Развод. Пульс (не)нормальный

Глава 4. Портфель

Никита

Паркуюсь у клиники, на часах без пятнадцати девять. Утро серое, московское, с мелким дождём, который раздражает больше, чем ливень. Особенно летом, когда ждёшь хотя бы погоды хорошей, не говоря об остальном.

Глушу двигатель и несколько минут просто сижу в машине, смотрю на стеклянные двери. Внутри уже зажгли свет, медсёстры пьют кофе на посту, администратор раскладывает карточки. Обычный день. Но меня колотит.

Вчерашняя вечеринка всё ещё стоит перед глазами. Нет, не диджей с нейроинтерфейсом и не эти уродские светодиодные панели. Вероника. Белое платье, разрез до бедра, глаза, которые раздевают не тело, а душу. И улыбка. Улыбка, от которой у меня похолодели пальцы и пересохло во рту. Наташа ничего не заметила? Заметила. Но не поняла. Слава богу, не поняла.

Я выхожу из машины, и бегу в своём светлом костюме, как можно быстрее, стараясь не вляпаться в лужу. Захожу в клинику, киваю охране, поднимаюсь на третий этаж, в свой кабинет. Закрываю дверь на ключ.

Сейчас без пяти девять.

Сажусь в кресло, смотрю в окно. Мысли несутся, как поезд без тормозов.

Что ей от меня надо? Дочь профессора Брома — это же не просто «биохакерша». Это кровь и бетон. Я читал про её отца.

Аркадий Бром. Гений, которого посадили в две тысячи восемнадцатом. Организация убийств. Смерть трёх человек — двух сотрудников и одного подопытного, который пытался сбежать. А сколько ещё пропало без вести?

Говорят, он ставил опыты на бездомных. Замораживал их, резал, пересаживал органы. В его лабораториях стволовые клетки текли рекой. И никто не знал правды.

А теперь его дочь — хозяйка «Хеликса», криохранилищ, фармацевтических стартапов. Она унаследовала не только деньги, но и связи. И знания. И, наверное, методы.

Я вытираю пот со лба. В кабинете кондиционер работает на полную, а мне жарко.

Зачем я ей? Зачем ей репродуктолог? У неё есть свои лаборатории, свои биологи. Может, она хочет наладить канал поставки эмбрионов? Или яйцеклеток? Она не может прийти за мелочью.

— Никита Леонидович, — слышу я голос секретаря, — к вам посетительница. Вероника Бром.

Я встаю. Поправляю галстук. Глубоко вдыхаю.

— Пусть войдёт.

Дверь открывается, и она входит.

Я застываю. Я ничего не могу с собой поделать. Я никогда не видел такого женского совершенства вживую.

Она стоит передо мной молча секунду, две, три. Узкая юбка до колена, стройные точёные ноги, обутые в бежевые шпильки, какая-то полупрозрачная блуза с воланами, или как там они называются, не суть, голая шея, ключицы, распущенные светло русые волосы, зелёные глаза. Такое впечатление, что я вижу, по сути, только эти глаза, и парю. Она пугающе прекрасна.

В правой руке тонкий кожаный портфель.

Я же не железный. Я не ждал такого представления. Единственное, о чём я способен думать, это как я сниму эту блузу и вопьюсь в неё. Помешательство.

— Здравствуйте, Никита, — она произносит моё имя без отчества, как будто мы знакомы сто лет. Садится на стул для пациентов — не на тот, что напротив стола, а сбоку, почти вплотную ко мне. Кладёт ногу на ногу.

— Вероника, — киваю я. Голос не дрожит — спасибо многолетней практике врать пациентам. — Чем обязан?

Она улыбается. И в этой улыбке нет тепла. Вообще. Это улыбка Снежной Королевы.

— Слушаю вас, Вероника, — произношу я с огромным трудом, потому что еле дышу.

— Проблема в том, доктор, — она подаётся вперёд, — что я хочу ребёнка. Очень хочу. Но у меня... были неудачные попытки. Я готова на всё.

Вздыхаю, сочувственно, как и положено врачу.

— ЭКО — штука непростая. Нужно много анализов, время, деньги... — начинаю я.

— Деньги не проблема, — Снежная Королева кладёт на стол визитку с названием трастового фонда. — Я оплачу всё. И вашу работу тоже. Плюс бонус — миллион рублей лично вам, если вы поможете мне с программой «особо чуткого» ЭКО.

