Подлинная история носа Пиноккио

– Послушай меня. – Бекстрём поднял руку в попытке остановить поток эмоций, который она собиралась выплеснуть на него, и дать ей время взять себя в руки. – Ты же знаешь Кайсу? Нашу Кайсу с крысой.

– Да, мы пользователи одной социальной сети – «Женщины полицейские за животных».

– Можно поверить в это. Я всегда просто восхищался Кайсой. Могу даже утверждать, что, когда она создала наш новый отдел по защите животных, это стало самой значительной реформой в истории шведской полиции.

– Ага, вот как. Ну, в данном вопросе я целиком и полностью согласна с тобой.

– Да конечно. И кроме того, у нашей дорогой Кайсы есть один интерес, который я разделяю. Наверняка и ты тоже. Ну, ты же, разумеется, знаешь о ее огромной любви к крысам?

Росита Андерссон-Трюгг довольствовалась лишь кивком.

– У меня та же история, – сообщил Бекстрём, откинулся на спинку стула и воздел руки к потолку, точно хотел обнять весь мир.

– Я любил крыс всю мою жизнь, – продолжал он. – Их и мышей. Всех подряд, больших и маленьких, а еще японских голых крыс, совсем без меха, как тебе наверняка известно. Не говоря уже о мышах, лесных, землеройках, танцующих и обычных домашних, конечно. – Бекстрём опустил руки и широко улыбнулся своей посетительнице. – Так обстоит дело, – продолжил он с нажимом и, положив ладони на колено, энергично кивнул. – Сейчас, раз уж ты все равно здесь, есть еще одно дело, над которым я давно думал. Как тебе наверняка известно, у нас в Вестерорте собираются учредить новую должность полицейского по защите животных. Ему вдобавок придется тесно сотрудничать с коллегами из аналогичного отдела городской администрации и постоянно поддерживать с ними связь. И знаешь, Росита, мне кажется, это место прямо создано для тебя.

– Здорово, что ты говоришь так, Бекстрём. Я собиралась просить о нем.

– Тогда я при первой же возможности переговорю с нашим руководством. Обещаю, будь уверена.

– Спасибо, Бекстрём. Спасибо. Мне надо попросить у тебя прощения. Я неправильно тебя поняла…

– Забудь, забудь об этом, – отмахнулся Бекстрём. – Анна Хольт, конечно, непростой человек, но она прислушивается ко мне, не сомневайся. Недавно она даже рассказала мне, что подумывает завести кота. Ее мужчина работает в Государственной комиссии по расследованию убийств, и ей часто приходится сидеть дома одной. И просто-напросто нужна компания.

– И какой совет ты ей дал?

– Отговорил, естественно. Ты же понимаешь? Как кошки относятся к крысам и мышам?

– Спасибо, Бекстрём, сердечное спасибо. – Росита Андерссон-Трюгг кивнула и посмотрела на него блестящими от слез умиления глазами.

Как только главная чокнутая его отдела удалилась, Бекстрём позвонил своему боссу Анне Хольт и попросил ее о встрече.

– В чем дело? – спросила Хольт.

– Это не телефонный разговор, – ответил Бекстрём. – Речь идет о важнейшем, практически решающем для работы моего отдела вопросе.

– Ну хорошо, тогда увидимся через пять минут. У тебя будет десять минут.

– Речь идет о должности полицейского по защите животных здесь, в Вестерорте, – сказал Бекстрём, как только переступил порог кабинета Анны Хольт. Он не хотел напрасно тратить время, помня об ожидавшем его обеде.

– Тихий ужас, – сказала Хольт всем своим видом подтверждая, что именно так она и считает. – Я, как и ты, тоже абсолютно не в восторге, но решение уже принято на уровне лена, высшим полицейским руководством, и совершенно независимо от моего мнения…

– Что ты думаешь о коллеге Андерссон-Трюгг, – перебил ее Бекстрём.

– Значит, без нее ты в состоянии обойтись, – констатировала Хольт со слабой улыбкой.

– Да, – подтвердил Бекстрём.

– Так и поступим, – сказала Хольт. – Я сама подумывала об этом. У тебя есть положительные стороны, Бекстрём.

