Тирания бабочки

– Мисс Гузман…

– Пилар. – Он печально улыбнулся. – Называйте ее Пилар.

– Мы тут в принципе обращаемся по имени, – пояснил ван Дэйк.

Пока Лютер излагал состояние сведений, глаза Эльмара Нордвиска блуждали по территории, как будто там разыгрывались параллельные события. Лютер припомнил тех молодых женщин, которых они видели из-за забора. Сидел ли кто-нибудь в офисах, когда он пересекал фойе? Этого он не знал. Был слишком увлечен монолитным лифтом и барьерами из бронированного стекла. Все здесь взрывало рамки относительности. Может быть, все эти вещи: трансформаторная подстанция, водные резервуары, старинная архитектура – и раскроются специалисту, какова бы ни была его экспертиза, но разве мог бы он объяснить мостик в подземелье?

– Мне нужен список, – завершил он свои выкладки. – Кто был на ферме в последние 24 часа?

– Да кто же… – Эльмар Нордвиск посмотрел на ван Дэйка. – Обычные подозреваемые, разве нет?

– Выражаясь идиоматически. – Ван Дэйк указал на комплекс зданий с верандами и палисадниками. – Кто остается на ночь, спит в этом крыле. У некоторых здесь прямо-таки второй дом.

– У Пилар тоже? – спросил Лютер.

– Угловые апартаменты.

– Я хотел бы взглянуть. Но если вы настаиваете на ордере на обыск…

– Да плевать нам на этот ордер, – сказал Нордвиск. – Вы можете посмотреть все, шериф, только не разгуливайте тут один. Вы тут мало чего поймете.

– Кстати, что мы могли бы вам предложить? – ван Дэйк попытался сгладить тон партнера.

– Спасибо. – Лютер отрицательно покачал головой. – Если бы вы могли собрать всех присутствующих для опроса. Через четверть часа сможете?

– Конечно. Их не так много. Охранники да две программистки.

– Почему так мало?

– Потому что A.R.E.S.у не требуется нянька, – нервно сказал Нордвиск. – Основное автоматизировано, даже, собственно, все, понимаете? Нет, откуда вам знать. Итак, пока мы не проводим эксперименты, для которых нужны люди, ферма управляется сама, это ведь одна из главных целей машинного обучения. Вообще-то логично. Если вы хотите задавать тон в индустрии 4.0 и интернете вещей, вам требуется универсальный ключ идентификации ИИ, который вам служит так, что вы не должны ему служить. Вы вообще понимаете, о чем я говорю?

– Нет.

– Ну ясно, я наскучил вам этим иррелевантным хламом. – Голос у него был тихий, губы едва шевелились. Тем быстрее пробивался между ними речевой поток. Червяки слов нагоняли друг друга на краю внятности. Нордвиск, кажется, пренебрегал говорением, видя в нем неповоротливого посланника мысли. Чтобы уравновесить свой лепет, он пользовался размашистой жестикуляцией, и именно таким Лютер припомнил его в одной из телепередач. Там шел спорный разговор. Нордвиск тогда завладел всем временем, а его руки постоянно чертили круги и параболы, черпая из неиссякаемой символики. На чертах его лица лежала самозабвенная улыбка и удивление большого мальчика, который видит в будущем неограниченные возможности, только всегда глядя мимо своего собеседника, вот и теперь его зрачки ускользали, плавали туда и сюда, ни на чем не фокусируясь.

– И у вас нет никакого предположения о том, что Пилар вообще могла делать вчера вечером на ферме?

Ван Дэйк пожал плечами:

– Но нет ведь никаких подтверждений, что она здесь вообще была.

– А что в этом, собственно, было бы необычным?

Нордвиск поморгал:

– Что она появляется здесь?

– Как ведущая сотрудница…

– Нет никакой причины. Совершенно никакой! Ферма не то место, где надо появляться вне плана. Пилар – я имею в виду, она могла приходить и уходить когда угодно, но она не сделала бы это тайно. – Его правая рука прочерчивала воздух, как будто ища где-то причину, и потом вяло опустилась.

– Да и зачем? – завершил ван Дэйк. – Итак, что же было вчера ночью? Программистки привычно завершили проверку системы, а охранники – свое патрулирование. Не было никаких сообщений, ничего необычного. Сразу после вашего звонка я просмотрел протоколы и видеозаписи. Пилар здесь не было.

– Вы говорите об охранном видеонаблюдении?