— Что значит «особо чуткого»? — я хмурюсь, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Того, которое не требует лицензии, — она улыбается. Мне сверкнули на пару секунд идеальные жемчужные зубы. — Мы же оба знаем, доктор, что официальная медицина не даёт гарантий. А я хочу гарантий. И знаю, что вы можете их дать. У вас есть связи. И есть то, что мне нужно. Вернее, не у вас, а у вашей жены.

Она говорит спокойно, как будто обсуждает меню в ресторане, немного с интересом.

Встаю. Чувствую, что надо прекращать, потому что ничего хорошего этот визит мне не предвещает, причём, во всех смыслах. Разум начинает потихоньку выходить из коматоза.

— Что? Что вы сказали, Вероника? Это неприемлемо!

— Не спешите, — она щёлкает пальцами, а я слышу аудио из её телефона: мой разговор с бывшей медсестрой о том, как я «терял» эмбрионы пациенток. Было такое. — Если вы выгоните меня, эта запись уйдёт в полицию. И ваша клиника закроется за месяц. Но если вы меня выслушаете... я дам вам то, чего вы хотите больше всего.

— И чего же я хочу? — сажусь обратно, голос сразу становится хриплым.

С этой медсестрой я изменял Наташе года два. Кристина Григорьева. Она мечтала от меня забеременеть, меркантильная мартышка, старалась изо всех сил, потом поняла, в чём дело, и попросила отступных. Внаглую, шантажом. Я её уволил с волчьим билетом и пригрозил, что если откроет про меня рот, сделаю её инвалидом. Пригрозил жёстко, примитивно, доходчиво.

— Не будем ходить вокруг да около, — она достаёт из портфеля тонкую папку и кладёт на мой стол. — Я знаю про вашу AZFc-делецию. Знаю, что вы не можете иметь детей. Знаю, что вы врёте жене уже четыре года. Болезнь, которую вы скрываете даже от своих врачей. Анализы в этой папке.

Я не открываю папку. Смотрю на неё. Момент, когда хочется провалиться в другое измерение, куда угодно, в джунгли к каннибалам.

— Что вам конкретно надо?

— Мне нужны яйцеклетки вашей жены. Наташи. Пять-шесть зрелых ооцитов. Вы возьмёте их под видом планового чекапа — скажете, что проверяете овариальный резерв. Не мне вас учить. Она вам верит, Никита. Слепо. вы даже не представляете, как это удобно.

— Зачем вам яйцеклетки Наташи?

— Это не ваше дело. Но чтобы вы спали спокойно — не для себя. У меня есть клиентка, которой нужен генетический материал с определёнными параметрами. Интеллект, внешность, здоровье. Ваша жена — идеальный донор. Я заплачу. Сто миллионов.

Она произносит эту цифру так, будто речь идёт о чаевых.

— Нет, — говорю я. — Это безумие. Это преступление. Наташа никогда не согласится.

— А ты не спрашивай. Ты просто сделай забор во время её визита к тебе в клинику. Она придёт, потому что ты скажешь, что это важно для вашего ЭКО. Ты же хочешь ребёнка, Никита? Или ты хочешь, чтобы Наташа узнала про твою делецию? – В разговоре Вероника резко переходит на «ты». Я знаю почему – она уже укусила и пустила яд. Жертва не убежит.

Она щёлкает застёжкой папки. Я вижу первый лист — мои анализы спермограммы, подписанные моим же почерком. Там, где написано «азооспермия». И ниже — генетический тест: «AZFc-микроделеция».

— Если я отправлю это Наташе, — Вероника говорит спокойно, почти ласково, — она подаст на развод. Ты потеряешь её, клинику, репутацию. Ты станешь посмешищем в профессиональном сообществе — репродуктолог, который сам не может зачать. Муж, который обманывает жену. Ты этого хочешь?

Я молчу. Мои руки лежат на столе, и я вижу, как они дрожат.

— Есть другие доноры. Я дам тебе контакты. Любые, — я тоже с ней на «ты». Тварь!

— Мне нужна именно Наташа, — Вероника наклоняется вперёд, я вижу её грудь и чувствую запах её духов — холодный, металлический, как запах крови. — У неё идеальный HLA-тип. И я не спрашиваю. Я ставлю условия. У тебя две недели, Никита.

Она произносит это спокойно, даже лениво, и смотрит на меня своими зелёными глазами — без страха, без сомнения, без жалости.

