В пасти бешенства. Любви не будет

— Хочу умыться!

— Нет!

Взгляд слишком серьёзный, даже испуганный. И мне так страшно, по-прежнему страшно и стыдно. Слишком гнетущие ощущения впервые одолевали мои внутренности.

Всю мою жизнь меня растили, как цветок. Холили и лелеяли, поливали любовью и лаской, и стоило одному мальчишке решить поиграть со мной, как я оказалась вырванной с корнем и растоптанной его жёстким ботинком.

— Но, деду…

— Кира! Что произошло? Кто это сделал? Ты должна рассказать!

Его взгляд вонзался, словно тысячи игл, причиняя боль, насильно окуная меня в пережитую ночь. Не могла я о таком рассказывать, да и не хотела. Слишком унизительно, слишком противно. Сердце выбивало кадрилью, заставляя сжиматься в комок. Захлёбывалась ужасом, осознавая весь позор.

Я не хотела, чтобы о случившемся кто-то знал. Не хотела, чтобы это обсуждали за моей спиной, распуская обо мне самые гнусные сплетни. А ведь так и будет. Правду перекрутят, раздуют из углей настоящий пожар, и я так и останусь той самой, в которую будут тыкать пальцем и говорить: «Это она, та, которую унизили в туалете», «шлюха… шлюха».

— Я не могу… дедушка, прошу, не надо! Они меня не трогали!

— Они??? ОНИ? СКОЛЬКО? КТО? ИМЕНА!

— Нет, ты не так понял. Это всё шутка.

— Какая шутка? КАКАЯ ШУТКА? Кира! Тебе не удастся утаить. Не ты, так он пусть говорит. Неужто в собственном доме, под носом у хозяина, произошли зверства, а он и не заметил? Не поверю! Где он был? Куда смотрел? Не поверю!

— Это не он… не он… не он.

И вновь я заливаюсь слезами, пряча лицо в ладони, а следом и голову в плед.

Под носом у хозяина… как же... да этот хозяин сам и затеял эту заварушку. Воспоминания о том, что он делал, вызвали очередной приступ истерики.

Дверь отворилась, а у меня поджилки затряслись, понимая, что мой приговор сегодня превратится в действия.

Школа... фотографии... слухи...

Пряча лицо в плед, я притихла, поддаваясь сковывающему ужасу, который происходил здесь и сейчас.

— Какого чёрта произошло в моём доме? А? Говори!

— А что произошло? Я не понимаю.

Хриплый голос оповещал о том, что его хозяин ещё не до конца успел очнуться после слишком бурной ночи, продолжая демонстративно зевать сквозь слова.

— Я тебе покажу, маленький ты демон!

Началась возня, от которой становилось лишь страшней. Хриплый голос шипел, видимо, от боли, когда дедушка подтолкнул его ко мне ближе. Вновь ощущаю его присутствие слишком близко, отчего меня мутит.

— Кира!

Дедушка попытался стянуть плед, но я намертво в него вцепилась, намереваясь и дальше в нём прятаться. Вот только руки дедушки оказались сильней, стягивая плед, оставляя меня вновь беззащитной.

— Вот! Взгляни! Посмотри! Что произошло? Кто это сделал?

Момент, когда всё моё нутро плавится в лаве ненависти. Меня как будто выжигают изнутри. Так больно. Так невыносимо больно столкнуться вновь с глазами, которые, как и ночью, продолжают смотреть с некой высокомерностью, с омерзением, с насмешкой. Смотрит так презрительно, с высоты своего роста. Ухмыляется. А я, как букашка, вжалась в кресло, мечтая исчезнуть, сгинуть. Ногти так и вонзаются в кожаную обивку, представляя на её месте его лицо.

— Упс, — его губы шевельнулись, едва уловимо выдавая улыбку.

Вот только дедушке было не до веселья. Хватая Кая за ухо, он натянул его, выворачивая ушную раковину.

— Я казню тебя за это, грязный ты ублюдок. Что ты натворил? Что?

— Ай... ничего… Это не я!

— А кто? Кто посмел? А? Говори, пока даю такую возможность. Я и так узнаю! И тогда, мерзкий ты мальчишка, хуже будет только тебе! Что ты сделал? А?

