Чёрная месса
- -
- 100%
- +
Эта мысль почти опечалила маркизу Монтеспан, и она спросила:
– Разве господин Дюфренуа обещал добиться для вас места в армии?
– Да, у меня есть его формальное обещание.
Затем, представляясь равнодушной, маркиза сказала:
– Его жена, без сомнения, произвела на вас неизгладимое впечатление, потому что сам Ларошфуко поддался ее чарам. Знаете ли вы, что госпожа Дюфренуа – самая красивая женщина при дворе?
– Я забыл о ней, сударыня, с того дня, когда увидел вас.
Этот комплимент понравился Атенаисе и успокоил ее.
Когда она стала замечать такую откровенность и прислушиваться к биению этого молодого сердца, мало-помалу в ней рождалось новое чувство. В душе маркизы, всецело предававшейся страсти господствовать, возникла более нежная страсть. Возникла прежде, чем маркиза осмелилась признаться себе в этом.
Она находилась тогда под нежным влиянием восхитительного романа госпожи Лафайет «La Princesse de Clèves»[11], только что вышедшего с громадным успехом у Клода Барбэна. Атенаиса ощутила воображением «эту радость, какую дает молодость, соединившаяся с красотою, тот род смущения и замешательства во всех действиях, какое причиняет любовь в невинности первой юности». Некоторые места в книге, беспрестанно ею перечитываемые, воплотились в жизнь с Атенаисой, и она начала сама вкушать всю их восхитительную прелесть. Ей нравилось, что в Люссаке она нашла блестящий цвет рыцарства; его душа казалась ей как бы увеличивающим красоту зеркалом, в котором отражаются его восемнадцать лет.
Сначала маркиза боролась, призывая всю энергию, какую должна была обнаружить, чтобы сделаться более чем «сама королева»; она была удивлена, обнаружив в себе столько слабости относительно Люссака. Но между нею и ее спасителем появилась связующая цепь, кольца которой с каждым днем все более сжимались, становились короче, и фаворитка чувствовала, что слабеет пред его юностью.
Сорвать с этих юных губ незабвенный поцелуй, окружить свою красоту искренними нежностями, черпать радость из такой страсти, какую до сего дня ее честолюбие запрещало ей изведать, и наконец иметь возможность дозволить расцвести в своем сердце этому цветку любви!.. Однако возможна ли эта мечта? Может ли она себя предложить сама, не уронив себя в собственных глазах и в особенности без того, чтобы не осталось в уме обожаемого Оливье некоторого презрения к столь податливой добродетели?
Это было последнее проявление гордости, последнее сомнение, которое удерживало Атенаису.
Вблизи стольких прелестей и чувствуя себя окруженным веянием ласки, Оливье Люссак, со своей стороны, допустил охватить себя смущению, причину которого по неопытности он не мог себе уяснить. Он чувствовал сразу стеснение и радость, беспокойство и надежду.
Мелкий сельский дворянин, храбрый и в то же время робкий, он смотрел на маркизу как на кумира – женщину и фею мечты; обладать ею ему казалось безумием. Подобная мысль не могла войти ему в голову, настолько было велико его немое восхищение, к которому примешивались опасение и желание.
Однажды вечером, сидя в широком кресле возле госпожи Вуазен и Маргариты, Оливье сообщал им о своих планах относительно будущего.
В полуоткрытое окно врывался благоуханный ветерок.
Оливье горячо благодарил госпожу Вуазен и Маргариту и обещал никогда их не забывать.
Так как он теперь выздоровел, то ему надо было покинуть этот гостеприимный сельский дом. Король, узнав о его храбрости, обратился к нему с комплиментами и с обещанием вознаграждения.
Без сомнения, он отправится в армию и покроет себя славою. Говоря о своих будущих подвигах, он оживился, его лицо порозовело, и он повторил в сердечном излиянии:
– Нет, дорогие друзья, никогда я вас не забуду.
– Никогда? – спросила госпожа Вуазен. – Ах! Ваши мысли уже заняты приятным предметом, и вскоре Маргарита и я исчезнем из вашей памяти…
– Что вы хотите сказать? – спросил он.
– Я читаю на вашем лице тайны вашей души.