В четверг 30 мая дождь наконец закончился. Порой из-за облаков даже выглядывало неяркое солнце. Там на небе, кроме того, якобы находился целый город, во всяком случае так Бек-стрёма учили в детстве, когда он ходил в воскресную школу. Но город этот слишком высоко, поэтому и невидим для человеческого глаза. Так рассказывала ему учительница.

День начался зловеще (он едва успел сесть за свой письменный стол, как ожил его телефон), но стоило ему услышать, кто звонит, ситуация сразу изменилась. Кардинально и в лучшую сторону, и это воспринялось как знак того, что проблемы недели подошли к концу. Ведь покой Бекстрёма осмелилась нарушить его новоиспеченная сотрудница, инспектор Йенни Рогерссон, которой понадобилась помощь шефа в связи с расследованием таинственного избиения на парковочной площадке перед дворцом Дроттнингхольм.

– Я чувствую, что мне необходим хороший совет, – сказала она. – Поэтому, если бы шеф смог уделить мне пять минут, моя благодарность не знала бы границ.

– Естественно, Йенни, – с жаром поддержал Бекстрём. – Моя дверь всегда для тебя открыта, ты же знаешь.

«Не только дверь», – подумал он, когда положил трубку и на всякий случай проверил, не забыл ли застегнуть ширинку.

Уже больше месяца назад у Бекстрёма состоялся разговор с его бывшим сослуживцем и коллегой инспектором Яном Рогерссоном из комиссии по расследованию убийств Государственной криминальной полиции, собственно позвонившим из-за своей дочери. До Рогерссона дошли разговоры о вакансии в отделе тяжких преступлений Бекстрёма.

– А где она сейчас работает? – уклончиво спросил Бекстрём, хоть у него и мысли не возникло брать к себе в штат кого-то из детей Рогерссона. Тот наделал наверняка полдюжины таковых с соответствующим количеством недалеких мамочек, и, по слухам, по крайней мере половина из них стала полицейскими. Особым умом они уж точно не отличались и вдобавок наверняка выглядели просто дьявольски.

«Что касается внешности, они все, наверное, один в один папочка», – подумал Бекстрём.

– Она сидит в отделе профилактики преступлений в Сёдермальме, – сообщил Рогерссон. – Среди бездельников в новенькой униформе, и уже устала от пенсионеров и сопляков, с которыми ей приходится сюсюкаться целыми днями.

– Боюсь, это может стать проблемой, – посетовал Бек-стрём. – Ты же знаешь, как бывает, если хочешь забрать к себе кого-то. Не так, как в прежние времена, когда…

– Но, черт побери, Бекстрём, – перебил его Рогерссон. – Ты же говоришь со мной. С Рогге, твоим другом, если быть честным, единственным твоим другом на всей планете, с которым ты вместе ходил в школу полиции.

– Какой еще лучший друг? – удивился Бекстрём. – Настоящий мужчина вроде меня справляется со всем сам, при чем здесь друзья. – «Во всяком случае в том мире, где я живу, где человек человеку волк».

– Хорошо, – сдался Рогерссон.

– Да, и обещаю поговорить с ней, – буркнул Бекстрём. «Иначе этот идиот никогда не отстанет», – решил он.

– Just fix it[4], – сказал Рогерссон. А потом положил трубку.

Неделю спустя он встретился с ней в первый раз. Она пришла к нему, переступила порог его офиса и осветила всю его комнату улыбкой, протянула ему руку и представилась.

– Йенни Рогерссон, – прощебетала она. – Приятно наконец встретиться с лучшим другом папы.

– Садись, садись, Йенни, – сказал Бекстрём и показал на стул для посетителей.

«Нет, ты уж точно не можешь состоять в родстве с этим придурком, – подумал он. – Наверное, где-то спрятана скрытая камера, и кто-то решил посмеяться надо мной».

Сейчас она сидела там снова в юбке на десять сантиметров выше колен, слегка наклонившись вперед, с длинными белыми волосами, красными губами, белыми зубами и глубокой ложбиной между тяжелыми грудями.

«Совсем близко, и всего-то надо наклониться вперед и заключить ее в свои объятия», – подумал Бекстрём.

– Что я могу сделать для тебя, Йенни? – спросил он, откинулся на спинку стула и одарил ее улыбкой в стиле Клинта Иствуда. «Не самой широкой для начала, чтобы она сразу не села на шпагат».

