекаемые посланцами Артаксеркса, самосцы выдали мидянам свой афинский гарнизон. Этот дерзкий удар был обдуман заранее, ибо афинские воины, тотчас отправленные туда, уже не нашли на Лемносе заложников, отвечавших за верность самосцев. Византий поступил как Самос. Глашатаи повсюду возвещали восстание против верховенства афинян.

Афины вооружили 60 кораблей и назначили десятерых полководцев — среди них Перикла и Софокла, — которым поручалось покарать Византий и Самос, следя за финикийским флотом, благоприятствовавшим самосцам и, без сомнения, подчинённым Великому царю.

Осада Самоса длилась девять месяцев. Перикл прославился здесь как инженер, изобретая машины для разрушения и опрокидывания стен. Лишь голод одолел осаждённых. Противников одушевляла самая яростная ненависть; в обоих лагерях пленников клеймили раскалённым железом. Ни Великий царь, ни пелопоннесцы не пришли на помощь восставшим. Эта двойная измена могла бы вернуть самосцев в союз, если бы жестокости, совершённые обеими сторонами во время борьбы, не разделили союзников окончательно. С падением Самоса Византий покорился.

Перикл, гордый этим успехом, который он присвоил себе, утратил меру: он утомлял море прогулками своих победоносных кораблей и был беспощаден в подавлении. Он хотел повсюду торговых и военных колоний, мечтал о своего рода организованной империи. Византий, Фурии, Орей, Халкида, Наксос, Андрос, Амфиполь, Синопа, Амис и т. д. должны были, по его замыслу, стать стратегическими, имперскими пунктами. Так как Аттика не могла прокормить своих жителей, Перикл возвёл в систему раздачу земель колонистам. Остров Эгина был таким образом роздан целиком. Но эти афинские колонии с первого же дня приходили в смятение от разнородных, чужеземных элементов, и верность колонистов вскоре стала измеряться лишь щедростью услуг метрополии.

Перикл, не бывший даже архонтом, господствовал лишь авторитетом своего гения. Он превосходно видел всё, что возможно было осуществить с афинским Народом в тот миг, и хотел совершить это чудо. Весьма спокойный, весьма осмотрительный, весьма рассудительный, с неукротимым упорством в исполнении своей общей мысли, он, кажется, не помышлял об огромном расходовании — слишком раннем — скрытых сил, сбережённых умов, молодых энергий, об истощении людей и вещей, которое он готовил. Гордость Афин усиливала его собственную гордость; он собирался потрясти Грецию — как сказал Аристофан — и исчерпать казну веков. Его слово, сильное, чёткое в утверждениях, было исполнено изящества, когда он спорил, разом покоряя противника и воспламеняя друга. Евполид говорит, что доводы Перикла оставляли жало в душе. Его учитель Зенон научил его искусству метать молнии, как Юпитер, облекать красноречием поразительное плодородие своего ума.