Люссак покраснел и опустил глаза под инквизиторским взором госпожи Вуазен, которая продолжала:
– Удостоите ли вы меня своим посещением, когда узнаете, кто я? Только сила случая могла нас свести. Моя профессия… странная… заставит вас, без сомнения, обходить мой дом стороной и умерить вашу благодарность.
Люссак хотел возражать, но в эту минуту вошла маркиза Монтеспан.
Оливье хотел встать, но она остановила его жестом.
Мать и дочь, поздоровавшись с маркизой, потихоньку удалились.
Сев рядом, Оливье и Атенаиса начали разговаривать.
Это был один из тех разговоров, полных нежности, в которых маркиза находила удовольствие прислушиваться к излияниям Оливье, чтобы лучше обнаружить сокровища его любви.
Маркиза Монтеспан выразила Оливье свою радость, видя его наконец здоровым.
– Я обязан вам, сударыня, моим выздоровлением.
– Мне?
– Ваши мысли обо мне и ваши любезные посещения разве не заставили меня забыть мои страдания?
– Причиненные вам неосторожностью моих слуг… Вот за какую прекрасную услугу вы мне обязаны!
– О, сударыня, я слишком горжусь и слишком счастлив моею судьбою, потому что я имел счастье познакомиться с вами.
– Вы льстите, как царедворец!.. О! Я сказала гадкое слово, – заметила маркиза. – Вы так искренни!.. Простите меня, господин Люссак. Но меня так испортили напрасной лестью, я вижу столько умышленных интриг под личиной лести. Предо мною каждый день появляется столько ненависти, приукрашенной сладкими словами…
– Столько ненависти, сударыня? Разве можно ненавидеть красоту и доброту?
При этом вопросе, пробудившем в ней все скопившееся злопамятство и оживившем воспоминания о низких соперниках, пресмыкавшихся вокруг ее почти королевского могущества, Атенаиса почувствовала возмущение, которое вскоре подавила в себе. Нахмурив брови и устремив глаза на какой-то печальный образ в своем воображении, фаворитка смолкла. На ее ресницах показалась слеза.
– Ах, сударыня, я обидел вас? – спросил с беспокойством Оливье.
– Нет, сударь, печальные мысли причинили мне огорчение. Вы спрашиваете: можно ли меня ненавидеть? Выслушайте мою исповедь, сударь.
Наконец Атенаиса могла доверить ему свои печали. Она также открыла ему свою душу и поведала о тайнах, которые уже давно тяготили ее. Пред этим сердцем, знавшим только восхитительные волнения любви, она сдернула завесу с ревнивого лицемерия, подлости, алчности, одним словом – со всех пороков царедворцев.
Очень нежно, с ласковой улыбкой она умоляла Оливье не доверяться блестящей, но неверной наружности этого нового для него общества, которое вскоре он научится понимать. Она так хотела бы предостеречь его против ловушек, расставленных на каждом шагу.
– Смотрите, сударь, как я несчастна, – вздохнула фаворитка. – Посмотрите, как меня заставляют страдать!
И по ее щекам струились слезы.
Глубоко тронутый Оливье взял маркизу за руку и пробормотал:
– Ах, сударыня! Простите меня… Зачем я разбудил в вас эти тяжелые воспоминания?.. Ах! Если бы я мог только подозревать!.. Если бы я мог подумать!..
Атенаиса, чувствуя облегчение после своей исповеди, сказала нежно:
– Теперь я легче могу переносить оборотную сторону моей славы, потому что я встретила друга…
Более чем когда-либо жаждавшая утешений и нежности, она склонила голову на плечо Оливье и окинула Люссака благодарным взглядом.
Глава III
Слабости великого короля
Чтобы избежать пересудов, маркиза Монтеспан не считала нужным представить своего спасителя монарху сама. Она поручила эту заботу своему брату, маршалу Вивонну.
Людовик любил молодых смельчаков с пламенным сердцем, энтузиастов и людей, отличавшихся преданностью. За неимением личного гения он лучше других постиг изучение людей, судил о них вернее и скорее всех. С одного взгляда он умел читать в глубине душ и оценивал по их стоимости.
Со свойственными ему изяществом и вежливостью, делавшими его первым дворянином в королевстве, король принял выражение верноподданнических чувств Люссака. Даже крайняя робость помогала кавалеру Люссаку еще более заслужить благоволение монарха. Мужественная же красота и откровенный вид сделали остальное.