Йенни пришла получить совет относительно своего дела об избиении у дворца Дроттнингхольм. Расследования, которое, похоже, буксовало на месте. С анонимным заявителем и жертвой преступления, категорично отрицавшей свое участие в нем. К тому же, когда накануне она разговаривала с сотрудниками Главной криминалистической лаборатории, те сообщили, что смогут сделать анализ ДНК не раньше, чем через месяц.

– И как мне быть сейчас? – спросила Йенни и вздохнула обреченно. – Особенно, когда у меня даже нет потерпевшего, желающего разговаривать со мной.

– В архив это дерьмо, – распорядился Бекстрём.

– Я пришла к той же мысли, – согласилась Йенни. – А потом решила, переправить все в полицию безопасности для сведения.

– В полицию безопасности? – переспросил Бекстрём, и ему стоило труда скрыть удивление. – И почему же?

– Да просто основываясь на особых инструкциях, регламентирующих наши действия здесь, в Вестерорте. Согласно им мы ведь обязаны информировать полицию безопасности обо всех происшествиях в нашем округе, возможно хоть как-то касающихся двора, короля или его семьи. Речь идет об обычных мерах безопасности. И Дроттнигхольм, и Хага находятся на нашей территории, и, если я правильно поняла эти указания, полиция безопасности хочет иметь сведения обо всех делах, территориально или как-то иначе связанных с главой государства и его близкими. Даже если кто-то сопрет велосипед около дворца Дроттнингхольм, они все равно хотят знать об этом.

– Да, им больше нечем заняться, – проворчал Бекстрём и тяжело вздохнул.

«Чертовы супермены, – подумал он. – Хотя король, похоже, неплохой парень. Пока вроде не пятнышка на нем. Вполне нормальный, если судить по всему тому, что писали в газетах за последний год».

– О’кей, – сказала Йенни и улыбнулась снова. – Забавно, что мы с шефом пришли к согласию. Что у нас одинаковое мнение, я имею в виду.

«Ах, если бы ты только знала мое мнение!» – про себя усмехнулся Бекстрём.

– Я могу еще чем-то тебе помочь? – спросил Бекстрём и кивнул неторопливо и с достоинством.

– Меня мучает один вопрос. Только обещай сохранить все между нами?

– Я слушаю, говори, – подбодрил девушку Бекстрём. Он наклонился вперед, оперся локтями о поверхность стола и сформировал из пальцев арку.

– Я подумала об Аннике, коллеге Аннике Карлссон, – сказала Йенни, наклоняясь и понижая голос. – А правда, что она… ну как бы это сказать…

Йенни в качестве объяснения согнула левую руку в виде греческой буквы лямбда.

– Она пыталась заигрывать с тобой? – спросил Бекстрём. «Чертова лесбиянка тут как тут».

– Мне так показалось, – смущенно улыбнулась Йенни. – В принципе, меня это особенно не трогает, но я сама гетеросексуалка, категоричная гетеросексуалка.

– Приятно слышать, – сказал Бекстрём и на сей раз продемонстрировал улыбку Иствуда во всей красе, поскольку время доставать свою суперсалями явно приближалось.

Только в пятницу Бекстрём почувствовал запах свободы, сначала слабый, но все более усиливающийся по мере того, как день подходил к концу, и как обычно он провел его на конференции. Ведь от каждого желающего быть знающим и достойно несущим службу обществу полицейского требовалось не закоснеть в профессиональном смысле, постоянно развиваться. И при любой возможности он указывал на это своим помощникам.

Даже в той организации, где он трудился, наконец поняли, что иначе нельзя эффективно бороться с преступностью. И в результате полицию просто захлестнула волна всевозможных форм обучения. Тягу к знаниям среди стражей закона, казалось, невозможно утолить, и сам Бекстрём с этой точки зрения стал просто образцом для коллег.

И отчасти благодаря разборчивости, которую он демонстрировал, выбирая, какие из многочисленных курсов и конференций ему стоит посещать. А это уж точно нетривиальная задача при поистине бесконечном количестве предложений, охватывавших самые разные темы и области знаний. Сам он предпочитал пятничные мероприятия, проходившие вне обычной полицейской среды, поскольку она в какой-то мере негативно отражалась на способности говорить и мыслить. И проводившиеся как можно ближе к его расположенному на Кунгсхольмене жилищу.

