Афины (с 480 по 336 г. до н. э.)
- -
- 100%
- +
Дать афинянам сознание их ценности, их силы; поднять их из уныния, вырвать из арийской нерешительности воспоминанием, изображением их энергии, их славы; показать их мощь, оживляя древние предания, эти свидетельства; доказать людям-эфемерам силу продолжения; оградить их от новых богов, этих новых кормчих, правящих Олимпом, и вернуть их, отдать их великому ведическому божеству, Земле, матери всего сущего, Природе, Гее, что имеет один облик в тысяче имён, — таков был первоначальный эсхиловский замысел. Театр стал средством наставления, избранным Эсхилом.
Драматическое искусство, это самобытнейшее творение греков, существовало; Трагедия была создана; народ приходил на состязания трагиков. Драма, заменившая Эпос, говорила языком, соответствовавшим новому явлению, смешанным из прозы и стиха, как и действие стало смешением действительности и идеала.
Фивы, непримиримый враг афинян, обречённый проклятиям, клоака, где Азия скопила свои растления; Аргос, возвеличенный, связанный с Афинами клятвой Ореста: — Никогда, в долгой чреде времён, ни один царь Аргоса не вступит с копьём в руке на аттическую землю; — Афины, исторгнутые у богов, голосовавших за падение Трои в кровавую урну, у Зевса неумолимого, нового тирана, чьё падение неизбежно, у Аполлона Дельфийского, соучастника гнуснейших преступлений, и отданные Палладе, — таков эсхиловский труд.
Афиняне избавлены от мидян, от царей и от богов — кто же поведёт их? Справедливость! справедливость демократическая, справедливость, что сияет в замкнутых жилищах и прославляет честную жизнь, та, что отвращает взор от золота и богатств, оскверняющих руки, что презирает власть, отмеченную бесчестием, — и учреждается Ареопаг: Чтите, говорит Паллада, величие этого судилища, спасительного оплота этой страны и этого города, какого нет ни у скифов, ни у пелопоннесцев.
Эсхил, однако, страшится этого Народа, от которого будут зависеть судьбы Эллады. Новые, неуловимые мысли тревожат его. Он знает, чего стоит правление одного, монарха без жалости, чей заразительный порок — неверие в своих друзей; — но этот Народ, которому всегда нравится порицать своих вождей, куда же пойдёт он с этой свободой действий, которая есть его право? И он видит Анархию — анархию народа, возмущающую народное собрание, попирающую его тем сильнее, чем ниже оно пало, как это естественно для людей. Это Эвмениды перед Палладой произносят урок: — Не желайте ни жизни без узды, ни угнетения. Боги поместили силу между тем и другим — ни ближе, ни дальше. — Если вы замутите, говорит Паллада, прозрачную воду мутными потоками, как сможете вы её пить? Я хотела бы убедить граждан, облечённых заботой о Республике, избегать и анархии, и тирании, но не отказываться от всякого обуздания.
Его Равенство разумно: Мудр был, конечно, говорят Океаниды Прометею, тот, кто первым помыслил и сказал: союз между равными — наилучший; кто живёт своим трудом, не должен искать союза ни с гордыми своим богатством, ни с гордыми своим происхождением.
Склоняясь перед законом Необходимости, этой непобедимой силой, которой подвластен сам Зевс, Эсхил допускает, что афиняне в полной славе, в полном пылу могут принять ярмо, власть, даже божество, — по крайней мере Палладу, — ибо ещё не научены вещам. Конечно, вымышленные боги чудовищны, их мщения жестоки, их капризы невыносимы, и их дружбы следует остерегаться, — да буду я избавлена, говорит Океанида, от любви всемогущих богов и от их гибельного присутствия, — а истинный бог, Отец, — это солнце, это Гелиос; но истина — в будущем, она принадлежит времени, которое всё идёт, которое всё откроет, которым всё меняется, и не следует, опережая час света, человеку слишком рано метаться во тьме. Надлежит поэтому оставить жизнь легендам, действие — культам, обаяние — богам.
В «Семерых против Фив» хор дев говорит: Божества с победителями, даже с трусами! — Не подобает, тотчас отвечает Этеокл, говорить такое воину. И потому «Орестея» завершается апофеозом божества воинственного, ненавидящего, участвовавшего в падении Трои, вербующего Эриний в свою стражу: Паллады-Афины, рождённой без матери. — Да будет у граждан, поёт хор заключительный обет, одна воля, одна любовь, одна ненависть! — И Паллада: Что до меня, то славой воинских битв я сделаю этот город знаменитым среди смертных.