Пытаясь вырваться, он морщился в гримасе, шипя от боли. Красное ухо уже превращалось в бордовое, но дедушка и не думал останавливаться.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, малолетний ты идиот? Тебя разве отец не учил, что трогать маленьких девочек нельзя? Или тебе мозги отбили в школе послушания? А? По-твоему, ты где? В зверинце?

Наконец ухо парня было на свободе, вот только дедушка уже зажёг на его лице красную отметину. Пощёчина оказалась мощной. Даже очень.

Шокировано я наблюдала за картиной, боясь упустить любую деталь. Буквально упивалась происходящим. Видеть, как мужчина бьёт другого... того, кто меня обидел. Что-то в этом было.

— Я не трогал её, не касался.

Поднимая обе руки в попытке защититься, парнишка отступал назад, но дедушка был слишком напорист, хватая того за шиворот майки.

— А что ты сделал? А? Взгляни на её лицо! Смотри, я сказал! — грубо подводя ко мне, он ткнул его лицом в мою сторону, заставляя меня сжиматься ещё сильней.

Несмотря на удовлетворение, я всё равно продолжала бояться того, что скажет этот придурок. Хоть бы смолчал...

— Кто это сделал? Кто? Скажешь, она сама приложилась несколько раз о плитку? Кто нанёс ей эти ссадины? А? А одежда? Сама на себе разорвала? Кай! А вонь? От неё несёт мочой и бог знает чем ещё! Это она тоже сама сделала?

Очередная пощёчина легла на вторую щёку, окрашивая лицо парня в цвет его огненных волос.

С ужасом я смотрела, как дедушка бил его. И ужас был не от того, что я переживала за физическое состояние Кая, нет. Ужас заключался в том, что мне нравилось видеть то, что я видела! По-мужски дедушка защищал мою честь и достоинство, и я не могла отвести от этого взгляд, осознавая, что мне нравится любоваться этим, воображать, что это я наношу все эти удары, разряжаясь здесь и сейчас местью. Хотелось вцепиться ему в лицо, разодрать в клочья идеальную кожу, сделать её безобразной, в шрамах и рытвинах. А эти глаза — я мечтала вонзить туда пальцы, чувствуя, как подушечки впиваются в тёплую мягкость, лопая эти кругляшки, как зёрна. Хотела видеть свои руки в крови. Его крови, которая стекала с лопнувшей губы.

— Она! Неприкосновенная! Избалованный ты дикарь! Неприкосновенная!!! Что в этом было непонятного? Скажи, может, ты недоразвитый? Или сумасшедший? Что из этого тебе подходит? А? Что ты с ней сделал?! Говори! Ты изнасиловал её?

— Нет! — взревел Кай. — Нет, клянусь тебе.

— Нет! — соскочила с кресла и я, пытаясь защитить хоть последние капли собственного достоинства.

— Я же говорю, я её не тронул. Не тронул в том плане... Скажи ему! — яркие глаза Кая искали во мне поддержки, вот только не могла я этого сделать, да и не хотела.

Дедушка перебил, сильно сжав его челюсть своими твёрдыми пальцами, наклоняя лицо Кая к себе.

— А в каком плане трогал? Говори уже, иначе моё терпение лопнет. ГОВОРИ, Я СКАЗАЛ!

Дед был куда выше Кая и куда сильнее, несмотря на возраст. Этот мужчина по-прежнему обладал и силой, и властью, против которой сложно было устоять. Он умел не только подавлять, но и уничтожать морально одним лишь голосом. Я видела в глазах Кая страх, видела сомнения, видела этот блеск ужаса.

— Я... мы лишь пошутили. Совсем немного. Не заметили, как увлеклись… мне жаль... — очередной удар о стенку, и дед уже придавил его, как таракана, намереваясь раздавить.

— Поиграл? Она не одна из твоих раб... кукол, с которыми ты можешь играть! Она не одна из девок, шпана ты недоделанная! Ты что, уличный шакал, который не может различить падаль от мяса? Или вступил в стаю озверевших подростков, думая, что вы взрослые сволочи и вам всё можно? Она… ты хоть осознаёшь весь масштаб сделанного? Малолетний ты псих! Ты хоть понимаешь, что это не сойдёт тебе с рук? Боже… что ты натворил...

Он наконец отпустил его. Отпустил, отходя в сторону. В глазах читались растерянность, обречённость. Хватаясь за голову, дедушка так и расхаживал по кабинету, нервируя теперь нас обоих.