Я сижу и смотрю на неё. На её губы, которые только что вынесли мне приговор. На шею, на ключицы, на блузу, под которой угадывается тело, созданное для того, чтобы сводить мужчин с ума. И во мне что-то ломается. Не разум — нет, разум уже в отключке. Что-то другое. Инстинкт, который отвечает за бегство или нападение. Я выбираю нападение.

Я вскакиваю с кресла. Она даже не моргает. Я нависаю над ней, хватаю её за плечи — она не сопротивляется. Я притягиваю её к себе и целую.

В поцелуе нет нежности. Ни капли. Это поцелуй обречённого, который хватается за последнюю соломинку. Это ярость, смешанная со страхом, и ещё что-то низменное, животное, что кричит: если ты меня убиваешь, то хотя бы раз в жизни я возьму своё.

Её губы холодные. Но она отвечает. Не отталкивает, не бьёт по лицу. Отвечает — спокойно, расчётливо, как будто изучает меня. Её язык скользит по моим губам, и я чувствую привкус корицы и власти. Она целует меня так, чтобы я запомнил: я здесь не главный.

Я отрываюсь от неё, тяжело дыша. В паху горит. Я смотрю на неё — её макияж не смазался, волосы не растрепались, только глаза стали чуть темнее. И улыбка. Та же самая улыбка Снежной Королевы.

— Никита, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Ты смелый. У тебя всё получится.

Я прижимаю её к стене. Одна рука на её талии, другая — на затылке. Я шепчу ей прямо в губы:

— Скажи, куда и когда. Я приду.

Она не отворачивается. Её пальцы легко касаются моего подбородка, отстраняют меня на миллиметр.

— Вечером, — говорит она. — В моём офисе. Часов в девять.

— Где твой офис?

— «Феникс». Последний этаж. Скажешь охране, что ты ко мне. Тебя пропустят.

Она высвобождается из моих рук — одним плавным движением, как будто меня и не было. Поправляет блузу, хотя она и не сбилась. Берёт свой портфель.

— Не опаздывай, Никита. Я не люблю ждать.

Она идёт к двери. Я смотрю на её ноги, на покачивание бёдер, на то, как туфли на шпильках вдавливаются в ковролин.

Она останавливается на пороге. Оборачивается.

— И да, — улыбается. — Ты симпатяга. Жаль, что это ничего не меняет.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Я сажусь обратно в кресло. Встаю. Иду к окну. Смотрю на серое небо, на дождь, который всё идёт и идёт. Потом перевожу взгляд на своё отражение в стекле. Мужчина в дорогом костюме, с идеальной укладкой и дрожащими руками. Предатель. Трус. Животное.

Я думаю о Наташе. О том, как она смотрит на меня доверчивыми глазами. О том, как заваривает ромашку по ночам. О том, как сказала вчера: если ты меня обманываешь…

Я думаю о Веронике. О её губах, о её голосе, о том, как она меня уничтожила за пятнадцать минут. И как я только что сам себя уничтожил окончательно, потому что поцеловал её не из страсти даже — из слабости.

Я достаю телефон. Пишу Наташе: «Сегодня задержусь, будет сложная операция. Не жди».

Она отвечает через минуту: «Хорошо, люблю тебя».

Глава 5. Коллекционер

Наташа

Шуйский не хочет мне помогать. Я сижу в его кабинете второй час, пью уже третий кофе, а он всё мнётся.

— Наташ, ты не понимаешь. Швецов — параноик. Он любую незнакомую активность воспринимает как угрозу. Если он заподозрит, что я дал тебе контакт, он меня просто похоронит. Не в прямом смысле, но для меня его доверие дороже.

— Игорь, этот тип живёт в лесу, ни с кем не общается, забор трёхметровый. Как ты с ним вообще держишь связь?

— Я не держу. Мы пересекались два раза за последние два года. Он сам вышел на меня, когда ему понадобилось организовать закрытый показ одной… специфической коллекции. И то, в итоге, потом отказался.

Я настораживаюсь.

— Коллекции? Он что, собирает что-то?

Шуйский молчит. Крутит ручку. Потом вздыхает:

— За что только Стрельцова я тебе такие вещи рассказываю? Ох…— вздыхает Шуйский.

— Да ты вспомни, сколько раз я тебя выручала и сколько клиентов привела. За это и рассказываешь. Я же не одуванчик. Мы с тобой почти пять лет уже работаем.