– Здесь все охвачено видеоохраной. – Голубые глаза ван Дэйка фиксировали Лютера так, будто и за ними скрывалась маленькая камера.

Лютер чувствовал неуверенность. Фильмы, которые они видели на компьютере Тами, датировали записи вчерашней ночью, но насколько надежно такое датирование? Разве дата не изменяется с каждой обработкой?

– А у нее были враги? Какие-нибудь стрессы с коллегами?

– Пилар была не из тех, у кого есть враги, – сказал Нордвиск.

– Это звучит так, будто вы были друзьями.

– А мы ими были? – Он уставился в точку над своими ботинками. – Господа, да что такое дружба вообще? Да, вроде были. Я не вел хронику ее приватной жизни, но мы ею – да – обменивались. Ну хорошо, давайте назовем это дружбой.

– Знаете ли вы кого-либо из ее родных, кого мы должны были бы оповестить…

– Нет. Ну, лично не знал. Семья перебралась в Канаду, когда она была еще маленькая. Родители, брат, тетка, я думаю. Остальные все еще живут в Мехико. Тут у нее был только друг. Бывший друг, если быть точным.

– И вы его знали?

– Джим Гарко. Славный тип. У него было кафе для серферов в Монтре, и оно прогорело. Пилар привела его к нам на предприятие. Они расстались, когда она у нас ушла на второй круг, но остались друзьями.

– А с чем она ушла на второй круг?

– С микробами, разлагающими нефть. Это нечто действительно важное! – Нордвиск широко улыбнулся Лютеру, как будто вручил ему рождественский подарок и ждал его ответной радости. – Она изучала биохимию и синтетическую биологию в Беркли. Элинор была руководительница Пилар, и потом произошла эта неприятность – но вы действительно хотите это знать?

– Говорите.

– Глубоководный горизонт, 2010. Что-нибудь кликает?

– Буровая платформа.

– Внезапный выброс! Эта дрянь взлетела в воздух и опустилась, но внизу продолжало фонтанировать. Никто не знал, что делать. Дыра на глубине в полторы тысячи метров, из нее бьет нефть, и никто не знает, как ее снова заткнуть. Месяцами там мудрили, а нефтяное пятно расползалось все шире. Пытались его собрать, пытались сжечь, бросили, остальное довершили бактерии. Такое бывает, но длится годами. Проблема в том, что, если микробы пожирают нефть, они часто выделяют вещества, которые еще хуже нефти, кроме того, они при этом размножаются как бешеные и расходуют огромное количество кислорода, а в итоге все это дерьмо загрязняет море. Пилар пыталась вывести микробы, которые быстро разлагают нефть, но при этом не уничтожают кислород в огромных масштабах и не забивают все вокруг своими клонами.

– И ей это удалось?

– Ей и Элинор. – Нордвиск кивнул, полный затаенной злобы. – Им за это полагается проклятая Нобелевская премия.

– И она это здесь, наверху…

– Да. Нет. – Его взгляд скользнул поверх Лютера. – Это проблема оптимизации. Имеется бесконечно много возможностей вмешаться в геном микроба, но время не бесконечно. Где-то в облаке опций, миллионов и миллионов опций… – его ладони охватили воображаемое пространство, расширили его, – кроется решение. Всегда есть одно решение. И мы здесь вышли на след этого решения.

– Мы говорим об A.R.E.S.е? Месте работы Пилар?

– Да.

– О ферме?

– Ферма и есть A.R.E.S. – Нордвиск прочесал себе волосы пальцами, замер и улыбнулся своей робкой мальчишеской улыбкой. – Извините, помшерифа, я тут разглагольствую, а вы даже не представляете, о чем я говорю.

– Представляю. Вы говорите о компьютере.

И это он тоже знал из акта Фиббса, только забыл, из чего составлена эта аббревиатура. A.R.E.S. – это флагман концерна, супер-ЭВМ, вышедшая из ранней программы Эльмара Нордвиска, задуманной для того, чтобы самостоятельно разрабатывать исследовательские программы. Что-то вроде синтетического ученого. За годы A.R.E.S. Нордвиска охватил бесчисленные бизнес-поля. Правда, работа искусственного интеллекта превосходила понимание Лютера, зато благодаря ей он постигал разные вещи.

– Требуется огромное количество энергии, чтобы держать такую машину на плаву, верно?

Ван Дэйк снял очки, поглядел на них на просвет и снова надел.