Правда, Эсхил поэтическим вымыслом превращает Эриний мстительных, отвратительных, в умиротворённых Эвменид; но эти Эвмениды ничего не могли бы против Рока, который они олицетворяют, против Необходимости, и будут Раздоры среди жителей Города, будут они как петухи, терзающие друг друга, будут предпринимать войны чужеземные, вдалеке.
Эсхил, увы! — тот, кто вложил в уста Хоэфор великое гомеровское изречение, увековеченное: — Справедливость, спустя долгое время, пришла для потомков Приама; кара мстящая пришла; — Эсхил, кто заставил Умоляющих сказать: Да никогда не ринется сюда резня, убивая воинов, разоряя город, враг хоров и кифары, — заставляет Палладу оправдать преступного Ореста, которого очистил косоглазый Аполлон, отдаёт Мир Эриниям, а Искусства — Раздору. Этот человек, говорит Афина в «Эвменидах», оправдан от обвинения в убийстве; голоса разделились поровну с обеих сторон. Но заранее Богиня объявила, что подаст свой голос за Ореста; Ореста, который так взывал к Палладе: я аргивянин, и ты хорошо знаешь моего отца, Агамемнона, вождя флота ахейских мужей, которым ты ниспровергла Трою, город Илиона.
Богиня, вооружённая острым копьём, опустошительница Афина Гесиода, Паллада Гомера, что вместе с Аресом занимается ратными трудами, разоряемыми городами, кликами и битвами, восседает в Афинах, где должен был бы сиять один лишь благодетельный Гелиос. Эсхил, этот Провидец! думал ли он, что Афины, преданные испытаниям, принесённые в жертву, должны страдать, чтобы родить? — Зевс ведёт людей путём мудрости, говорит Агамемнон в «Орестее», и он постановил, что они обретут знание через страдание.
ГЛАВА 4. — С 479 по 457 г. до н. э. — Новые афиняне.
С 479 по 457 г. до н. э. — Новые афиняне. — Город и порт. — Взятие Византия. — Измены Павсания и Леотихида, царей Спарты. — Аристид, вождь. — Демократия. — Смерть Ксеркса и Павсания. — Кимон. — Софокл побеждает Эсхила. — Храм Тесея. — Осада Фасоса. — Кимон изгнан; отъезд Эсхила. — Эфиальт и Перикл. — Третья Мессенская война. — Начало гражданских войн. — Ионийцы и пелопоннесцы.
НЕСМОТРЯ на зависть и подозрения, Афины возрастали. Боги защитили город богини Паллады, говорит Атосса. Аристид олицетворял в нём справедливость; Фемистокл — искусность; Народ — неоспоримую верховную власть. Фемистокл не был популярен. Его тщеславная деятельность досаждала, его цинизм тревожил; Эсхил из-за него не согласился прославить победу при Саламине. Спаситель Афин, однако, верно отражал афинский характер; его достоинства и недостатки были достоинствами и недостатками народа; многие граждане охотно помышляли, как и Фемистокл, служить собственному состоянию одновременно со славой Города. Афинская демократия, весьма гордая своими победами, хотела скорее насладиться успехом. Двадцать восемь тысяч граждан, управлявших государством, хозяева всего, подсчитывали возможные выгоды правления и завидовали Фемистоклу, который до сих пор забирал всё. Общественная казна, созданная для обеспечения морского могущества Афин, становилась неодолимым соблазном. Богатство родосцев сравнивали с бедностью победителей при Марафоне и Саламине, и мысль об извлечении выгод из победы неотступно преследовала умы.
Посвятить казну богам было невозможно, ибо афиняне не подчинялись никакому жреческому влиянию, а Дельфы подорвали свой престиж поведением во время мидийских войн. Афины Святые, по выражению Тимокреонта, сами завоевавшие свою святость, ничем не были обязаны жрецам. Так что без всяких угрызений совести каждый высчитывал причитающуюся ему долю казны. Вечная весёлость афинян, состоявшая из беззаботности, омрачалась меркантильными заботами. Примеры выгодных измен, удачной продажности, исходившие сверху, смущали чернь, терявшую уважение к Великим. Благоговейный страх, некогда неодолимый, всемогущий, незыблемый, проникавший в уши и в ум, ныне исчез, говорит Эсхил. Слова свободного человека уже не было достаточно; отныне надлежало записывать закон, принятый по согласию, на медной доске, закреплять его прочным гвоздём.