Немного времени спустя после этого представления брат короля назначил кавалера Люссака придворным при своем дворе.
С этого дня для «почти королевы» и ее страстного обожателя началась жизнь, полная наслаждений, которые нарушались лишь ревнивыми, подсматривающими и неприязненными взглядами.
Чтобы скрыться от нескромных взоров, фаворитка покинула свои апартаменты в Сен-Жермене и удалилась в свой замок Кланьи. Там-то Оливье почти ежедневно виделся со своей любовницей…
Удивленный редкими появлениями маркизы Монтеспан при дворе, король пожелал узнать причину ее удаления. Атенаиса ответила, что у нее «припадки мигрени», и просила короля позволить ей продолжить ее пребывание в Кланьи.
Если Людовик XIV своим величием внушал уважение маркизе Монтеспан, и если она боялась короля – даже восхищалась им как мужчиной, – то, по правде сказать, она никогда не испытывала к нему искренней привязанности. Поэтому с тех пор, как истинная любовь овладела ее сердцем, равнодушие к Людовику все увеличивалось. Несмотря на все свои усилия и всю свою ловкость относительно сохранения в тайне своей страсти, маркиза более не умела скрывать стеснения, причиняемого ей присутствием коронованного владыки.
Людовик, заметивший это стеснение, тщетно пробовал найти причину. Хотя он не любил Атенаису, как прежде, и не скрывал свои мимолетные связи со многими придворными дамами, но он не мог оставаться равнодушным к ее раздосадованному выражению. Сначала в его уме зародились подозрения, но его гордость отринула их, и он приписал причину перемены ее настроения собственным изменам.
Однако от нетерпения знать истину он однажды утром неожиданно явился в Кланьи. В этот момент Оливье выходил из парка потайным входом… Если бы король явился несколькими минутами ранее, он застал бы кавалера Люссака. Людовик притворился, что не замечает досады, причиненной его нечаянным приездом, взял руку маркизы и поднес ее к своим губам…
– Ваше нездоровье обеспокоило меня, сударыня, и я лично приехал проведать вас.
– Правда? Вы слишком добры, ваше величество.
Несколько иронический тон этих слов не ускользнул от монарха.
– Могу ли я относиться к вам иначе, сударыня? – спросил Людовик.
Ничего не отвечая, маркиза Монтеспан холодно взглянула на короля. И король прочел в глазах Атенаисы все скопившиеся обиды. Он смутился, вспомнив свои любовные измены, и тогда увидел, насколько заслуживает упреков. Людовик не мог вынести ее испытующего взгляда; чувствуя некоторое угрызение совести, король понурил голову.
Более чем когда-либо, Атенаиса сознавала свое господство над ним. Продолжая подавлять короля своим немым порицанием, она забыла о страсти Люссака, чтобы воспользоваться выгодами, которые предоставил ей удобный случай.
Нет, она не сумеет отказаться от своих честолюбивых намерений! И любовь Оливье, как она ни искренна и ни велика, должна в этот момент исчезнуть пред королем, единственным дарителем богатств и славы!
Во что бы то ни стало надо укрепить поколебленное влияние и, обратив в ничто вероломные намерения врагов, наконец вернуть себе своего коронованного любовника. Нет никакого сомнения, что время еще не ушло.
Вопрос, заданный Атенаисе непостоянным монархом, дал ей в руки оружие, которым она может воспользоваться.
– Вы ничего не отвечаете, – сказал Людовик, который мало-помалу оправился. – Не причинил я вам какого-нибудь огорчения?
– О государь, если вы и причинили его, то я не позволила бы себе в этом признаться вам… Впрочем, на что же мне жаловаться?.. До сих пор вы меня осыпали вашими милостями, и я вам глубоко за это признательна… А если злые и завистливые люди пробовали своим злословием стереть мое имя из вашего сердца, то только на них направлены мои жалобы.
– Что вы хотите этим сказать, сударыня? – воскликнул Людовик, задетый за живое. – Вы забываетесь… Я не привык слушать клеветников, и если бы кто-нибудь, хотя бы самый знаменитый человек в королевстве, позволил себе вредить вам, я немедленно выгнал бы его, чтобы не обломать об его плечи моей палки. Вспомните Лозена!.. Зачем с вашей стороны подобные намеки?.. Я – король, сударыня. Вы, кажется, об этом забыли.
