Развод. Пульс (не)нормальный

Глава 11. Через час

Наташа

После разговора с Евгением я еду домой, но не могу найти себе места.

Мне стало ещё тревожнее. Какой интерес может быть у Евгения, что он не ушёл на третьей минуте нашего разговора, где я призналась во лжи, и чем больна Вероника?

Я даже толком её не запомнила, эту Веронику. Помню длинную загорелую ногу, которая оголялась до самого основания при каждом её шаге, помню глаза, быстрые, юркие, хитрые. Какого цвета у неё глаза? Не помню.

В шесть часов приходит смс.

«Наташ, задержусь сегодня. Встреча с новым инвестором, он проездом в Москве, отменить нельзя. Не жди, ложись спать. Целую».

Я читаю сообщение три раза. Инвестор. Вечером. Проездом.

Повадился.

Пишу одно слово: «Хорошо».

В восемь я уже в машине. Еду к «Фениксу». Медленно, осторожно, как партизанка. Стараюсь не попадать в объективы камер — хотя откуда мне знать, где они здесь? Паркуюсь в полутора кварталах, иду пешком вдоль домов.

Здание бизнес-центра светится тёплым светом. Неон «FENIX» пульсирует, но входные двери закрыты. Я обхожу вдоль улицы, сворачиваю к служебной парковке.

Он здесь. Чёрный «Мерседес» Никиты. Стоит на том же месте, что и вчера.

Лицо пылает, сердце стучит, как ненормальное. Какой, интересно, у меня сейчас пульс? Я еле стою. Делаю несколько кадров на телефон. Машина, номер, здание на фоне. На всякий случай.

Усилием воли разворачиваюсь и иду обратно к машине. Я не позволю себе устроить скандал. Не позволю себе позвонить, сорваться, наорать. Потому что, если я это сделаю, он соврёт. Опять. И я останусь ни с чем. Ловить его надо по-другому.

Домой приезжаю в десятом часу. Завариваю ромашку, сажусь на кухню и жду.

Он появляется в одиннадцать. Тихий и умиротворённый.

— Ты поздно, — говорю ему с упрёком..

— Устал, — улыбается Никита. — Иди ко мне.

Подхожу, он обнимает меня. Мне хочется его ударить чем-нибудь тяжёлым, чтобы он потерял сознание до утра, а утром проснулся и свалил.

— Я люблю тебя, Наташ, — шепчет Никита.

Как мило! Охреневший от своей прыти. Ударить бы прямо в причинное место скалкой.

Галстук ослаблен, волосы чуть влажные. С чего это? Да всё с того же. То ли стоял под душем в «Фениксе», то ли поливал на голову минералку, чтобы успокоиться. Есть у него такая привычка.

— Как встреча? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.

— Утомительно, но продуктивно. — Он садится напротив, трёт переносицу. — Инвестор из Дубая. Хочет вложиться в расширение. Нервный, требовательный. Пришлось ужинать с ним в ресторане, поэтому я голодный, как волк, но перетерплю, — идёт к холодильнику и открывает минералку с газом.

— Ужинали, а есть нечего? — я поднимаю бровь.

— Деловой ужин — это не про еду, это про переговоры, Наташ. Ты же знаешь.

— Знаю, — киваю. — А где ужинали?

— В «Кентавре». — врёт как дышит. — Дорого, пафосно, невкусно и очень модно. Их выбор. — Наташ, ты какая-то странная сегодня, многозначительная, — он наклоняет голову. — Что-то случилось?

— Всё в порядке. Думаю о работе. Шуйский загрузил новым проектом.

— А, этот твой Шуйский, — морщится он. — Надеюсь, он не заставляет тебя работать по ночам, прекрасный семьянин, — напоминает он мне мои слова, что Игорь счастливо женат.

— Нет, он очень деликатный, — отвечаю я с намёком, который он не ловит.