На самом деле никто с шефом на «ты» не общается, кроме меня. Моя привилегия. К тому же, я всегда держу дистанцию и никаких сексуальных поползновений себе не позволяю, поэтому он чувствует себя со мной свободно и не напрягается. А Шуйский, к слову, очень состоятельный мужик и с огромными связями.

— Слушай, если я тебе скажу, ты должна будешь использовать это очень аккуратно. Он моментально раскусит, если переборщить. Но без крючка ты к нему вообще не подойдёшь.

— Так дай крючок.

Он открывает ноутбук, что-то долго ищет, потом читает мне шёпотом, как заговорщик:

— У Швецова три страсти. Первая — старые медицинские инструменты XIX века. Особенно те, которые использовались для первых опытов по пересадке. Он за ними охотится по всей Европе. Вторая — редкие издания по евгенике и генетике, до 1945 года. Третья — винил. Джаз. Коллекционирует пластинки 50-60-х, только оригинальные прессы.

Я задумываюсь. Медицина и евгеника — слишком опасно, он сразу поймёт, что кто-то из его прошлого меня подослал. Джаз — нейтральная территория. Я не эксперт, но могу быстро подтянуть матчасть. У меня есть друг-звукорежиссёр Паша Круглов, который тащится от винила. За час он меня научит базе.

— Джаз, — говорю я. — Я позвоню ему как коллекционер. Скажу, что мне предложили купить редкую пластинку, но я сомневаюсь в подлинности. Мне нужна консультация эксперта. Шуйский, ты можешь хотя бы подтвердить, что он действительно разбирается?

— Он эксперт уровня «лучше не бывает». Но Наташ… если он узнает, что ты врунья, ты потеряешь его навсегда.

Я не отвечаю. Я уже набираю Пашин номер.

Шуйский отпускает меня пораньше, чтобы я встретилась с Кругловым. Хорошо ещё, что он в Москве, и его офис недалеко. Пока везёт.

Сообщение. Никита.

«Сегодня задержусь, будет сложная операция. Не жди».

Что-то меня царапает в этом сообщении. Сложная операция обычно планируется на первую половину дня.

Сажусь в машину и еду к Паше. Когда-то мы с ним оформляли международную выставку современного искусства, там было много звуковых эффектов, пения птиц и так далее. Пока готовили — сблизились, и иногда пересекались потом по работе.

Встреча с Пашей занимает не более получаса. Он быстро отвечает на мои вопросы, скидывает несколько ссылок, чтобы я ознакомилась с материалом, и мы расстаёмся. Всё по-деловому, быстро и без лишних разговоров. Человек, который занят и который ценит каждую минуту.

Время есть. На часах всего без пятнадцати семь. Рука сама берёт телефон. Была не была.

Голос в трубке глухой, недовольный, как у человека, которого оторвали от важного дела.

— Швецов.

— Евгений Викторович, меня зовут Наталья. Я коллекционирую джазовый винил. Мне дали ваш контакт как эксперта по редким прессам. Вы могли бы мне помочь?

Пауза. Долгая. Я слышу, как он дышит.

— Кто дал?

Я готова к этому вопросу.

— Общий знакомый. Он попросил не называть имени, сказал, что вы не любите лишней огласки.

— Это правда. Чего вы хотите?

— У меня есть пластинка, — я начинаю блефовать чисто, без дрожи. Благо опыт презентаций клиентам в «Ауре» приучил врать с выражением лица. Всё, кто в бизнесе, всегда учатся правильному общению с клиентами, — Я купила её на закрытом аукционе. Пресс Blue Note 1568, первая партия, 1957 год. Но я сомневаюсь в подлинности. Мне нужен взгляд профессионала.

Он молчит так долго, что я думаю — бросил трубку.

— Blue Note 1568, — повторяет он. — Это же запись Sonny Rollins, кажется.

— Именно, — я выдыхаю. — «Way Out West». Совпадает.

— Откуда у вас такая редкость?

—Евгений Викторович., на самом деле я получила её в наследство от дяди, но он не оставил никаких документов. Я работаю в креативной индустрии, в музыке и дизайне, и для меня важно не вложить деньги в подделку.

— В креативной индустрии, — он усмехается. — Ладно. Приезжайте. Только без камер и диктофонов.

— Спасибо. Когда и где?

— Завтра, в три. Кафе «Винил» на Пятницкой. Знаете?

— Найду.