Афины, слишком открытые, неосмотрительные, принимавшие всех людей разных племён, становились трудными для управления. Арийцы с простыми нравами, чистые, но слабые, предавались азиатским frivolité. Гесиод уже указывал на соблазны тенистых скал, коварство вина Библоса, опасные трапезы, где чёрное вино орошает мясо слишком юных козлят, и расслабляющие возбуждения, отдающие беззащитными, под жар лета, тела, иссушенные солнцем, женщинам весьма похотливым.
Эти люди, так услаждавшие свои тела, что доходили до страдания, должны были легко отдаться владыке, который благоприятствовал бы их наслаждениям, не смущаясь средствами, какими этот владыка доставит им приятную безопасность. Вот почему, презирая Фемистокла, они всё же повиновались ему, когда он приказал восстановить защитные стены Города, используя все материалы: могильные камни, храмовые колонны, статуи героев и богов. Ограда Афин очень быстро была значительно расширена — без осторожности, без искусства, с тем же варварством, с каким воины Ксеркса разоряли город.
Фемистокл стал бы неограниченным владыкой афинян, если бы сам мог терпеть соперников. Досада, которую он испытывал, слыша сравнения с ненавистным ему Аристидом, вынуждала его к непрестанным интригам, к непрестанным действиям, которые его компрометировали.
Жители Эгины, завидуя Афинам, донесли Спарте, что афиняне запираются стеной, словно намереваясь устроить крепость в Аттике, замечая, что общеэллинские интересы требуют укреплений лишь в Коринфе. Спартанцы высказались против восстановления стен. Фемистокл добился отправки себя в Спарту, чтобы тянуть время в переговорах. Он сбивал с толку сенаторов, которые его расспрашивали, и добился того, что эфоры послали в Афины послов, дабы точно удостовериться, что там делается. Афиняне удержали спартанских послов как заложников, достроили стены, и Фемистокл завершил этот случай надменным заявлением, которое одураченные спартанцы приняли без возражений.
Деятельность Фемистокла стала необычайной. Фалерская гавань была слишком мала, и он использовал три изрезанности берега, способные вместить триста кораблей; он обнёс Пирей и Мунихий очень широкой стеной, намереваясь продлить её до самого города; он распорядился строить ежегодно по двадцать трирем; он добился предоставления льгот чужеземцам — прежде всего ремесленникам, — которые придут в Афины; и он перенёс на пникс ораторскую трибуну, в точку, откуда ораторы могли беспрестанно показывать народу море, простиравшееся у его ног, как его владение.
Город, древний Град Кекропа, должен был разрастись в больших размерах, но Пирей господствовал над Афинами. Порт должен был поглотить Город, толпа кораблей — возобладать над совещающимися гражданами. План Фемистокла влёк за собой это следствие: Афины становились морской державой. Фемистокл намеренно смешал и слил порт и город, по выражению Аристофана. Но вскоре сколь мало настоящих афинян должно было остаться в Афинах.
Весь во власти своей идеи, Фемистокл хотел застигнуть врасплох союзные флоты, собравшиеся в то время в гавани Пагаса, уничтожить их, обеспечив таким образом морское преобладание афинян. Исполнение этого замысла требовало тайны. Фемистокл собрал Народ и просил его одобрить задуманный им план, не выслушивая никаких объяснений. Народ постановил, что Фемистокл изложит свой план Аристиду и если Аристид его одобрит, афиняне будут слепо повиноваться. Аристид, ознакомившись, не одобрил план Фемистокла.
Тем временем Спарта плела интриги. Сначала она попыталась исключить из амфиктионийского совета народы, не сражавшиеся против мидян, — эта мера ударила бы по нынешним союзникам афинян. Фемистокл заметил, что такое решение оставило бы в Элладе лишь два или три города, обречённых оспаривать друг у друга первенство. Потерпев поражение в этом, Спарта предложила призвать в Элладу всех ионийцев Азии, раздать им земли прочих греческих народов, не сражавшихся против персов, разрушить Милет, Фокею, Смирну, Галикарнас и т. д. Это означало лишить Афины возможной помощи народов, связанных с ними общностью происхождения. Афины ответили, взяв этих ионийцев под своё покровительство, торжественно объявив, что Хиос, Лесбос, Самос и острова Эгейского моря входят в состав эллинского тела. Бессильная Спарта умолкла.