Поглядывая на Кая, на то, как он потирает шею, уши, челюсть, я осознавала в полной мере всё сказанное дедушкой, да и он начал тоже это понимать, поскольку взгляд испуганно скользил по мне, осматривая с ног до головы.

— Как ты мог? Как мог покуситься, даже мысль допустить, не то чтобы сделать? Совет, он будет в ужасе от произошедшего. За такое карают, идиот! А её отец... Он же убьёт тебя! Сдерёт шкуру живьём, даже не дав тебе оправдаться. Тебя даже твой отец не сможет защитить, не то что я… Тупица, остолоп! Ты подставил не только себя, но и нас всех! Семью! Что ты натворил??

Дедушка вновь ревел, словно раненый зверь, готовый разорвать в клочья Кая. Да и меня заодно. Его глаза так и осматривали нас с некой злостью. А его слова... Неужто беспокойство не за мою честь?

— Дед... этого можно избежать. Ничего не произошло... так? Кира! Скажи ему!

Трусливое создание. Я смотрела на него и не верила, что этот гадёныш может быть таким хладнокровным, двуличным. Ночью, в компании своих друзей, он пытался быть таким крутым, сильным, непобедимым, а сейчас это жалкое подобие самого себя. Пытается сманить деда на свою сторону? Выйти сухим из воды! Мурашки побежали по коже при воспоминании о том, что делал этот урод.

— Щенок, если твой отец не научил тебя, как следует себя вести с приличными девушками, то это сделаю я! Научу, как нужно защищать тех, кто вхож в твою семью! Мелкий ты засранец!

Вновь хватая его, дедушка силком толкнул Кая, ударяя того в стену. Взмах — и он влепил ему очередную оплеуху.

— Что ты знаешь? Как опозорить семью? Ты мне всё расскажешь! Или я буду бить тебя, пока не выбью всю правду. А продолжишь молчать, так я высеку тебя плетью публично! Садист ты недоделанный!

Я смотрела. Смотрела и наслаждалась этой болью. Блаженствуя каждым всхлипом и выкриком этого мальчишки. А когда Кай согласился рассказать и дед перестал его бить, стало даже как-то жаль, что шоу так рано закончилось. Но разочарование быстро сменилось ужасом, когда этот поганец стал рассказывать то, что вытворяли его дружки, аккуратно прикрывая свою задницу. Самые пикантные моменты, конечно же, он обошёл, но и сказанного было достаточно.

Кай рассказывал неправду. А ещё он утаивал, например, то самое омерзительное действие, которое он делал с моими губами, или же фото, которое продолжало таиться в его телефоне.

Ситуация закручивалась слишком губительно для меня, и, несмотря на то, что история будет предана огласке, всё же фото на его телефоне может потопить меня окончательно.

Стоило ли мне говорить о таком позоре, позволяя дедушке и отцу увидеть эти кошмарные фото, или же умолчать, и тогда это фото точно увидят все! Кай не из тех, кто раскидывается словами на ветер. Он обязательно захочет мстить!

— Кира! Он говорит правду? Поддержишь его ложь? Решили, что я дурак? — очередной удар ложится на затылок Кая, вынуждая того сгорбиться.

Поганый мальчишка. Смотрю на него и не верю, что он мог так поступить. Не верю, что уже так поступил со мной. Если тонуть, так идти на дно вместе!

— Он бил меня ремнём. Издевался. Смотрел, как издеваются его дружки. Они плевали и... — слова застревали в горле, но я должна была рассказать. — Ещё он снимал.

— Что?

— Снимал на камеру. И обещал распространить эти фотографии в школе.

Выдала как на духу, осознавая, что это правильное решение.

Как в замедленной съёмке, я видела, как дедушка зверел, впадал в буйство, словно дикий зверь. Его ноздри втягивали кислород, словно тот — густая субстанция, не поддающаяся всасыванию. Я видела, как морщинистые руки впиваются в бляху собственного ремня, доставая толстый кожаный лоскут из штанов, наматывая его на руку.

Ошеломлённый мальчишка, и никак по-другому его назвать нельзя было, пятился, пока не прислонился к стене, цепляясь за неё, как за спасение. Но это его не спасло от гнева наступающего на него зверя.

Хватая Кая за шиворот, он нанёс ему первый удар, попадая по ногам. Даже сквозь одежду, наверняка, этот удар ощущался весьма болезненно, поскольку Кай взвизгнул, как та девчонка, вызывая во мне лишь омерзение.