– Я думаю, помшерифа, пора уже приступить к экскурсии.

Пока он смотрел, как ван Дэйк прикладывает свою ладонь к сенсорному экрану и заглядывает в глазок сканера, Лютера стало глодать смутное недовольство. Он последовал за менеджером в трубу из бронированного стекла, где чувствовал себя странным образом выставленным на обозрение. Казалось, этот шлюз удерживал их внутри бесконечно, глазок то одной, то другой камеры ощупывал их тела, сенсоры замеряли возможные следы загрязнений. Не просмотрел ли он чего? Вернее сказать, не увидел ли то, на что должен был среагировать, вместо того чтобы ждать, пока… пока что? Пока они с ван Дэйком стояли на террасе, это недовольство в нем ворочалось. Шлюз распахнулся, и он подумал, выходя: «Ждать до коллективного опроса. Точно! Я не должен был ждать. Солнечные лучи не исследуют с наступлением сумерек, как и улыбку, когда спустя часы спрашиваешь себя, что бы она могла означать, – а улыбка этой египтянки казалась в предлагаемых обстоятельствах, собственно, неуместной, разве нет? Так привычно, как она обходилась с Нордвиском, она, должно быть, знала о смерти Пилар Гузман, и разве так улыбаются шерифу? Совершенно незнакомому? Что она хотела, что транслировала, что пыталась сказать? Моя ошибка! Я должен был немедленно с ней заговорить, вместо того чтобы…»

Должен был, и вот уже двери лифта раскрываются. С удовольствием бы с ней поговорил. В том числе и потому, что в ее взгляде было что-то манящее; не столько чувственный соблазн, сколько обещание обширного понимания. «Уж ты поймешь», – говорил ее взгляд. Мимолетное предложение, которое, казалось, мелькнуло в момент ее отказа, упущенная возможность. Упущенная из рук, как и многие другие шансы, и самое позднее теперь Лютер должен был признаться себе, что его демоны снова взяли его в удушающий захват. Поскольку, разумеется, дело здесь не только в женщине красного дерева. Дело в том, что не поговорили, когда еще было время, а теперь, может, уже никогда не удастся сказать то, что нужно.

Пот выступил у него над верхней губой. Паника будто схватила его за горло, одиночество и страх потери сжали его сердце судорогой. Наэлектризованный импульсом выскочить из смыкающихся дверей, он ощупывал стенку лифта и чувствовал приближение атаки. Она нахлынула мощно и унесла его в отдаленное прошлое, еще дальше, чем тот роковой день, о котором у Тами больше не осталось воспоминаний. Мысленно он бежал через лабораторию наркоты, охваченную ярким огнем, потому что один из гангстеров выстрелил в экстрактор, наполненный газом бутаном; видел, как его люди и варщики наркоты совершали свою убийственную игру теней в красном чадящем дыму в сопровождении перестрелки; выкрикивал команды, тогда как его полицейский спецназ брал лабораторию в клещи. Кричал навстречу адской ударной волне, которая непосредственно несла в себе пулю, и чувствовал, как она попадает ему точно под сердце. Ах, что там попадает. Она вдруг уже в нем, тяжкая, неподходящая. Что ж такое? Бежал дальше и падал как подкошенный на пол, и в тот же момент наступала боль и раскаленное добела понимание, что он сейчас сдохнет в этой вонючей дыре, то есть вот это место и время! – их шоковое соединение. Он покатился по полу, сжал свой Heckler & Koch, который все еще весомо лежал у него в руках, когда дым и пламя выплюнули из себя чей-то силуэт; мужчина, который в него попал, все еще держал свой пистолет, прижав к себе локоть, чтобы выпустить остаток пуль.

Потом он увидел, что это не мужчина, а мальчик. Стоял, скрючившись, один из тех полудетей, брошенных в дробилку картелей и беспощадно перемолотых, и в глазах этого мальчишки вспыхивала не жажда убийства, а голый страх – страх перед Лютером, страх смерти, страх перед всем, чего он не понимал, а он совершенно точно не понимал, почему он оказался тут вместо желанной обители белого, сытого среднего слоя, в котором самый большой риск состоит в том, что тебя застукают за кайфом. И страх самого Лютера был огромным, потому что его пальцы попадали в пустоту, и страх еще больше расширил ему глаза, когда голова мальчишки лопнула, как перезрелый плод, и сорвалась в огонь. Полицейская, спасшая в этот момент Лютеру жизнь, так и тащила потом за собой этого мальчишку, как и каждый из них тащил на себе тяжелую поклажу, но привыкнуть можно ко многому. И может быть, эта живая сцена с годами застыла бы в картину, покрытую уже потемневшим лаком, если бы Джоди после этого случая не настояла, чтобы он уволился из отдела наркотиков в Сакраменто и они переехали в Сьерру, где жила мать Лютера, вторым браком вышедшая замуж за помшерифа из Пламаса, который со своей стороны задействовал дружеские связи в хронически недоукомплектованном отделе шерифа в Даунивиле…