Желательно было также, чтобы они начинались не слишком рано и заканчивались не слишком поздно, иначе это могло неблагоприятно отразиться как на его готовности усваивать знания, так и на способности позднее, в одиночестве, оценить процесс, в котором он только что принимал участие. Плюс, чтобы по окончании занятий все новоиспеченные ученики могли встретиться и не спеша обсудить то, чем они занимались в течение дня. Зато работа небольшими группами и особенно такая, где требовалось отвечать на разные задания в письменной форме, в его понимании могла резко ограничить творческий подход участников.

Со всех этих важных точек зрения ожидавшая его сегодня конференция выглядела исключительно многообещающей. Она проводилась в конференц-зале большого отеля в городе, совсем рядом с его квартирой (опять же при отличной летней погоде), должна была начаться с кофе и общего собрания в девять утра и закончиться дискуссией уже в три пополудни, чтобы прибывшие на нее издалека коллеги смогли без проблем добраться к своим близким и любимым еще до полуночи.

И тема тоже представлялась интересной (О правде, лжи и языке тела), поскольку предназначалась в первую очередь сотрудникам криминальной полиции и особенно тем из них, кому приходилось выступать в роли руководителей допросов при расследовании тяжких насильственных преступлений.

«Лучше не придумаешь», – подумал Бекстрём довольно, когда уже в четверть десятого вошел в фойе большого конференц-зала, чтобы начать приобщаться к знаниям с чашки крепкого кофе и пары венских булочек.

Вводную лекцию прочитал профессор судебной психологии. Он также выступал в роли организатора всего события, кроме того, защитил диссертацию по его главной теме и почти сразу перешел к тому, что составляло квинтэссенцию его собственного научного труда, а именно постарался объяснить, что в случаях, когда надо отличить правду от лжи, язык тела значит гораздо больше, чем чисто вербальная информация, получаемая от объекта исследования. И все это с помощью своего компьютера, различных таблиц, фотографий, коротких отрывков из фильмов и под аккомпанемент нескончаемого потока слов в течение целого часа с целью довести до всех и каждого, что же он, собственно, имел в виду.

Личности, отводившие в сторону взгляд и предпочитавшие разглядывать собственные колени, если верить ему, были столь же подозрительными, как и те, кто смотрел прямо в глаза своему дознавателю и начинал отвечать на каждый вопрос, кивая и дружелюбно улыбаясь. И это совершенно независимо от того, сидели ли они спокойно или вертелись на стуле, словно на горячей сковородке.

«Карие бегающие глазки и две маленькие ножки, когда их обладатель, сидя, отбивает ими чечетку, тоже верный признак», – подумал Бекстрём и постарался сесть прямо.

После такого вступления с четким определением главных ориентиров, профессор взялся за дело всерьез и подробно прошелся по всему диапазону, начиная с личностей с обычным нервным подергиванием лица и судорогами и заканчивая теми, которые выглядели чистыми психопатами, и большую часть времени посвятил знаковым элементам поз и движений, встречающихся в этом промежутке. Людям, которые кашляли и хмыкали, в то время как трогали себя за мочку уха и нос, массировали лоб или чесали затылок.

Что касается языка тела, разоблачавшего ложь и дурные намерения, даже полный паралитик не устоял бы перед научным методом, разработанным под руководством профессора. Легкого подергивания ресниц вполне хватало для основательного подозрения, а увеличенный зрачок сразу выдавал самого отъявленного лжеца.

Также существовала интересная связь между голосовыми сообщениями объектов исследования и языком их тела. Люди, начинавшие, по большому счету, все свои ответы со слов «честно говоря», «положа руку на сердце» и «строго между нами» и одновременно трогая мочку уха и поглаживая указательным пальцем нос, принадлежали, таким образом, к наиболее изощренным лгунам. В том мире, где профессор жил и действовал, такое «комбинированное поведение» было равносильно полному признанию.

«Если, конечно, можно верить тому, что он говорит», – подумал Бекстрём. Ведь их лектор сам выглядел крайне подозрительно. Маленький и худой, в измятых джинсах и плохо сидевшем пиджаке, он постоянно перемещал свои толстые очки между кончиком носа и его основанием, когда не держал себя за мочку уха и не водил указательным пальцем вдоль носа.

«Опять же этот придурок слишком много кашляет и хмыкает, – пришел к выводу Бекстрём. – Если бы ты сидел у меня на допросе, я бы помыл тебе рот зеленым мылом, прежде чем отправил в кутузку».