Второй удар пришёлся по спине, опадая глухим звуком на тело. Третий же лёг прямо на грудь, заставляя парня пасть на пол и сжиматься в страхе от ударов, которые сыпались градом на его тело.

— Я научу тебя уму-разуму, мерзкий ты мальчишка… Покажу… как… стоит… вести… себя… с… леди…

Он бил его, бил ремнём, жёстко, беспощадно, пока тот не стал кричать.

— Правильно, юнец! Проси прощения! Умоляй её простить тебя, и, быть может, тогда избежишь кары от её отца…

— Больно… прошу, прекрати!

— Больно? Это цветочки в сравнении с тем, что сделает с тобой её отец, когда узнает. Чёртов идиот! Он убьёт тебя! Хотя нет, он сперва выпотрошит тебя и меня вместе с тобой! Кусок идиота!

Что-то щёлкнуло. Так ощутимо, что с первых секунд ощущаешь это. Я смотрела на то, как этот парень, который пару часов назад издевался надо мной, плевал, унижал и делал непостижимые вещи, стоял на коленях передо мной. Униженный собственным дедом, разбитый и одновременно переполненный гневом. Нет, не к деду, хоть в эти секунды и его он тоже ненавидел. Этот мальчишка смотрел на меня снизу вверх, выражая всё своё омерзение ко мне, всё своё пренебрежение, будто я ничто, пыль, валяющаяся под его ногами. Будто это я сижу у его ног в покорной позе, а не он сидит у моих. Он смотрел на меня сквозь красные глаза, сжимая свои кулаки, и даже униженный собственным дедом, он демонстрировал покорность ему, но никак не сожалел о содеянном. Ни капли сожаления не было ни в его словах, ни в его омерзительных глазах.

— Прости.

Звучит как плевок. Если бы он мог, он бы точно это сделал.

— По-твоему, так просят прощения, гадёныш? Да я лично казню тебя за то, что ты натворил! Идиот! Как ты мог? Ты не оставил мне выбора! Мой родной внук... Позор семьи... Твой отец будет в ужасе! Ты опозорил нас всех!

Властный и жёсткий дедушка будто бы таял на глазах, поддаваясь чувствам. Отбросив ремень, он рухнул в кресло, сжимая собственную голову в ладонях и скрывая влажные глаза. Решительный, железный человек рассыпался, вызывая непонимание. Холодок так и прогуливался по позвоночнику, давая понять об опасности.

Стал бы столь влиятельный человек так реагировать на собственные слова?

— О чём ты? — не вставая с колен, Кай обернулся к нему, рассматривая поникшего дедушку. — Ты ведь не сделаешь этого?

Казнь. Боюсь, этого придурка и его дружков она могла ожидать, и не самая приятная. Быть может, он и рассчитывал на то, что прикроется дедом и ему сойдёт всё с рук, вот только избежать суда, прикрывшись дедом, не получится.

— Я? Пусть даже буду против, что маловероятно, но остальные!? Кто тебя поддержит в содеянном? Она одна из нас, глупец! Её нельзя трогать! Её отец... её дед — один из Геронтов... Как ты думаешь, какое решение он попросит, узнав, что ты и твои недоразвитые приятели сделали?

Серые глаза уставились на меня, вызывая очередной приступ ужаса. Отец? Дед? Он и вправду собирается поведать им? Раздуть из этого целую историю? Унизить меня ещё сильнее? И пусть Каю достанется, и сполна, вот только что будет со мной? Подобного позора я не хотела, хватило и того, что было ночью.

— Ты ведь не допустишь? — глаза Кая наконец выражали ужас. — Ты ведь не позволишь?

Он осознал! Впервые за это утро осознал, что попал по-крупному. Кай не смотрел на меня, но я видела его лицо, отражающее страх. Этот гад не пожалел о сделанном, лишь о том, что попался. Боится за свою шкуру и понимает, что её могут содрать.

— Позор семьи! Ты всё испортил, кретин! Разве тебя растили как насильника? Бестолочь! Разве твой отец или я учили тебя такому? Пустоголовый мальчишка! Она же семья!

— Я не насильник!

— Ещё какой!

— Неправда! Я её не тронул! Я не такой!