Он бросает трубку. Я смотрю на телефон и чувствую, как стучит сердце. Я только что солгала человеку, который работал с Бромом в практически криминальной среде. И я иду к нему с пустыми руками. Никакой пластинки у меня нет. Никакого дяди. Только вопрос. И страх.

Но у меня нет выбора. С мужем творится что-то неладное. И это почти на сто процентов связано с какими-то делами с Вероникой. Он не смог вчера скрыть своё ненормальное взволнованное состояние. Что-то между ними есть. Я должна понять, что их связывает.

Еду и думаю: а не заехать ли мне к нему в клинику? Я, кстати, давно там не была. Поворачиваю на Садовое и благополучно застреваю в пробке. Впереди какая-то авария, хода назад нет — надо ждать, когда откроют движение.

Угораздило.

Ну, что ж, почитаю пока про винил.

Минут через двадцать движение возобновляется, но ехать ещё прилично. Я подъезжаю к стоянке «Сириуса» только через сорок минут.

Думаю, позвонить Никите, что приехала, или пойти без звонка? Решаю позвонить, но не успеваю и от неожиданности открываю рот. Вижу, как его машина выезжает с территории паркинга. Куда это он? У него же операция!

Меня он не видит, я стою в стороне. Мне ничего не остаётся, как поехать за ним.

Может, ему позвонить и спросить, куда он направился? Но таким образом я просто его спугну, и это ничего не поменяет, если есть, о чём беспокоиться.

Не так-то просто преследовать машину и пытаться, чтобы тебя не заметили, но мне очень надо, я очень стараюсь. Довольно скоро приходит догадка, куда едет известный репродуктолог. Оперировать он собрался где-то в районе «Феникса».

Никита едет к Веронике. У меня нет сомнений. Я начинаю волноваться и чуть не въезжаю во внедорожник впереди, торможу, но, кажется, ничего не задеваю. Пронесло. Мне сигналят из машины, я стараюсь сохранять спокойствие, только вот теряю репродуктолога из виду. Не вижу. Нет его. Блииин!

Что делать?

Решаю ехать в «Феникс». Девяносто девять процентов — он едет именно туда. Хорошо, что читала пригласительный билет и помню адрес, который вбиваю в телефон. Ещё двадцать минут до пункта назначения. Спокойно. Тем не менее жму на газ.

А вот и знакомая чёрная машина едет по левой полосе. Притормаживаю, чтобы не попасться на глаза в зеркале заднего вида. Репродуктолог едет точно по маршруту, навигатор же у всех один и тот же.

Вижу здание «Феникса» — четырёхэтажный элитный бизнес-центр, непохожий на стандартные бизнес-центры последних лет. Тёмные стёкла, белые сложные фасады в виде волн. Не Заха Хадид*, конечно, но с претензией, и не маленькой.

Я его толком не разглядела в прошлый раз, этот знаменитый «Феникс», потому что сосредоточена была на внутреннем оформлении, а сейчас смотрю на здание и понимаю, что Вероника — это очень серьёзные бабки.

Перед главным входом скульптура, от которой у меня перехватывает дыхание. Две гигантские спирали из полированной нержавейки взмывают вверх, переплетаясь, как двойная спираль ДНК.

Но вместо гладких витков — сотни маленьких фигурок. Люди. Женщины, мужчины, дети. Они держатся за руки, тянутся друг к другу, обнимаются. Их тела отлиты так искусно, что в сумерках кажется, будто они шевелятся. Спирали подсвечены снизу ледяным синим светом, который переливается по рёбрам фигурок, создавая иллюзию пульсирующей жизни.

Отвожу глаза от скульптуры и решаю припарковаться чуть дальше, чтобы не привлекать внимания.

Сердце взволнованно стучит. Я делаю глубокий вдох и решаюсь выйти из машины. Туфли на каблуках цокают по асфальту, но ветер почти заглушает звук. Я иду не к парадному входу, а вдоль здания, туда, где припаркована машина мужа. Он туда куда-то нырнул, по левому проезду. Чёрный «Мерседес» стоит у служебного входа, как я и предполагала, под тусклым фонарём.

Почему доктор, если, конечно, Никита здесь как доктор, должен заходить с чёрного входа? Точно не должен.

Зайти? Позвонить? Или ждать? Выбираю третье. Ждать. И смотреть. Потому что правда всегда выползает наружу. Нужно только не спугнуть.

Через час ожидания я принимаю решение поехать домой и притвориться, что ничего не знаю. Мне надо вытащить Никиту на разговор. И мне надо дождаться встречи с Шевцовым, чтобы кое-что понять, если удастся, конечно.