– А король забыл, что он – отец моих детей?
– Нет, сударыня, я этого совсем не забыл и никогда не забуду. Я просто ответил на ваши неосторожные слова.
Это было как бы возмездие, которым королевское величество после отступления любовника отплатило высокомерной и хитрой фаворитке.
Маркиза поняла, что зашла слишком далеко. Внезапно она прибегла к крайним мерам. Она изменила свой гордый тон, сделалась смиренной, нежной и, дрожа от волнения, произнесла:
– О государь, простите меня, ради Бога.
Тогда королю показалось, что в затуманившихся слезами глазах Атенаисы появились мольба и глубокое сожаление.
– Государь, скажите, что вы прощаете меня… – повторила фаворитка.
Людовик, тронутый более, чем он хотел казаться, и боявшийся рыданий, ответил уже примирительным тоном:
– Кто же, сударыня, может остаться равнодушным к вашим просьбам?
– Ах, государь, – сказала Атенаиса. – Вы видите, я плачу потому, что вы меня более не любите.
– О сударыня! – воскликнул взволнованный король… – Можете ли вы этому поверить?..
– Увы! С тех пор, как я принадлежу вам, государь, столько препятствий встало между нами, что иногда – еще раз простите меня за мою откровенность – я сомневаюсь в вашей любви… Моя, поверьте, не ослабела ни на одну минуту, и мое единственное и самое большое удовольствие быть уверенной, что вы любите меня, как я вас люблю!
Ея нежный, ласкающий, несколько протяжный голос, прекрасные умоляющие глаза разом рассеяли опасения короля и напомнили ему следующие милые и правдивые стихи Лафонтена:
Paroles et regards, tout est charme dans vous…[12]И Людовик нежно привлек в свои объятия Атенаису…
Еще раз «торжествующая красота» снова захватила свою власть.
Глава IV
Соперница
Теперь счастье стало улыбаться фаворитке более, чем когда-либо. С тех пор, как она сделалась любовницей Оливье, никакое облако не омрачало этой не ведомой никем любви.
Со своей стороны, король отказался от всех эфемерных побед. Одна Атенаиса, по-видимому, овладела сердцем монарха.
В Новый год Людовик XIV выказал себя по-королевски великодушным относительно маркизы Монтеспан. Двор следовал примеру короля. Маркиза получила от брата короля золотую чеканную чашу, украшенную двумя рядами изумрудов и брильянтов, и два старинных серебряных кубка, на которых пурпуровый цвет рубинов смешивался с самым дивным блеском других драгоценных камней.
Все придворные кавалеры и дамы прислали ей великолепные подарки, и Франсуаза д'Обиньи, носящая титул маркизы Ментенон, тоже поспешила поднести ей свой подарок. Это был переплетенный в красный сафьян роскошный том, напечатанный на веленевой бумаге и озаглавленный: «Различные сочинения семилетнего автора». В нем она собрала все работы своего ученика, маленького герцога Мэнского.
Такая любезная предупредительность и столь деликатное внимание справедливо польстили гордости маркизы. Ее сила, влияние и авторитет казались с этих нор непоколебимо восстановленными.
Вкушая поэтическую любовь Оливье, она видела у своих ног не только самый блестящий двор, но также могущественного, блестящего монарха, победы которого в то время заставляли трепетать всю Европу.
Не без глубокого огорчения смотрела Мария-Тереза, как ее коронованный супруг выбирал публично из среды фрейлин любовниц, которых выставлял напоказ пред народом. Однако королева не докучала Людовику жалобами. Мария-Тереза довольствовалась тем, что втихомолку плакала, сохраняя нежность к неверному, и хранила данное ему слово.
Тем не менее теперь стало применяться самое строгое наблюдение, чтобы избавиться от возобновления других скандалов, а потому никто, даже король, не мог проникнуть в комнаты фрейлин.
Несколько дней спустя после Нового года, маркиза Монтеспан, в сопровождении короля, отправилась в Сен-Клу с визитом к принцессе баварской, второй жене Филиппа Орлеанского, брата его величества.
Едва только Атенаиса и Людовик вошли в зал, как фаворитка обратила внимание короля на одну из фрейлин, восхитительно прекрасную в своем длинном парчовом платье, окаймленном горностаем, которая почтительно их приветствовала вместе с другими дамами.