— А какой? Безмозглый? Как назвать то, что ты и твои дружки вытворили? Актом доброй воли? — уставшие глаза дедушки смотрели на меня с неким сожалением, отчего захотелось отвернуться, лишь бы не видеть эту жалость к себе. — Чем она заслужила такое? Неужто ты вырос ничтожеством, которое обижает женщин?

— Дед!

— Ты не мужчина! Жалкий мальчишка... Как я мог упустить, не увидеть в тебе эту слабость. Искоренить! Ты опозорил меня! Своего отца! Ты опозорил себя, Кай! И мне придётся...

Договорить я не дала, хоть мне и очень хотелось услышать приговор дедушки. Чаша весов перевесила, и Каю повезло, что перевес в его пользу.

— Мы им не скажем.

Зелёные глаза Кая полоснули по мне, стоило этому мальчишке обернуться и вновь уставиться. Вслед за ним и дедушка стал сверлить меня взглядом, хмуря свои серые брови.

— Что? Как это не скажем?

Эта сила притяжения, когда не можешь оторвать глаз от того, кто тебе нравится, — красивая картинка. Вот только стоит взглянуть под другим углом, и уже видишь, как это красивое превратилось в гнилое, хоть это ещё не отразилось на его внешности. Не сводит своего взгляда, а я и подавно не собираюсь сдаваться, возвышаясь над ним. Вставая на ноги, я продолжала смотреть на него сверху вниз, понимая, что держу этого козла за яйца. Одно моё слово — и его жизнь может резко развернуться на 360 градусов.

— Мы не расскажем его отцу, моему отцу и моему дедушке. Мы не расскажем никому. Оставим это в тайне. Умолчим. Все!

Решение пришло настолько мгновенно, что я и осознать не успела. Картинки бежали слишком ярко перед глазами, и не самые приятные. Суд? Приговор? Казнь? Возможно, мне бы хотелось этой кары. Вот только не бывать одного без другого... Стыд... Позор... Сплетни... Такой славы мне хочется меньше всего, а значит, единственный и самый верный выбор — смолчать.

— Но, Кира!

— Мне не нужен этот позор. Хватит и того, что он сделал. Я готова пойти на это. Но...

— Но?

Как же много этих «но». Кай поведал лишь половину из того, что творил со своими дружками. А вторая часть, и самая ужасная, отпечаталась в памяти и в телефоне этого ничтожества.

— Пусть он попросит!

О да! Я хотела этого, поскольку всё его лицо выражало лишь омерзение. Этому идиоту с трудом удавалось стоять на коленях передо мной, не то чтобы просить прощения. Я хотела этого унижения, хотела видеть, как ломаются его преграды, как рушится эго, как перешагивает собственное достоинство, ведь, по его мнению, я недостойна даже его взгляда. И всё же...

— Кира, они все попросят! Я заставлю!

— Нет! Мне не нужны их извинения. Лишь его. Пусть умоляет меня простить. И если он это сделает... Как следует! — не сводя глаз с Кая, я наслаждалась своим моментом, наслаждалась его злостью в зелёных глазах и его бессилием против меня. — Я хочу, чтобы он лично умолял меня об этом.

Мы говорили о нём, словно его и вовсе нет в этой комнате.

Унизительно?

Очень!

Пришло моё время рулить происходящим. Пришло моё время унизить его, видя, как и так сидит у моих ног.

Ты жалок! Ты даже недостоин моего взгляда! Ты никто! Слабее, чем я думала! Ты всего лишь... Игрушка у моих ног.

— Проси!

Завопил дедушка, но Кай продолжал молча смотреть лишь на меня, а я на него, невидимо сражаясь друг с другом. Я видела всю его ненависть к себе и сама ненавидела его в ответ. Ненавидела так же сильно, как и почитала до этого. С самого детства он был рядом. Сколько себя помню, в моих воспоминаниях был всегда Кай. Каждое лето нас привозили родители к дедушке. Нескончаемые семейные вечера. Всегда и везде был он. Немудрено, что наша связь крепла с каждым годом. Сперва детские игры, затем дружба, а под конец и любовь, пусть и детская, непосредственная. Я влюбилась в него, как только мне исполнилось одиннадцать. Всегда восхищалась им, любовалась. С нетерпением ждала наши встречи, чтобы как можно дольше провести с ним время. Но время нещадно было ко мне, поскольку чем быстрее оно проходило, тем сильнее Кай отталкивал меня. Сперва он это делал почти незаметно, аккуратно, а спустя год или два стал открыто насмехаться, колоть меня. И вот, по итогу, есть то, что есть. Я со своими ненужными чувствами и он со своей ненавистью.