— Деликатный? Скажите, пожалуйста, у нас деликатный шеф, — он лениво хихикает.

Я знаю, что он отвлекает меня от вопросов про него самого, на которые ему трудно будет отвечать. Я же могу продолжить спрашивать про инвесторов.

— Хорошо бы завтра не случилась операция и не приехали бы новые инвесторы все вместе к девяти часам вечера. Правда? Мы бы провели вечер вдвоём на диване. Давно такого не было.

Никита встаёт.

— Пойду в душ. Устал от ответственности. Хорошо бы, да, — такое впечатление. что он клацает зубами, а сказать ничего не может. Не хочет обострять, как и я. Была бы это правда — и операция, и инвесторы, — разразился бы сейчас долгой тирадой про мою недальновидность, эгоизм, неоправданную подозрительность и бабскую тупость. Но Никита просто клацает и ловит воздух.

— Иди.

Он выходит. Я слышу, как в ванной шумит вода. Вздыхаю и прохожу в спальню.

Что я испытываю к нему? Что можно испытывать к предателю? Полное отторжение.

Мне очень мешает странное безжалостное чувство по отношению к себе. Как будто я в чём-то виновата, что всё катится в пропасть. Как будто я упустила какой-то важный момент, где могла бы повернуть ход, свернуть с опасного пути. Но я искренне не понимаю, в чём моя вина.

Никита выходит из душа и валится на кровать.

Понятия не имею, спит он или имитирует, я лежу к нему спиной на расстоянии вытянутой руки, которою, естественно, мне никто не протягивает. А я тем более.

Засыпаю под утро, и мне снится, что я тону в стеклянном животе беременной женщины с картины Мирра.

Утро. Никита встал раньше меня, собрался, гремит на кухне. Я захожу, он пьёт кофе, листает новости на планшете. Я натягиваю улыбку, он наклоняется и целует меня в щёку.

— Ты плохо спала? — спрашивает он, не глядя на меня. — Круги под глазами.

— Да, что-то не заснула сразу, — легко вру я. — Проект этот. Шуйский замучил.

Я специально так сказала, но он просто кивает, не вникая. Сейчас ему не до Шуйского. Плевать ему на Шуйского и на то, чем я живу. Мы разговариваем о погоде, о том, что в подземном паркинге нашего дома освободилось ещё одно место, но цены подняли вдвое. Стоит ли покупать? Решаем, что да, место в центре Москвы лишним не бывает. Всё это — механические фразы, за которыми ничего нет.

— Я поехал, — Никита допивает кофе, целует меня в лоб. — Сегодня постараюсь пораньше, — делает максимум усилий, чтобы разговор не начался, чтобы всё побыстрее замылить и слинять. Я держусь, как могу, и сколько я ещё так выдержу, сказать трудно. Очень тяжело. Внутри горит пламя, хочется на него наорать и расцарапать его смазливую рожу.

— Буду ждать.

Он уходит. Я слышу, как закрывается дверь, как лифт увозит его на паркинг. Смотрю в окно — его чёрный «Мерседес» выезжает со двора.

В «Ауру» приезжаю к десяти. Шуйский уже в своём кабинете, пьёт зелёный чай, листает презентацию.

— Наташ, ты какая-то дерганая, — замечает он, как только я переступаю порог. — Что случилось?

— Не знаю, что точно ты имеешь в виду, вроде, ничего не дёргается, — неприятно, когда тебя встречают таким комплиментом, что уж там. — Я встречалась со Швецовым, — закрываю дверь и сажусь напротив.

Он поднимает бровь. Откладывает телефон.

— И? Он тебя послал? Сказал, чтобы не лезла?

— Нет. Он меня выслушал. Дал понять, что я «влипла». Назвал Никиту дураком. Рассказал про Брома. Но главного я так и не услышала. Сказал, правда, что у него есть интерес, и что Вероника больна, но чем — не объяснил. Сплошная загадка и путаница. Стало хуже, чем было, короче.

