- -
- 100%
- +
Я теряю голову. Весь мой мир сужается до её губ, её запаха, её голоса, который шепчет: «Давай, не стесняйся, я хочу тебя».
Мы перемещаемся в спальню. Здесь ещё более пугающе — огромная кровать, закрытая пологом из полупрозрачной ткани. Есть в этом что-то восточное. Когда мы падаем на простыни, я понимаю: эти ткани нужны не для декора, а чтобы скрывать движения. Чтобы смотреть на игру теней, а не на лица. Это идеальная комната для тайных встреч. Никаких эмоций, только тела.
Но я хочу видеть её. Отодвигаю ткань в сторону, смотрю сверху вниз. Она улыбается. В её зелёных глазах — насмешка.
— Любуешься?
— Да, — хриплю я.
Она обвивает ногами мою талию, притягивает к себе. И всё, что было до этого — ожидание, страх, сомнения — исчезает. Остаётся только жар. Только её тело, её стоны, её пальцы, впивающиеся мне в спину.
Я не помню, когда меня так заводила женщина. Наташа привыкла к романтике, к свечам, к долгим прелюдиям. Вероника берёт своё. Она командует, она ведёт, она заставляет меня забыть обо всём. Даже о том, что через несколько минут она снова начнёт говорить про яйцеклетки.
Но сначала секс. Жестокий, быстрый, без нежностей. Потом — второй раз. Медленнее, глубже, с паузами и поцелуями. Я пытаюсь поцеловать её в губы — она отворачивается. «Не надо, — шепчет. — Это лишнее». И мне становится одновременно стыдно и ещё более возбуждённо.
Когда мы оба задыхаемся и лежим на мокрых простынях, я смотрю в потолок. Стеклянный потолок. Сквозь него видно звёзды. Или это светодиоды? Не важно.
Вероника садится на кровати, закуривает что-то тонкое, ментоловое. Дым плывёт вверх, смешиваясь с запахом секса и благовоний.
— Ты в хорошей форме, — говорит она без эмоций. — Теперь к делу.
Я закрываю глаза. Ну вот, началось.
— Яйцеклетки твоей жены мне нужны через две недели. — Она выпускает дым в потолок. — Не позже.
— Я понял, — бормочу я, глядя в сторону.
— Ты не понял главного, — она поворачивается ко мне, и я вижу, как её глаза сужаются. — Я уже говорила, что у неё редкий HLA-тип. Тот самый, который мне нужен для лечения. Но это не всё. У неё идеальная митохондриальная ДНК. Она здорова, фертильна, и её геном — чистая доска. Таких женщин единицы. Твоя жена — биологическое сокровище, Никита. И ты, даже не зная этого, живешь с ней уже четыре года, не используя её потенциал.
Она усмехается. Я молчу.
— Я не буду рожать от неё, успокойся. — Вероника тушит сигарету в хрустальной пепельнице. — Мне нужны только ооциты. Из них создадут эмбрион, который потом станет источником стволовых клеток для меня. Моя болезнь, Никита, не прощает ошибок. И мне нужен именно этот генетический материал.
Я встаю, начинаю одеваться. Рубашка смята, пуговицы застёгиваются не в те петли.
— Можешь не спешить, — говорит она лениво. — Но помни: без яйцеклеток никакого продолжения.
Я замираю. Смотрю на неё. Она лежит, откинувшись на подушки, абсолютно голая, но без капли стыда. Идеальное тело, которое я хочу снова. Уже сейчас. Снова.
— А если я привезу, что ты хочешь? — спрашиваю я, сглатывая. — Тогда я смогу приехать ещё?
Она улыбается улыбкой Снежной Королевы.
— После того, как я получу обещанное. Может быть. Если я буду в настроении.
Я застёгиваю какую-то пуговицу, нахожу галстук на полу, иду к выходу, не оборачиваясь.
— И да, — слышу я её голос уже в спину. — Привези все анализы Наташи, которые сможешь достать. И не вздумай подделывать. Я проверю.
Выхожу в коридор. Лифт едет вниз слишком медленно. Я смотрю на своё отражение в зеркальных стенах — растрёпанный, с красными пятнами на шее, с печатью безумия на лице.