— Проси, я сказал! И как следует! Иначе не избежать тебе кары!

И он попросил. Скрипя своими белоснежными зубами, щёлкая суставами на руке, он просил, умолял. А я наслаждалась этим унижением, этой маленькой победой над злодеем. Приятно быть на высоте и с высоты смотреть на то, как ничтожество стоит у твоих ног и унижается, пусть даже неискренне, пусть не по-настоящему, но всё же.

— И ещё! Фотографии. Дедушка! Я не хочу, чтобы ты смотрел...

— Фотографии? Какие фотографии?!

— Те, что он сделал! Пусть удалит! Сотрёт!

Серые глаза колко уставились на Кая. Вставая с кресла, дедушка кивнул мне, протягивая руку к Каю.

— Сюда давай!

Подскочив со своего места, я боялась того, что дедушка не сдержит слова, заглянет, подчиняясь собственному интересу.

— Ты успел переслать хоть кому-то? Говори правду, бестолочь. От этого зависит твоя участь!

— Нет.

Голос Кая слишком ледяной, пугающий. Вставая с колен, он поправил свои лохматые рыжие волосы, кидая в меня омерзительный взгляд. Так бы и выколола эти глаза.

— Телефон! С этого дня ты лишаешься его, пока пребываешь в моём доме. И не вздумай обмануть меня, от этого будет зависеть всё последующее, что я собираюсь сделать. Не так и легко прикрыть твою задницу! Изверг!

— Но!

— Скажи спасибо, идиот, что она согласна простить тебе твою гадость, иначе не снести тебе головы. Не будь ты моим внуком...

Дедушка не договорил, но, кажется, мы оба догадывались, что скрывалось за этими словами.

— Отдай ей телефон.

Стоя напротив друг друга, мы поравнялись лицами. И пусть этот мальчишка был на голову выше меня, всё же я его не боялась. Отец всегда учил не бояться, смотреть страху в лицо.

«Страх перестаёт быть чудовищем, когда ты осмеливаешься встретиться с ним лицом к лицу».

Протягивая телефон, он отвернулся первым, пряча на дне глаз очередную дозу ненависти. Пусть ненавидит, поскольку я тоже ненавижу!

Вчера этот мальчишка для меня умер, исчез. Вместо него я познакомилась с настоящим монстром, который недостоин моих чувств.

Хватая телефон, я нажала кнопку блокировки, ощущая, как гуляет страх в животе. С каждым новым открытым файлом становилось невыносимо...

Вчера эти парни не просто поиздевались надо мной. Они испоганили мою душу, осквернили меня позором, отравили унижением, оставили неизгладимое впечатление о мужском отношении к девушке. Разве после такого можно остаться прежней? Можно остаться милой, невинной девочкой? Вряд ли. Эти твари вчера не только унизили меня, они взрастили во мне нечто тёмное, неведомое мне раньше. Они разбудили жестокую часть меня, открыли ей проход в мой разум, и теперь невозможно будет загнать этот мрак обратно.

Слёзы жгли глаза, хоть я и не хотела плакать. Глаза смотрят, запоминают каждую деталь.

Лица...

Глаза...

Улыбки...

Не мужчины! Пять ничтожеств, наслаждающихся чужим страданием.

С каким удовольствием они смотрели на моё унижение. В каждом взгляде похоть, какой-то извращенский восторг, радость. Испорченные создания...

Ненавижу!

Щёлкая пальцами, я уже входила в меню, нажимая «Сброс до заводских настроек», рассматривая, как с телефона удаляются абсолютно все данные.

Безвозвратно!

Вот бы и моя память умела так очищаться...

Злость накатывала волнами, и так сильно, что я не смогла сдержаться, бросая телефон к ногам и со всей силы вдавливая в экран ботинком. Тонкая паутинка распустилась во все стороны, уничтожая предмет, который также был мне ненавистен.

Я никогда тебе этого не прощу, Кай! И никогда не забуду то, что ты сделал со мной. А ещё я обещаю сполна вернуть тебе должок. Обязательно верну!

Мой дорогой друг.