Шуйский присвистывает.

— Больна? Чем?

— Не знаю. Но он обронил: «она хочет выжить любой ценой».

— И ты поверила? — он смотрит скептически.

— А что мне остаётся? Он единственный, кто готов говорить. И он явно что-то знает.

Шуйский крутит ручку, молчит.

— Знаешь, — наконец говорит он, — я удивлён, что он с тобой вообще разговаривал. И тем более — назначил новую встречу. Он же параноик. Ни с кем не общается. Значит, ты его чем-то зацепила. Или у него действительно есть свой интерес.

— Какой?

— Месть. Или страх. Или шанс наконец-то выйти из тени. Не знаю. Но будь осторожна.

— В каком месте?

— Перестань, это не игрушки, я тебя предупреждал. И продолжаю предупреждать. Осторожна, значит, не говорить лишнего, не откровенничать и не расслабляться.

Я киваю. Хочу спросить ещё что-то, но в этот момент мой телефон вибрирует.

Слушаю.

— Наталья, это Швецов, — голос глухой, как вчера. — У меня окно сегодня. Если у вас есть время — встретимся. Вопрос срочный.

— Есть, — говорю быстро. — Когда и где?

— Через час. То же место.

Он бросает трубку. Я смотрю на Шуйского.

— Швецов. Через час. В «Виниле». Говорит, срочно.

Шуйский вздыхает.

— Езжай. Но всё отработаешь. Дел полно. Посидишь дольше обычного, если не успеешь.

— Спасибо, Игорь.

— Иди уже.

Выхожу из офиса. На улице — солнце, жара, московская пыль. Сажусь в машину, включаю кондиционер. Не могу сразу сообразить, как ехать.

Швецов торопится. Сменил планы. Говорит «срочно». Что случилось? Что он узнал? Или… что ему сказали?

Глава 12. Сардельки

Наташа

Захожу в «Винил», и в первую секунду, пока глаза привыкают к полумраку, я сразу вижу знакомый силуэт, но почему-то воспринимаю его не как Евгения Швецова — параноика, свидетеля, угрозу или шанс, а как мужчину, который, если честно, очень даже…

Тело опять заявляет о своей автономии, посылая странные сигналы наверх, то есть в голову.

Евгений сидит в углу, в том же кресле, где вчера мы говорили о Броме и о том, как я «влипла». На столе — чайник, две чашки с блюдцами, салфетки. Никакого кофе, никакого алкоголя. Только чай. Зелёный, с жасмином, пахнет садом и свежестью.

Он поднимается при моём приближении. И в этот момент я замечаю то, чего не заметила вчера. Он не просто высокий. Он — статный, подтянутый, плечи — как у человека, который не сидит в офисе днями напролёт, а ходит, плавает, бегает. Или просто умеет держать себя в форме.

На левом запястье — тонкий серебряный браслет. Старый, потёртый, будто он носит его много лет и не снимает.

Глаза — светло карие. Сегодня я замечаю в них не холод, а какую-то усталую теплоту. Может, я просто хочу её увидеть. А может, она там есть. У него лёгкая щетина, но не небрежная, а какая-то намеренная. Когда он улыбается — а он улыбается краешком губ, едва заметно, — у него появляются мелкие морщинки у глаз. Не старческие, не уродливые. Живые.

Сажусь напротив него, и на мгновение мы молчим. Он смотрит на меня, и я чувствую, как он тоже видит меня сегодня — не просто как женщину, которая хочет разобраться с мужем. Он видит меня как Наташу. Как ту, которая умеет слушать. Ту, с которой можно говорить.

Он медленно наливает чай. Движения спокойные, уверенные. Пауза между нами становится почти интимной. Я отвожу взгляд, делаю глоток. Чай обжигает, но мне это нравится.