Я только что продался.
И, кажется, мне это понравилось.
Глава 7. Вечерняя операция
Наташа
Я приехала раньше. Переоделась, сходила в душ, выпила пустырника.
Никита возвращается около двенадцати.
Видимо, заблудился в сексуальной эйфории или просто сидел в машине и приходил в себя. Сгонял морок. Слышу, как ключ поворачивается в замке, как он чертыхается в прихожей, скидывая обувь. Я сижу на кухне, передо мной давно остывшая ромашка. Смотрю в телевизор.
— Наташ? Ты не спишь? — его голос звучит устало, но с ноткой фальшивой бодрости и удивления. — Я думал, ты уже в постели.
Да, представь себе, придётся отвечать на вопросы. А ты как думал?
— Тебя ждала, — отвечаю спокойно, встаю, иду к нему навстречу. Он в коридоре вешает пиджак на плечики, развязывает галстук, который успел надеть по дороге. Слишком довольный. Целует меня в щёку. Духами не пахнет. Хотя… какой-то незнакомый дорогой запах я всё-таки улавливаю. Но в данной ситуации мне может и померещиться.
— Ну, как операция? — спрашиваю я, глядя ему в глаза.
Он моргает. На секунду замирает с галстуком в руках. Забыл, что ли? Сто пудов.
— Сложная, но всё прошло хорошо. Пациентка приехала из Твери, с перекрутом яичника. Экстренная лапароскопия. Я сам не хотел, но дежурный врач растерялся. Пришлось вызывать бригаду, готовить операционную. Ты же знаешь, такое не откладывают.
Я киваю. Звучит правдоподобно. Перекрут яичника — не шутка, боль острая, пациентку могли привезти в любой момент. И репродуктолог действительно может провести такую операцию. Никита хороший хирург в своей области. Всё логично. Остановись, Наташа!
Да нет. Я просто анализирую его враньё. Просто анализирую, чтобы не сорваться.
Он не смотрит мне в глаза.
Он вешает галстук на спинку стула, проходит на кухню, открывает холодильник, достаёт бутылку минералки. Пьёт прямо из горлышка — нервы, наверное.
— Ты голодный? — спрашиваю я.
— Нет, перекусил в клинике. Я же не ем на ночь, ты что! Устал, как собака.
Он выдыхает, трёт переносицу. Садится за стол, напротив моего остывшего чая.
— Ты бы ложилась, Наташ. Поздно. Зачем нарушать режим. Это плохо сказывается на гормонах, — заботливый, сволочь.
Встаю, иду к раковине, включаю воду. В раковине лежит пара ложек, споласкиваю ложки.
— Просто странно, что ты не позвонил, а написал смс, как будто не хотел со мной разговаривать и тратить на меня время и эмоции.
— Я был занят, — голос становится жёстче. — Если ты не заметила, у меня работа, а не прогулки и гулянки.
— Я заметила, — киваю я, поворачиваясь к нему.
Он сидит с важным видом киногероя.
— Никит, — говорю я, садясь напротив и обхватывая кружку с холодной ромашкой. — Я хочу, чтобы ты сдал полные анализы. В другой лаборатории, — ничего другого, чтобы его выбесить, не придумала.
Он напрягается. Я вижу, как его плечи поднимаются, как пальцы сжимают бутылку с водой.
— Наташ, мы уже обсуждали это.
— Обсуждали. Но ты так и не сделал. Ты обещал мне четыре года. А я всё ещё не вижу твоих настоящих анализов.
— Как же я устал! — вздыхает и, облокотившись, кладёт голову на руку. — Прихожу домой после операции, весь в мыле, а тут такое.
— Боишься? – не обращаю я внимания на его притворные возгласы.
— Чего? Чего я боюсь, Наташа? — спрашивает он меня, как назойливого недоумка.
— Не знаю. Может, того, что я узнаю правду? — смотрю на него, и в моём голосе появляются нотки металла.
Раз, и мелькает совсем другой взгляд.
Он чувствует, что у меня есть козыри. Он чувствует, что я не договариваю, но пока не идёт дальше.
— Я устал тебе доказывать, женщина! — он почти кричит. — У меня клиника, кредиты, пациенты, а ты со своими подозрениями!