– О государь, – сказала маркиза Монтеспан, – посмотрите, какая восхитительная особа… Можно подумать, что это – великолепная статуя, изваянная из мрамора искусным художником! Это – Галатея, которой не хватает, чтобы сделаться вполне живой, счастливого вмешательства богини любви… – Она похвалила фрейлину совершенно искренне, без всякой задней мысли, еще не зная, к чему это приведет.
– Кто же будет Пигмалионом? – ответил в свою очередь очарованный король.
Фаворитка с досады закусила губы: она поняла свою ошибку слишком поздно.
Заслужившей такое лестное восклицание монарха была Мария-Анжелика де Скорайль де Руссиль де Фонтанж.
Дочь руэргского дворянина, она совсем юной была привезена ко двору королевским наместником в Лангедоке, господином Пейром, и герцогиней Арпажон, которая добилась для нее места фрейлины жены герцога Орлеанского. Правильные черты Марии Фонтанж, прекрасный цвет лица, прелестный рот, томные глаза, тонкая, гибкая, стройная талия, чудесное тело делали из нее восхитительное существо.
Таким образом, король возвратился из Сен-Клу в мечтательном настроении.
Несколько дней спустя богиня Венера оживила «великолепную статую» в объятиях нового Пигмалиона. Прекрасная молодая девушка заставила забыть Людовика о высокомерной красоте маркизы Монтеспан.
* * *Что особенно ценил Людовик в Марии-Анжелике Фонтанж – это ее мягкость, свежесть, наивность лица и такую же нежную непосредственность в обращении. Он предчувствовал как бы отдых в этом капризном возврате его нежности. Он думал найти в этой новой любви благотворный приют. Это был мирный оазис, в котором наконец он освежится после беспрерывных приключений своей жизни.
Романическая и без страсти, восхитительно застенчивая, девица Фонтанж была неспособна на сопротивление и согласилась сделаться любовницей короля без всякой честолюбивой мысли.
Сначала маркиза Монтеспан не очень беспокоилась. Разве Людовик не сам первый возвратился к ней за несколько дней до этого и разве она не поняла, благодаря силе ее объятий, насколько велико еще ее влияние на сердце короля?
Эта связь с Марией Фонтанж не могла быть чем-либо иным, как капризом, который скоро пройдет при одном воспоминании об опытных ласках, блестящем уме и чувственном превосходстве Атенаисы. Юная Фонтанж противопоставляла всему этому только приторные поцелуи и жалкое остроумие. Атенаиса быстро взяла бы верх над «красивой дурочкой», как ее уже все называли.
В данную минуту лучше приготовить западни, в которые неизбежно должна попасть ее слишком наивная соперница. Надменная маркиза Монтеспан хотела доказать, что она осталась «все-таки» госпожой – словом, прежней, чьи желания это приказ.
В то время место главной придворной дамы королевы было занято графиней Суассон, а маркиза Монтеспан уже давно присмотрела для себя эту должность. Добиться такого места в данный момент, когда все верили в опалу фаворитки, было бы, по ее мнению, доказательством ее продолжавшегося владычества над королем. Следовательно, ей пришлось прибегнуть к услугам Кольбера и поручить ему все хлопоты.
Король охотно согласился на просьбу министра. Он думал таким образом освободиться, по крайней мере на некоторое время, от требовательной и ревнивой женщины и свободно вкусить наслаждение своей новой любви.
* * *Едва протекли две недели со дня посещения Сен-Клу, как Мария Фонтанж была осыпана милостями. Опьяненная лестью, она отдалась своему счастью и не заботилась об интригах, которые мог породить ее слишком быстрый успех.
На последней неделе того же января месяца 1679 года брат короля давал бал в Пале-Рояле. Мария Фонтанж в великолепном наряде явилась туда в светло-сером экипаже, запряженном восемью лошадьми, и с лакеями, одетыми в светло-серые ливреи.
Она была в вышитом платье неоценимой стоимости, украшенном синими лентами. Среди облака кружев выступала ее белоснежная шея. Она в этот день выбрала прическу, которая с тех пор носила ее имя. Ее чудесные рыжие волосы падали тысячью локонов на виски и плечи, прибавляя к ее ослепительному цвету лица бесконечную нежность.