— Срочно, значит, — говорю я, стараясь звучать деловито. Но голос предательски дрожит. И я знаю, что он это слышит.

— Телефон, — кивает он на пустое место на столе.

— Да, простите, — я быстро кладу перед ним выключенный телефон.

— Я проверял кое-что, — тихо говорит он. — У меня есть контакты в старой системе. Узнал, что Вероника на этой неделе трижды связывалась с одним человеком. Кто — не скажу. Но этот человек — поставщик биоматериала. Из старых, ещё отцовских. Не уверен, что кроме меня о нём кто-то помнит.

— Поставщик? Какого биоматериала? — я никак не могу сложить в голове, что он имеет в виду, и почему это так важно, что он вызвал меня.

— Спермы. Элитной. Для тех, кто не хочет пользоваться стандартными донорскими банками. Наверняка он выполнял её заказ. Вероника что-то готовит и не без участия вашего мужа.

— Моего мужа? Ну, да… он же репродуктолог… - бормочу я. — Зачем ей сперма от какого-то поставщика? В клиниках полно доноров.

Швецов усмехается.

— В клиниках — анонимные доноры с минимальным скринингом. А Вероника хочет эксклюзив. Ей нужна сперма от мужчины с идеальным геномом: высокий IQ, отсутствие наследственных заболеваний, определённая внешность — светлые волосы, голубые глаза, рост выше 185. Таких доноров не найти в обычных банках. Их выращивают… вернее, отбирают. За ними ведётся охота.

— Кто этим занимается?

— Есть люди. Они находят кандидатов — студентов престижных вузов, спортсменов, реже шоубиз. Платят им деньги, берут анализы, замораживают материал. Клиентам продают под видом «премиум-донорства». Дорого. Очень дорого.

— И Вероника доверяет этому поставщику?

— Абсолютно. Он работал с её отцом. Он знает все протоколы, все требования. И он никогда не подводил. Потому что боится. Если он продаст некачественный материал или обманет — он труп. Бром не шутил, и дочь не шутит.

Я молчу. Сжимаю чашку с остывшим чаем.

— Никита, я, мне кажется, не знаю главного, а вы знаете. Тут всё дело в этой женщине, в её хотелках. Она мутит и явно чего-то добивается. И добивается очень решительно. Что с ней не так? Вы вчера обронили… — не знаю, как подобрать слова, чтобы он меня не послал, чувствую, что это самый главный вопрос, и от ответа на него зависит очень многое, если не всё. — Скажите, чем она больна? — смотрю на Евгения, не мигая.

— Я вас понимаю, Наташа. Но я не должен вам этого говорить, — делает паузу. — Об этом никто не должен знать, и я думаю, мало, кто знает. Единицы. Я в их числе, потому что я из команды её отца, и мне велено молчать под страхом смерти, — он странно пожимает плечами, — и я не шучу.

— Вы женаты? — пытаюсь я разрядить напряжение и вернуться к вопросу чуть позже.

— Холост. Точнее, в разводе.

— А дети у вас есть?

— Есть сын. Уже студент.

— Понятно. Вы несёте ответственность за своих близких и не хотите рисковать.

— То, что я с вами встречаюсь, да ещё и второй раз, говорит о многом. Но это мои дела и мои счёты.

— Счёты по отношению к Веронике?

— Вам не нужна эта информация. Я слишком мало вас знаю, чтобы вам доверять, Наталья. Вы даже мне не сказали, кто вам дал мой телефон и направил ко мне, — щурится Евгений.

— А если я вам скажу, кто этот человек, вы мне скажете, чем больна Вероника Бром, и как её болезнь связана с моим мужем? При этом, я допускаю, что они уже любовники, но их сексуальная связь, по моему мнению, это следствие, а не первопричина. Я права? — была не была. Я готова сдать Шуйского ради такого дела. И так всё летит к чертям. Мой брак так точно.