– Помшерифа? – Ван Дэйк с тревогой смотрел на него. – Вам нехорошо?

Лютер отнял руку от стены лифта. Чувство невесомости подсказывало, что кабина быстро опускалась вниз.

– Все нормально.

– Вы побледнели.

– Побледнел? – Смех защекотал его горло, пробил себе дорогу и оказал освобождающее действие. – Мне еще никогда никто не говорил, что я побледнел.

– Никогда? Значит, вы должны чувствовать себя дискриминированным.

– Что?

– Пардон.

– Нет проблем, мистер ван Дэйк…

– Хьюго.

– Хуже, чем вышучивать цвет моей кожи, – это его игнорировать, лишь бы только не сесть голым задом в крапиву. Мой отец из Ганы. Я черный, как пустой космос, как часто говаривал мой старик.

– Вы никогда не видели себя побледневшим?

– Полицейские настроены скорее на то, чтобы бледнели другие.

– Ничто и никто не построены на цвете, – сказал ван Дэйк.

– В этом много хорошего и истинного, Хьюго. Но в тех местах, где меня не знают, в моей личной машине, в гражданской одежде, меня тем не менее останавливают в три раза чаще, чем вас. И тогда лишь немногие черные могут предъявить документ шерифа.

– Да, к сожалению. Что я хотел сказать: есть бледность, которая кроется глубже под кожей.

– И вы можете ее разглядеть?

– Посмотрите на меня. Я же эксперт по бледности.

– Знаете что, Хьюго? – Лютер указал на потолок. – Это в первую очередь из-за жуткого освещения в лифте.

– Это поправимо. A.R.E.S., не мог бы ты включить нам более приятное освещение?

И действительно, ван Дэйк в кабине выглядел еще бесцветнее, чем был на самом деле. Брови и ресницы светлые, зато еще отчетливее обозначены рытвины от его давних угрей. Лютер представил себе, как протекала подростковая жизнь этого мужчины. Совсем иначе, чем жизнь Эльмара Нордвиска, подумал он. О том не надо было много знать, чтобы представить его способность к самодемонстрации, которая давала о себе знать с юности, – располагающая внешность в паре с умом и хитро выставленная напоказ скромность действовали как на девочек, так и на их матерей. На последних так действовала развитая смесь из ума и благопристойности, что они всеми силами поддерживали – в предвкушении гламурного свадебного торжества – первые опыты флирта своих дочерей, от которых в свою очередь ускользало, с какой легкостью робкий юноша соблазнял их к тому, чтобы они соблазнили его. Досье Фиббса содержало и цветочки из бульварной прессы, согласно которым Эльмар вступил в прочные отношения – с неудавшейся поп-певицей по имени Лиза Мартини – только после множества заметных любовных похождений. А что ван Дэйк? Борьба за выживание. Служить вечным мусорным ведром, которому девочки платонически доверяли свои тайны, потому что им и в голову не приходило, что он нечто большее, чем бесполое существо без потребностей. Тип, у которого можно списать, но которого не приглашают на вечеринки…

Свет в лифте приобрел более мягкий тон.

– Ты смотри-ка. Ваш компьютер понимает иронию.

– Лучше, чем большинство его программистов. – Ван Дэйк отмахнулся: – Да не впечатляйтесь вы так уж. Обычные карточные трюки. Мы с их помощью выуживали миллиарды из карманов инвесторов. Как сказал бы Эльмар, это дерьмо всегда работает.

Дверцы кабины раскрылись. Застекленный проход тянулся до мерцающего фронта, на котором красовалась увесистая N «Нордвиска». За стеклянными стенами – пульты управления и мониторы, мужчины из службы безопасности. Шелковистый, вездесущий свет исходил не из какого-то определенного источника; казалось, его производило само помещение.