Персы ещё удерживали Фракию. Ксантипп со своими афинянами взял Сест измором и отдал павший город элеонтцам, которые проявили жестокость (447). В следующем году 30 афинских кораблей под началом Аристида и Кимона, к которым присоединились 20 пелопоннесских галер под командованием спартанца Павсания, изгнали персов, занимавших Кипр, и отправились брать Византий, где несколько знатных персов остались пленниками греков.
Став хозяином Византия, Павсаний предал Спарту: он продался Ксерксу, отослал ему пленников и предложил отдать ему Элладу. Живя как сатрап, нося мидийское платье, сопровождаемый египтянами, вооружёнными копьями, безумный от гордости, неспособный скрывать свои намерения, он своей наглостью выдавал себя союзникам. Свою измену он подготовил ещё в Спарте, обещав свободу рабам Лакедемона, илотам, если они согласятся служить его «будущим замыслам». Эгинеты и пелопоннесцы, с которыми Павсаний вошёл в Византий, покинули его; моряки повиновались лишь Кимону и Аристиду; Спарта отозвала Павсания, но тот ничего не ответил на приказ эфоров.
Встревоженные эфоры потребовали от второго царя Спарты, Леотихида, немедленно принять командование флотом и отправиться покарать первого царя, изменившего Лакедемону, — Павсания. Но Леотихид сам только что продался Великому царю. Тогда вспомнили, слишком поздно, о дерзости, с какой после Платей, в Дельфах, Павсаний присвоил себе, как личный вотивный дар, золотой треножник на трёхголовом змее, поднесённый богу вместе с десятиной добычи.
Позорное отступничество двух царей Спарты повредило Фемистоклу, чья безнравственность была известна. Встревоженные афиняне признали Аристида верховным вождём Греции. Аристид тотчас, враг интриг и ненавидящий ухищрения, вернулся к своей идее постоянного союза, учреждённого против общего врага, как эллинской связи. Он хотел, чтобы собрание, проводимое на Делосе, в храме греческого Аполлона, управляло Союзом, а Афины оставались бы исполнителями принятых решений. Каждый эллинский город, представленный на Делосе, оставаясь хозяином своего внутреннего устройства, был бы лишь обязан поставлять, согласно таблице, утверждённой собранием, столько-то людей, столько-то кораблей и столько-то денег.
Прежде чем составить таблицу распределения, Аристид отправился изучать средства каждого города. Он справедливо распределил налог, общая сумма которого, достигавшая 460 золотых талантов, должна была храниться в делосском храме под охраной афинских воинов. Честность Аристида прославляла Афины. В это самое время поэт Пиндар получал бронзовый шлем, дар Гиерона, за воспевание славы Гелона, победителя карфагенян, умершего в год, последовавший за его победой. Афины и Сиракузы, таким образом, благородно утверждали торжество Европы над Азией.
Влияние Фемистокла, или, вернее, афинский дух, на который Фемистокл произвёл впечатление, тяготело над Аристидом: аристократ, он осмелился коснуться конституции Солона, чтобы удовлетворить чаяния демократии. Сословные различия были отменены; феты четвёртого класса должны были платить налог, как все, но получили право стремиться к демократическому правлению, прекраснейшему из имён, как говорит Геродот, ибо оно зовётся равенством: обсуждение принадлежит в нём всем, действие — немногим, должностным лицам, и те несут ответственность за свои поступки.
Демократия увенчивала себя слишком рано в малонаселённых Афинах, где евпатриды сохраняли свой престиж, где складывалась новая аристократия из эллинов, обогащаемых торговлей, тогда как невежественный Народ отдавался во власть ораторов. Аристид вскоре стушевался, исчез; Фемистокл, ставший невыносимым, слишком часто напоминавший афинянам, что он их спас, выставлявший напоказ необъяснимые богатства, повелевший воздвигнуть в храме собственную статую, был изгнан и удалился в Аргос, затем на Керкиру, затем в Эпир, к Адмету, царю молоссов, и наконец в Азию, в Сузы, к Великому царю Артаксерксу, только что наследовавшему Ксерксу.