Потом был сделан пятиминутный перерыв, чтобы размять ноги, прежде чем придет время для заключительной игры в вопросы и ответы, а когда слушатели через обычные двадцать минут вернулись на свои места, никто из них не решался брать инициативу на себя.

– Никаких вопросов? – повторил лектор в третий раз и обвел взглядом публику, обдумывая, как ему расшевелить ее и довести свое дело до конца. – Из списка участников я узнал, что к моему удовольствию среди вас находятся несколько самых известных дознавателей страны. Помимо прочих я заметил здесь комиссара Эверта Бекстрёма.

Профессор дружелюбно кивнул Бекстрёму, сидевшему в самом конце зала.

«Интересно, кого это он еще имеет в виду? – задался вопросом Бекстрём и довольствовался лишь кивком в ответ. – И что, черт возьми, происходит с обедом?» Последний вопрос, судя по минам коллег, явно волновал не только его.

– Не мог бы ты поделиться опытом, из твоей практики, когда язык тела использовался как средство отличить правду от лжи? – не унимался лектор.

– Здесь все не так просто, – сказал Бекстрём и с важным видом кивнул. – По данному пункту я полностью согласен с тобой. Но многое ведь приходит с годами. Как, например, умение определить, когда человек врет.

Бекстрём кивнул снова. Еще медленнее, на сей раз с целью придать больше веса своим словам.

– Существуют какие-то особые моменты, позволяющие комиссару определить это?

– Ну, для меня самого есть признак, который сразу выдает допрашиваемого. Стопроцентное доказательство, что он врет мне.

– Крайне интересно, – оживился профессор и, явно сгорая от любопытства, уставился на Бекстрёма. – А можно узнать…

– Естественно, – перебил его Бекстрём и поднял руку в предупреждающем жесте. – При одном условии, однако, что это останется между нами.

Профессор энергично закивал, а, судя по тишине в зале, многие приготовились внимательно слушать.

– Нос, – сказал Бекстрём, и во избежание недоразумений на всякий случай показал на свой собственный. – Их носы растут, когда они лгут.

– Нос? Как у Пиноккио? У него же происходит то же самое, когда он врет.

– Точно, – подтвердил Бекстрём с нажимом. – Это железный признак. Единственный надежный, если ты хочешь знать мое мнение. Ты же сам наверняка думал о нем?

– Извини, но…

– Их носы растут, когда они лгут, – перебил лектора Бек-стрём. – Я видел это много раз, собственными глазами. Мне особенно запомнился один допрос… Мужик забил насмерть свою любимую супругу и закопал ее в старой куче удобрений. Хотел сэкономить на похоронах. В любом случае он врал как черт, и помнится, я еще подумал, слава богу, он не простужен, поскольку иначе ему понадобилась бы целая простыня, чтобы сморкаться.

– Ты издеваешься надо мной, Бекстрём? – спросил профессор с сердитой миной. – Ты издеваешься надо мной?

– Я не понимаю, с чего ты так решил. – Бекстрём покачал головой. – Посмотри на мой собственный нос, если не веришь мне. Он не вырос ни на миллиметр, пока я отвечал на твой вопрос.

«Получил, придурок, пищу для размышления? – подумал Бекстрём, когда вышел на улицу и взял курс туда, где его ожидал обед. – Пиноккио, значит. Так, выходит, звали чудика из сказки, у которого нос вытягивался, когда он врал. Тогда Питер Пен, наверное, другой идиот. С крыльями за спиной».

Вторую половину дня он провел как обычно. Сначала хорошо подкрепился в обед, а потом встретился со своей польской массажисткой, Мадам Пятницей, с которой судьба случайно свела его несколько месяцев назад. Она имела небольшой бизнес в квартале, где он жил, и когда рыжеволосая дамочка дважды за одну неделю на его глазах отперла дверь в некое заведение и вошла внутрь, он быстро сообразил, что не стоит упускать шанс.