– А что это за служба охраны? – спросил Лютер, когда они шли к этому светящемуся фронту. – Откуда все эти люди?

– Мы сами их наняли.

– Не от стороннего подрядчика?

– Извините, – Ван Дэйк даже развеселился. – Здесь самое значительное исследовательское предприятие Соединенных Штатов.

– Несоизмеримое со степенью вашей известности.

Он улыбнулся:

– Самые красивые цветы расцветают тайно. «Нордвиск» – лидер на мировом рынке искусственного интеллекта, Пало-Альто – всего лишь ярмарка. Там ежедневно возникает что-нибудь новаторское. Настоящий биотоп для чокнутых, зверинец своего рода. Любой, кто попросит, получит экскурсию. Но мозги – здесь, в Сьерре, и эту информацию мы не хотим никому навязывать. Разумеется, охрану нашего комплекса мы не можем доверить в руки обычных ночных сторожей.

– Я бы предположил ваших противников скорее в лице китайских хакерских кругов.

– Вы не имеете представления о том, кто ведет за нами охоту. Технологические страхи – это как инфекция, как вирус. Противники цифровой трансформации предпочли бы нас истребить, не говоря уже о религиозных фантазиях уничтожения: нас ведь подозревают в том, что мы притворяемся богом. Проблема в том, что защитить вы можете только то, во что вы проникли интеллектуально. И «морские котики» с великим магистром в информатике на дороге не валяются. Но мы хорошо укомплектованы.

– Отлично. Поговорим о засекреченности.

– От китайских хакеров?

– Нет. – Лютер остановился. – Что в «Нордвиске» есть такого секретного, за что Пилар Гузман должна была поплатиться жизнью?

– Я и сам себя об этом спрашиваю.

– И?

– Мне ничего не приходит в голову. Мы считаем засекреченность контрпродуктивной.

– Вы шутите.

– Никоим образом.

– Тогда вы противоречите всем действиям любого правительства.

– И что? – Ван Дэйк посмотрел на него. – Что это приносит правительствам? Кризисы, войны, стагнацию. В этом мы противоречим и культуре инноваций Азии и Европы, где они ворочаются в кошмарах, что кто-то сможет украсть их красивые идеи. Но без обмена вы не продвинетесь вперед. Прогресс – это гуманитарный проект, помшерифа. Мы те, кто мы есть, лишь потому, что находимся в открытом обмене с теми, у кого есть хорошие идеи. Любой стажер в «Нордвиске» имеет свободный доступ к ведущему уровню. Большая часть наших разработок – это проекты с открытым исходником, к нему имеют доступ ученые со всего мира. Мы не заморачиваемся перегородками и иерархиями, они – смерть для любых инноваций.

– Итак, вы допускаете, чтобы другие снимали урожай ваших разработок?

– Пусть пользуются.

Лютер задумался:

– После того, как вы их запатентовали?

– Разумеется. Должны же мы зарабатывать деньги.

– Это проливает уже не столь мягкий свет на ваше великодушие.

– Ни в коей мере. – Ван Дэйк приложил палец к виску. – Может быть, мне следует разъяснить недоразумение. Не мы разрабатываем продукты. Это делают наши юзеры. В силу их потребностей, их желаний, их надобностей. Мы в некотором роде лишь посредники. Чтобы помочь человечеству, нам нужен доступ к данным человечества. А человечество нуждается в доступе к нам, чтобы подпитывать обратную связь. Не раз в год на собрании акционеров, не раз в день, а ежесекундно! Эволюция, деструкция, все, что подстегивает высшее человеческое развитие, осуществимо лишь совместно, и, честно говоря, нам не помешало бы немножко больше высшего развития, вы не находите? А засекреченность замедляет этот процесс. В 2050 году нас будет десять миллиардов в довольно проблематичной окружающей среде. Вы понимаете, что это значит? Мы не можем себе позволить замедление развития! Итак, да: мы верим в силу коллектива.

В лице ван Дэйка сияло солнце уверенности, и Лютер действительно понял. Он понял, как измученный угрями мальчик в конце концов решил битву в свою пользу: в какой-то момент ван Дэйк обнаружил свою улыбку и дар убеждать людей.

– Патентированию предшествует исследование, Хьюго, – дружелюбно сказал он. – Не рассказывайте мне, что у «Нордвиска» нет тайн.

Ван Дэйк кивнул:

– Идемте.