Но почему они разговаривали вчера в моём присутствии, и Вероника просилась на приём к Никите? Они, или только она, хотели, чтобы я это слышала. То, что Никита был напуган до смерти, говорит о многом, но о чём?

- - -

*Заха Мохаммад Хадид— известная на весь мир ирако-британский архитектор и дизайнер арабского происхождения, представительница деконструктивизма.

Глава 6. Вихрь

Никита

Я выхожу из душа в клинике и смотрю на себя в зеркало. Мокрые волосы зачёсаны назад, лицо раскраснелось после горячей воды, в глазах — безумие. Я знаю это безумие. Оно приходило ко мне раньше, но давно, очень давно. В молодости, когда я гонялся за юбками и не думал о последствиях.

Надеваю свежую рубашку. У меня в шкафу всегда имеется пара чистых белых рубашек на все случаи жизни. Как этот, например.

После её ухода я уже знал, что не удержусь. Знал, что поеду к ней, даже если она приказала мне украсть яйцеклетки собственной жены. Даже если она угрожала уничтожить мою жизнь.

Чувствую себя спятившим Вавилонским вельможей, которому предстоит ночь с царицей Семирамидой, и который знает, что исход может быть смертельным.

Наливаю стакан холодной минералки. Я слишком разогнался. Спокойно, доктор!

Кристина? С Кристиной было удобно. Скучно, но удобно. Медсестра, которая не задаёт вопросов, которая ложится на кушетку после работы и закрывает глаза, пока я делаю своё дело. Она не заводила меня. Просто я выпускал пар. Стресс, усталость, отсутствие нормального секса с Наташей.

С Наташей… Боже. Я люблю её. Наверное. Но она превратилась в одержимую. Ребёнок, анализы, овуляция, когда лучше, а когда хуже. Я больше не могу смотреть на её высчитывающие глаза. Она хочет не меня, она хочет сперматозоид. Любой, лишь бы с правильной морфологией. А у меня их нет. Совсем.

Вот так. Я — репродуктолог, который не может дать жене ребёнка. И я скрываю это четыре года. Четыре года лжи, уловок, отговорок. А теперь пришла она. Вероника. И одним взглядом показала мне, что такое настоящий огонь.

Спускаюсь к машине.

Еду в «Феникс». Включаю музыку погромче, чтобы заглушить голос совести. «Ты предаёшь Наташу», — шепчет кто-то внутри. Заткнись! Наташа получила меня четыре года назад, честного, любящего, готового на всё. А теперь я другой. Я хочу жить. Хочу чувствовать. Хочу быть мужчиной, а не подопытным кроликом.

Паркуюсь у служебного входа. Вероника прислала мне сообщение. Дверь открывается при моём приближении. Лифт на последний этаж. Кнопка с одной буквой «V».

Двери лифта открываются, и я вхожу в апартаменты.

Я ожидал чего-то помпезного, золотого, в стиле «богатые тоже плачут». Нет. Здесь всё продумано, как операционная. Стерильно, холодно, красиво. Пол из полированного бетона, стены — матовое стекло с подсветкой. Мебель белая, как в лаборатории. На журнальном столике — книга по генной инженерии. На стене — абстрактная картина, похожая на срез ДНК под микроскопом. Это Мирр, узнал.

Гостиная тонет в полумраке. Горит только один торшер, и его свет отражается от сотен поверхностей, создавая иллюзию бесконечности. Играет музыка — что-то джазовое, с медной трубой и расслабленным битом.

Пахнет дорогими благовониями. Восточными. Тёплыми. Этот запах обволакивает меня, проникает в лёгкие, в кровь.

— Никита.

Я поворачиваюсь. Она стоит у входа в спальню, прислонившись плечом к косяку. На ней шёлковый халат, перехваченный поясом, но из-под халата видна полоска голого бедра. Волосы распущены, влажные — будто она только что вышла из душа. Или ждала меня, томясь от нетерпения.

— Иди сюда.

Голос низкий, с хрипотцой. Я подчиняюсь. Иду к ней, как загипнотизированный. Между нами три шага, два, один.

Она не ждёт. Хватает меня за галстук, притягивает к себе, впивается в губы. Целует жадно, требовательно, как будто мы не виделись годы. Её пальцы расстёгивают пуговицы моей рубашки, слегка царапают грудь, опускаются ниже.