Одни хронисты говорили, будто Артаксеркс, восхищаясь гением и дерзостью Фемистокла, добился от него измены Элладе; другие — будто Фемистокл отравился, чтобы не поднять оружия против родины.
В Византии Павсаний продолжал с сатрапом Вифинии Артабазом свои долгие интриги против греков. Он осмелился вернуться в Спарту. Брошенный в темницу, освобождённый, уличённый в заговоре, преследуемый, Павсаний укрылся в храме, который спартанцы сожгли, замуровав его двери (467).
В Афинах правил Кимон, избранный Аристидом для противодействия влиянию Фемистокла. Сын Мильтиада от фракийской принцессы-арийки, рождённый в роскоши, преданный наслаждениям и вдруг отданный во власть заботам и тяготам трудной власти, очень легкомысленный, но очень пылкий, очень верный и очень добрый, сумел понравиться Народу. Этот парадокс — аристократ, благосклонный к малым, — и память о храбрости, проявленной им при Саламине, заставили афинян довериться Кимону, когда их неблагодарность и нерассудительность поразили Фемистокла и Аристида.
«Рыцарственный Кимон», чьи юношеские излишества были известны и который, впрочем, мужественно перенёс последствия разорения, ни художник, ни красноречивый оратор, прославился двумя удачными походами. Он взял Эйон во Фракии, земли которого отдал бедным гражданам Афин, затем остров Скирос, гнездо пиратов, объявленный амфиктионийским советом вне закона Эллады.
Взятием Эйона эллины заняли важный стратегический пункт в устье Стримона. На Скиросе афиняне основали свою первую колонию на севере Эгейского моря.
Афинский флот, обновлённый Кимоном, состоял главным образом из просторных, значительно усовершенствованных трирем, где гоплиты свободно маневрировали. Эти широкие, огромные корабли, окрашенные красной охрой, дерзко рассекавшие глубокие волны эллинского моря, наполняли афинян гордостью.
Неспособный дать своим согражданам хоть какое-нибудь умственное наслаждение, Кимон поразил их воображение, дал им повод для манифестации, доставив кости Тесея, которые, по его утверждению, он отыскал. Это вызвало великое народное ликование. В центре города, близ места, где юношество упражнялось в играх, был построен храм дорийского ордера, очень изящный, небольшой, в стиле Парфенона. Торжественные празднества Возвращения Тесея включали поэтическое состязание. Сын кузнеца, пришедший из Колона, города белых домов, юноша Софокл, участвуя в состязании, одержал верх над Эсхилом. Афиняне, чьи суждения становились изощрёнными, а намерения — тонкими, противопоставили, без сомнения, в этом случае сына народа евпатриду.
Софокл явился в нужный миг: Мидийские войны ожесточили сердца; Орфей, Алкей, Сапфо приходили в забвение; Гомер становился недоступен; Эсхил требовал слишком много внимания. Софокл на сцене, снисходительный, заменял богов людьми, и если порой ещё вкладывал в уста своих персонажей таинственный, этимологический язык соперника, с которым боролся, то, по крайней мере, аттическая пчела, он умел благоуханием напоить мёд, смешанный с полынью, который подносил всем.
Афинское нетерпение и легкомыслие были благодарны Софоклу за отказ от медленной и тяжеловесной эсхиловской тетралогии. Каждая драма была теперь законченным произведением, быстро воспринимаемым, требующим умеренного усилия, выдержанным в легко постигаемом единстве времени, с подлинным изображением трагических бедствий, с хорами, выражавшими мнение зрителя. Софокл, таким образом, побеждал Эсхила закономерно. Подобно тому как новый храм Тесея был сделан совсем маленьким, для людей, так и трагедии Софокла, хотя ещё монументальные, были человечнее эсхиловских. Гимн Афинам, составляющий идею «Эдипа в Колоне», оправдывал страстную несправедливость афинян.
Умы мельчали; цель вещей занимала. У Гомера спросили бы о намерении его великого творения. Афины уточняли, ограничивали, считали свой труд и своё время. Так, афиняне продолжали борьбу против Азии, били персов, преследовали пиратов, желая безопасности морей, но в этих добытых славах были расчёты.