Высокая и стройная, она при этом обладала поступью королевы и была «прекрасна, как ангел».
Когда она вошла под руку с братом короля, раздался восторженный шепот.
Самые громкие имена Франции смешались в длинной анфиладе великолепно убранных зал. Свет люстр струился на драгоценные камни ослепительными и разноцветными огненными каскадами, феерически отражался в бесконечных зеркалах, скользил по обнаженным плечам, сверкал бесчисленным золотом среди шелка, бархата и кружев, тогда как тысячи улыбок расплывались, стройные талии кружились, тонкие руки поднимались и опускались в изысканной грации менуэта.
Праздник был в самом разгаре, когда возвестили о приезде короля. Он был в роскошной синей бархатной одежде с лентами того же цвета, сплошь покрытой тонкой и изящной золотой вышивкой, которая местами переходила в более плотную и богатую. Пуговицы его сверкали брильянтами.
Приняв почтительное приветствие приглашенных своего брата, Людовик с обычной ему любезностью отправился здороваться с дамами. Заметив Марию Фонтанж, он приблизился к ней и предложил руку раскрасневшейся от волнения и радости молодой девушке.
Людовик XIV всегда посвящал в свои любовные тайны Францию и Европу. Во всеуслышание возвещать о своих страстях казалось ему проявлением величия и благородства, очевидным доказательством могущества.
Он провел новую фаворитку в маленький уединенный салон, где ни один нескромный взгляд не мог осмелиться их поймать.
В это время среди приверженцев маркизы Монтеспан, которая хотела присутствовать на балу, успешно шли пересуды.
Никогда Атенаиса не была так блестяще прекрасна и одета с таким вкусом и богатством. На ней было платье из «массивной золотой материи, окаймленной золотым бортом, а над ним – волнистое золото, затканное смешанным золотом и делавшее столь восхитительной ткань, как только можно было придумать». В ее белокурых локонах был жемчуг ее прабабки, жены маршала Лопиталь, украшенный жемчугами и бриллиантовыми подвесками необычайной красоты.
Разумеется, «Quanto va»[13], как ее называла госпожа Севиньи, заставляла забывать не только о других придворных дамах, но она затмевала даже девицу Фонтанж. Восторженные царедворцы смешались в похвалах и более не думали о новой подруге короля.
В этот час надменная Мортемар, лучезарная под огнем люстр и сравниваемая с молодой Марией-Анжеликой, заслуживала, чтобы к ней отнесли прелестные стихи деда госпожи Ментенон:
Une rose d'automne est plus qu'une autre exquise[14].
Все-таки при всей своей вполне расцветшей «изысканной красоте» она не могла оставаться равнодушной к слишком публичной неверности короля.
Бледная от негодования, она с досадой смотрела на удалявшихся любовников и принялась ощипывать кончиками зубов едва распустившуюся розу, раздавливая лепестки, упавшие на ковер один за другим, как слезы.
Люссак в качестве придворного герцога Орлеанского присутствовал на балу. Заметив Атенаису среди ее обожателей, он приблизился к ней с приветствием.
Рассеянная и слишком уязвленная в своей гордости, маркиза Монтеспан не обратила внимания на присутствие Оливье. Она удалилась, бесчувственная к комплиментам, которые усердные царедворцы старались расточать по дороге, как бы в утешение ей.
Под горьким впечатлением столь жестокого поражения Атенаиса Мортемар ни о чем более не думала, как о мести.
Как! Она посвятила лучшее ее достояние, первый расцвет своей молодости этому капризному королю, который ради первой встречной красотки покинул ее, даже не взглянув. Сокровищнице ее ума, искусству ее ласк, покорности ее великолепного тела король ответил в высшей степени презрительно.
Казалось, Людовик иронически и безжалостно говорил ей этим: «Будь зрительницей своего бедствия!» И маркиза Монтеспан, прежде чем удалилась из блестящего зала, сыпала немыми угрозами в сторону Марии Фонтанж, своей хрупкой «соперницы, которая только что унеслась в вихре счастья».
Глава V
Договор
Со времени бала, данного в Пале-Рояле, Мария Фонтанж, или, как ее прозвала госпожа Севиньи – «единственная, Даная, божественная», продолжала торжествовать. Король, влюбленный как никогда, даже предложил ей герцогский титул, что довершило раздражение маркизы Монтеспан.