— Ох, женщины! Как вы только умудряетесь всё смешать в кучу и выдать это за один вопрос? — Евгений улыбается. Улыбается и смотрит на меня как-то по-человечески, свободнее. — Вы слышали когда-нибудь об информации, которая стоит миллионы?

— Нет. Вы имеете в виду, что информация о её болезни столько стоит?

— Это совсем не сложно понять, как мне кажется. Когда у вас многомиллионный бизнес, акции, ценные бумаги, огромное количество партнёров, связанных с вами контрактами, то ваше здоровье имеет чуть ли не основное значение в стоимости этих активов. А тут вдруг появляется блогер, который на голубом глазу сообщает о смертельной болезни Мадемуазель Бром, и о том, что ей осталось совсем немного на этом свете. Как вы считаете, блогер рискует? — он делает жест официанту, — здесь очень вкусные сардельки из индейки и овощи на гриле, не хотите разделить со мной обед?

— Хочу. С удовольствием, — не уходить же, когда я в шаге от раскрытия тайны. Да и поесть не помешало бы. Нет, он не скажет. Будет водить за нос и потом уйдёт. Даю только десять процентов, что скажет.

— Так вы готовы назвать мне имя человека, который дал вам мои контакты?

Его это интересует прежде всего потому, чтобы понять, из какой вообще я оперы, и кто за мной стоит.

— Эта информация, может, и не стоит прям миллионы, но моей работы стоить может, — делаю я первый шаг. Прости меня, Игорёк!

— Шуйский, — сразу догадывается Евгений. — Ещё вчера вечером я был почти уверен, что это он. У вас с ним очень близкие отношения, раз он пошёл на это?

— Мы давно работаем. Всякое было. Я ему пару раз сильно помогла. Но личного ничего между нами нет, если вы это имеете в виду.

— Я давно его не видел, несчастного царя, — тут он берёт телефон и набирает номер. — Алло, да! Как зовут девушку, которую ты мне прислал для светской беседы? Да, полное имя, — Евгений смеётся. Видимо, Шуйский ему крепко ответил. — Понял, спасибо. — Он отключается и кладёт телефон на стол рядом с моим. — Вы можете мне показать паспорт?

— Могу, — я тут же лезу в сумку и достаю документ.

Он смотрит паспорт, почему-то все страницы. Любопытство, как норма

— Ну, что ж, Наталья Вадимовна, вы сами ко мне пришли, я вас не искал. Значит, так тому и быть. Приготовьтесь.

Перед столиком нарисовался официант с дымящимися сардельками.

Глава 13. Кукла Ника

Наташа

Её называли «Кукла Ника» с пятого класса.

Начинает Евгений говорить, а я начинаю слушать самым внимательным образом.

И не потому, что она была красивой, хотя красивой она была, пугающе красивой, как кукла из витрины антикварного магазина, которую ни одна девчонка не решится пеленать или посадить рядом на стул, кормить кашей и учить уму разуму.

Её называли куклой, потому что Вероника Бром никогда не одалживала ручку, не передавала записку, не задерживалась после уроков, не смеялась над шутками и ни разу никого не пожалела. Никто не видел её плачущей, злой или влюблённой. Она просто была. И всё.

К ней подходили с просьбами — она молча смотрела сквозь. К ней прикасались — она отстранялась. Никаких подружек и никаких разговорчиков.

В шестом классе мальчишки поспорили: кто заставит Веронику испугаться и закричать? Проиграли все. Она даже бровью не повела, когда ей на парту положили дохлую мышь. Просто переложила в ведро. Без гримасы, без дрожи.

В седьмом классе классная руководительница вызвала её на разговор:

— Вероника, ты какая-то... безучастная, безразличная к жизни класса. У тебя всё в порядке дома? Мы можем поговорить.

— В порядке, — ответила Вероника. — Звоните отцу.