Увесистая N расступилась перед ними. Открывшееся за ней помещение уходило в высоту метров на пять или шесть. Круговые консоли, уставленные мониторами, клавиатурами, пультами переключения и принтерами, были распределены по освещенным площадкам, каждая из которых вмещала в себя дюжины рабочих мест. Лютер видел диаграммы, фотоснимки и числовые ряды на прозрачных дисплеях, голографические призраки в сосуществовании со старомодными штекерными панелями, на которые были налеплены бумажки, исписанные маркером. На открытых полках громоздились платы и ноутбуки, аналоговая чащоба посреди воплощения цифровой информации. Как в мультиплексном кино, изображения привычных и чужих миров покрывали стены, географические карты и схемы устройства загадочных машин – должно быть, гигантских, хотя внутри них никто не двигался для оживления воображения. Как раз это отсутствие человека и вдыхало жизнь в титанические конструкции, чье выжидательное существование могло проснуться к целеустремленной активности внезапно и без всякой видимой причины. Стены производили проекции, как они производили и свет, прямо-таки аттракцион иллюзий. Сходным образом нереальными казались и две молодые женщины, которых они видели сегодня из-за забора. Уставившись на мониторы, они оживляли помещение меньше, чем заполняли его призрачную пустоту. Лютер спросил себя, на какой глубине залегает это тайное помещение. Лифт мог опускаться с какой угодно скоростью, но его ускорения и торможения позволяли заключить, что спуск был почти свободным падением вниз.

Одна из женщин развернула свой вертящийся стул в их сторону:

– Привет, Хьюго. Как дела? Эльмар говорит, нам надо подняться наверх.

– А я и не знала, что вы на ферме, – сказала другая.

– Внепланово. – Ван Дэйк вопросительно посмотрел на Лютера: – Когда именно вы хотели провести допрос?

– А сколько времени нам понадобится на обход?

– Зависит от того, что вы хотели бы увидеть.

– Автопарк, апартаменты. Напротив ангара.

«Напротив» – расплывчатый ориентир из такой глубины, однако ван Дэйк кивнул:

– Рассчитывайте на полчаса. Ах да, пока я не забыл правила хорошего тона: Эллен Бэнкс, Бриджит Ли, программистки, – помшерифа Лютер Опоку из местного отделения.

Эллен Бэнкс, упитанная блондинка, оглядела импозантные метр девяносто Лютера и протянула ему свои скрещенные запястья:

– Заберите меня с собой, помшерифа. Я очень опасна.

Бриджит Ли рассмеялась:

– Неправда, это все я натворила. Неважно что.

– Обеих вас милости прошу в отделение, леди, чего бы вы ни натворили. Только не давайте мне повода задержать вас дольше, чем на чашку кофе. – Стандартная отмазка на попытки флирта скучающих отпускниц.

Но вдруг взгляд Эллен омрачился:

– Что вообще случилось, Хьюго?

– Об этом мы после поговорим, – опередил генерального директора Лютер.

– Что-то плохое?

– Вы же слышали, – сказал ван Дэйк. – Увидимся наверху.

Лютер последовал за ним, выходя из этого помещения на балюстраду. Она проходила вдоль какой-то бесконечной стены, с равными интервалами пересекаемой стальными лестницами, насколько хватало глаз, а глаз захватывал не очень далеко, иначе закружилась бы голова от протяженности этого подземного мира. Перед ним простиралось что-то вроде ландшафта. Трубы, тоководные шины и распределительные коробки покрывали потолок, опрокинутый с ног на голову мир, от которого расходились связки кабелей и разноцветными пуповинами тянулись к колоссальным стеклянным и стальным шкафам. Больше, чем любой центр данных, когда-либо виденный Лютером, этот производил впечатление города, в котором без конца что-то мигает – пульс машины, видимый за счет мириад прилежно работающих светодиодных лампочек. Ряд за рядом светящиеся стеклянно-стальные плиты заполняли зал до его отдаленных границ, идентичные серверу Ракса, который не имел ничего общего с массивными шкафами обычной вычислительной машины. Ни один человек не населял его улицы, только роботы патрулировали там, самоходные станции снабжения с телескопическими шеями, усаженными камерами и манипуляторами. Они точно захватывали его части, складывали их в плетеные корзины, а на их место вставляли новые. Лютер, как зачарованный, следил, сжимая пальцами перила, при этом его растерянность наполовину была связана с тем, что такой комплекс мог годами скрываться под землей Сьерры – и никто о нем не знал.