Однако не стал действовать наобум и, памятую о том, что единственная настоящая любовь в том дурном мире, где он жил, когда каждый платит за себя сам и наличными, по воле полудурков-политиков, которые пошли на поводу у баб, оказалась вне закона, со свойственной ему осторожностью решил все тщательно проверить. И поговорил со старым коллегой из полиции, известным среди своих как Пелле Порнуха. Тот трудился в группе по борьбе с проституцией и уж точно мог сказать Бекстрёму, нет ли его будущей массажистки в регистре представительниц самой древней профессии. И не числится ли ее салон в каком-либо списке подозрительных адресов или обычных притонов, находящихся под наблюдением.

И только получив от Пелле отрицательный ответ и обещание сразу же сообщить, если появится информация обратного свойства, Бекстрём поблагодарил за помощь, расплатился бутылкой солодового виски и решил действовать. Для начала он позвонил и договорился о визите. Назвался руководителем фирмы, пожаловался на боль в плечах и суставах и, сославшись на крайне насыщенный рабочий график, попросил назначить ему время перед закрытием в пятницу. Если возможно? А потом нежный голосок массажистки на другом конце линии прощебетал, что просто замечательно, если директор Бекман будет последним клиентом в тот день.

Госпожу Пятницу звали Людмилой, она имела осиную талию и натуральные рыжие волосы, и Бекстрёму понадобились только три визита, чтобы выяснить это. Хотя в ее случае речь наверняка шла о любви с первого взгляда, пусть она и старалась скрыть свои чувства.

Во время первого сеанса Бекстрёму, в полотенце вокруг бедер в качестве единственного предмета одежды, сначала пришлось лежать на животе, пока Людмила пыталась вдохнуть новую жизнь в его окостеневшие мышцы и суставы. И в то время как напряжение покидало их под ее умелыми руками, оно, казалось, прямой дорогой перемещалось в его суперсалями, которая в конце концов стала создавать Бекстрёму неудобства, пока он не перевернулся и не стащил с себя свое одеяние.

– Ой, ничего себе! – воскликнула Людмила, широко распахнув глаза при виде, во что вылился массаж его спины с передней стороны.

– Да уж вот так. – Бекстрём одарил ее своей далеко не самой широкой иствудовской улыбкой. – Здесь тебе есть над чем поработать.

«Любовь с первого взгляда», – решил он, натягивая брюки по окончании процедуры. Пусть все началось с обычной работы руками, но в любом случае заключительная фаза была выполнена со знанием дела.

На следующей неделе его собственная Мадам Пятница начала встречу с объятий и поцелуев в щечку, как только он вошел в дверь, и закончила первоклассным минетом, за который Бекстрём смог сполна расплатиться уже неделю спустя. Тогда он предложил ей райский куннилингус, констатировал, что она натурально рыжая и настоящая женщина, и в конце концов от души прокатил ее на своей суперсалями.

«Чисто юношеская влюбленность», – подумал Бекстрём, в третий раз натягивая брюки в одном и том же заведении. Так у него появилась собственная Мадам Пятница, и уже в течение нескольких месяцев он абсолютно одинаково заканчивал каждую неделю на службе закону.

Конечно, на неделе у него хватило тяжелой работы, но сейчас наконец пришла суббота, и даже такой простой воин на страже закона, как Бекстрём, мог вложить свой меч в ножны и наслаждаться заслуженным отдыхом. Опять же пришло время поближе исследовать, как обстоит дело с происхождением малышки Йенни и тем самым избежать неприятных сюрпризов инцестуального характера. Если он сейчас собирался дать ей испробовать свою суперсалями, то в любом случае хотел вовремя убедиться, что ее так называемый отец, инспектор Ян Рогерссон, не окажется в непосредственной близости от нее, пусть даже в качестве официального представителя.

Ему достаточно было лишь подумать об этом деле, а воображение уже рисовало страшные картинки. И пусть часы показывали только одиннадцать утра, пришлось избавляться от них при помощи экстренной дозы алкоголя, прежде чем он собрался с силами и смог позвонить Рогерссону с предложением встретиться и перекусить.

– Первое пиво за мной, а потом уже разбирайся сам, – добавил Бекстрём, чтобы у такого любителя поесть на халяву, как Рогерссон, не возникло никаких иллюзий на сей счет.

Инспектор посчитал это замечательной идеей и даже предложил посетить ресторан около его дома в Сёдере. Там правили бал два серба, Марко и Янко. Они готовили просто замечательное мясо по вполне приемлемой цене, а поскольку знали, где работает Рогерссон, он и его гость могли рассчитывать на пиво за счет заведения.