Если бы учительница продолжила, то нарвалась бы на грубость. Вот это Вероника умела — хамить и не думать о последствиях. Но учительница вовремя прикусила язык.

Отец был профессор Бром. В научных кругах его ненавидели, в криминальных — боялись, а обычные люди вообще не знали, кто это такой. Его лаборатории прятались в тех местах, куда даже налоговая не заглядывала. Он делал то, о чём другие боялись думать: редактировал гены эмбрионов, выращивал органы в пробирках, ставил опыты на людях, которые исчезали без следа. Но и лечил. Поправлял то, что медицина сделать не могла. Брал дорого. Очень дорого.

Его называли «биохакер-легенда», пока не посадили. Обвинение оказалось не таким уж состоятельным. Ничего серьёзного доказать не получилось, но ему дали небольшой срок.

Из тюрьмы он управлял империей — через клуб Хеликс, через сеть подставных фирм, через людей, которые за него убивали.

Вероника была его единственным ребёнком. И главным экспериментом.

Матери как будто не существовало. Она никогда её не видела и не слышала. Она никогда не пыталась её найти, потому что она была не нужна, потому что ей не нужна была ласка, родные руки, которые могли погладить по голове и мир бы становился добрее и безопаснее, она не знала, что такое сказка, прочитанная родным голосом и поцелуй на ночь.

Чистый современный дом, вкусная свежая еда, полный гардероб, последние модели телефонов, компьютеров — она всё это получала в той мере, в которой это её устраивало. Прислуга и воспитатели долго не задерживалась, никаких привязанностей ни к кому она не чувствовала. Знала только, что главное – это отец. Отец, как источник, батарейка, информация.

Свою красоту — отличную фигуру, длинные стройные ноги, густые русые волосы, зелёные кошачьи глаза, низкий сочный голос — воспринимала как данность, как обязательное приложение. Но это не мешало ей пользоваться своей внешностью так, как было нужно в данную минуту. Она отлично манипулировала мужчинами лет с пятнадцати. Удивительные придурки.

Секс? С кем? На такие вопросы она не отвечала. Если только без обязательств, ревности и выяснения отношений. Но секс не стал чем-то очень важным, ну, может быть, раз в неделю для развлечения, чтобы разогнать скуку. Оргазм? Ну, такое…

Она не собиралась никого любить, пытаться понравиться, она не умела ревновать конкуренток, потому что не испытывала чувств, ни плохих, ни хороших. Она подстраивалась под то, что принято, чтобы не казаться совсем уж ненормальной.

А она действительно была ненормальной.

Вероника узнала правду в восемнадцать, на первом курсе МГУ. Биофак она не выбирала, просто сделала то, что сказал отец.

Ей было всё равно, на какой факультет подавать документы. Училась она ровно и на отлично. Достаточно было прочитать текст один раз в спокойной обстановке, и она его запоминала навсегда. Европейские языки, английский и французский, дались очень легко, восточные её особо не интересовали, просто было лень.

Где-то через два месяца, как она начала учиться, отец прислал курьера с флешкой и коротким сообщением: «Посмотри. Это важно».

На флешке был файл — расшифровка её генома. И три слова, которые она перечитывала десять раз, прежде чем они потеряли смысл: «Прионная болезнь. Fatalinsomnia».

Фатальная семейная бессонница — редчайшее наследственное заболевание, при котором человек перестаёт спать.

Сначала — лёгкая бессонница, потом галлюцинации, потом полная потеря контроля над телом, потом смерть. Мозг медленно сворачивается в трубочку, как старая газета. Ни лечения, ни надежды. Всего несколько лет с момента первых симптомов.

Отец не извинялся. Он вообще никогда не извинялся. В его стиле было говорить факты.

«Я встроил прионный ген в твой геном, когда ты была эмбрионом. Эксперимент не удался. Пытаюсь найти решение. Живи пока».

Вот и всё. Она была его подопытной с самого начала. Не дочь — проект.