Суровые к своим союзникам, Афины требовали взносов и отрядов. Карист на Эвбее и богатый Наксос были взяты и наказаны (466) из-за промедления. Делосское собрание определило долю каждого города людьми, кораблями и деньгами; Кимон допустил, чтобы города могли заменять деньгами наложенные на них поставки людей и кораблей. Понуждая их расплачиваться, афиняне почти вынуждали их принять этот способ возмещения. Это означало разоружать союзников, ослаблять их, обогащая Афины, куда стекалось золото; но это означало и уменьшать материальные силы союза, ставить всю ставку битв на судьбу одного-единственного города.
Весьма удачливый и весьма хитрый, Кимон прославлял свою личную политику. Он изгоняет персов, пришедших из Карии и Ликии; он топит вражеский флот, охранявший устья Евримедонта (466); он освобождает Фракию, кроме Дориска, который осаждал, когда алчность афинян прервала его успехи. После взятия Эйона афиняне заявили, что золотые рудники горы Пангей, до тех пор разрабатывавшиеся фасосцами, принадлежат им. Так как фасосцы отказались отдать рудники, Кимону пришлось угрожать Фасосу. Осада Фасоса длилась три года. Когда осаждённые уже были готовы пасть, они призвали Спарту, которая обещала вмешаться, но не смогла: землетрясение только что опустошило Лаконию, унеся двадцать тысяч жизней и оставив в Городе лишь шесть неразрушенных домов; а осмелевшие илоты, поднятые мессенцами, шли на Лакедемон.
Царь Спарты Архидам, героически, устрашил мятежников на самих развалинах города. Илоты, соединившиеся с мессенцами, вынуждены были отступить и, укрепившись на горе Итоме, начали третью Мессенскую войну, длившуюся десять лет (464–454).
Оставшиеся без помощи фасосцы должны были подчиниться требованиям Кимона, который велел срыть городские укрепления, забрал вооружённые корабли и захватил золотые рудники Скапте-Гилы. Фасос должен был согласиться на уплату крупного штрафа и ежегодной дани. Удовлетворённые афиняне потребовали от Кимона идти во Фракию, где застигнутые врасплох колонисты были истреблены. Предприятие было опасным. Весьма осторожный Кимон не подчинился приказу Народа и был обвинён в том, что продался царю Македонии.
Блестяще одержанные и прибыльные победы; личные расходы победителя на украшение Города Паллады; сады Академии, отданные Народу; его дом, открытый для всех, его стол, постоянно накрываемый гражданами его дема; его публичные раздачи денег и одежд — ничто не могло удержать ускользавшую от Кимона популярность. Ему припоминали его происхождение; его обвиняли, как аристократа, в предпочтении Спарты Афинам. В самом деле, весьма искренний и, как все его современники, обманутый бахвальством лакедемонян, Кимон открыто превозносил их. Честолюбивый оратор, выступавший как мститель за Фемистокла, использовавший роковую потерю доверия к Кимону, чью даже благотворительность он объявлял подозрительной, заявлял, что городу позорно видеть, как один гражданин кормит бедных, ибо эта обязанность лежит на государстве. Этим оратором Народа был Перикл.
Спарта, сознав себя неспособной взять Итому у мессенцев (463), попросила помощи у Афин. Несмотря на противодействие Эфиальта, Кимон добился отправки войска, говоря, что нельзя оставлять Грецию хромой и лишать Афины полезного противовеса. Отсюда заключали, что Кимон колеблется вверить будущее Эллады одним афинянам. Осада Итомы затягивалась без успеха, и подозрительные спартанцы отослали Кимона с его воинами обратно. Разъярённые, униженные афиняне тотчас заключили союз с Аргосом, врагом Спарты, который только что разрушил Микены, лишь бы насытить свою ненависть к лакедемонянам. Фессалийцы и мегарцы приняли сторону Аргоса и Афин против Спарты.
Кимон был объявлен другом Спарты. Ареопаг, состоявший из аристократов и противившийся безрассудным порывам афинян, был урезан в правах: Эфиальт, друг Перикла, провёл через Народное собрание уменьшение власти этих судей. Кимон был изгнан (461). Эсхил добровольно последовал за Кимоном. Великий трагик, утратив надежды, посвятив свой труд времени, отправился в Сицилию, в Сиракузы, куда Гиерон последовательно привлёк Пиндара, Симонида, Эпихарма и Вакхилида, оставив в Элладе рапсодов, которые пели его стихи с миртовой ветвью в руке.