Повышенные тона я переношу плохо.
Злость поднимается во мне волной. Девятым валом. Почти не осталось сил сдерживаться, и тоже не заорать про Веронику, про то, что я его видела сегодня у «Хеликса», что он врёт, что он предатель. Как же трудно сдержаться!
Хватаю чашку с остывшим чаем и швыряю в стену. Она разбивается в дребезги, чай стекает на пол, мне плевать. Беру сахарницу и отправляю туда же. Коричневые кубики рассыпаются по плитке.
— Ты сдурела?! – Никита хватает меня за плечи.
— Ты лжец! И ты знаешь это, - говорю я ему сквозь зубы, — ты обещал мне ребёнка! Я не верю ни в какую операцию, ты понял? — отталкиваю его и решительно ухожу, — Спи на диване и не прикасайся ко мне!
Бегу в спальню. Закрываю дверь. Меня колотит. Я физически держу руку на губах, чтобы не крикнуть ему про «Хеликс», про то, что я его видела в мятой рубашке с взъерошенными волосами.
А он?
Он затих.
Ложусь в кровать. Смотрю в потолок. Глаза сухие. Слёз нет. Только злость. И страх. И внутри — маленький холодный комок, который говорит мне: ты не знаешь главного. Ты узнаешь. Вероника.
Откуда это? Какое главное? Подсознание включает режим форс-мажора, пару раз такое было.
Слышу, как он проходит в гостиную, ложится на диван.
Я не сказала, что видела его. Я не сказала, что видела его у «Феникса». И это — моё оружие.
Он думает, что я всего лишь ревнивая жена, которая бесится из-за анализов. Хотя… Нет никакого хотя.
Это даёт мне время.
Время, чтобы понять, что он скрывает.
Время, чтобы собрать доказательства.
Время, чтобы его уничтожить.
Глава 8. Человек, который видел слишком много
Наташа
Кафе «Винил» оказывается маленьким подвальчиком, где стены увешаны пластинками, а вместо стульев — винтажные кресла. Пахнет кофе, старым деревом и ностальгией.
Я прихожу за десять минут до трёх. Сажусь в углу, заказываю американо и прокручиваю в голове легенду. Пластинка есть. Она хранится дома, я просто не взяла её с собой, потому что хотела сначала убедиться, что эксперт настоящий.
Дверь открывается. Входит мужчина — лет сорок, спортивный, загорелый, тёмно-русые волосы. Он крупнее Никиты, пошире в плечах. Не знаю, почему сравниваю. Одет в серую хлопковую куртку с накладными карманами и светлые джинсы. Неброско, но как-то по-особенному. В руке солнечные очки. Оглядывает зал, видит меня, одиноко сидящую с чашкой кофе, и направляется ко мне.
— Наталья?
— Да. Евгений Викторович?
Кивает. Садится напротив. Смотрит тяжело, исподлобья.
Я узнаю его. Два года назад мы делали ивент для биотех-конференции в «Экспоцентре». Один из докладчиков выступал с лекцией о редактировании генома. Интересно рассказывал, я слушала. У него был низкий голос ещё. Это был этот мужчина, точно.
— Мы знакомы? — спрашиваю осторожно.
Он прищуривается.
— Ваше лицо мне тоже знакомо, — я узнаю голос. — Вы работали на одной конференции пару лет назад? Что-то со светом или звуком? — спрашивает, явно вспомнив.
— Да. Я иммерсивный дизайнер. Организовывала световое сопровождение.
— А теперь коллекционируете джазовый винил? — в его голосе появляется недоверие, точнее, даже подозрение. — Странный поворот карьеры.
Он уже всё понял. Или почти всё. Отступать поздно.
— Евгений Викторович, я солгала про пластинку, — говорю прямо. — Её не существует. Но мне нужна ваша помощь. Я заплачу.
Он не встаёт. Не зовёт охрану. Просто смотрит — долго, тяжело, изучающе.
— Говорите быстро, пока я не ушёл. Что вам нужно?
Делаю глоток эспрессо, чтобы унять дрожь.
— Вероника Бром. Вы знали её отца. Вы знаете её. Я хочу понять, чего она хочет от моего мужа.
Он молчит. Откидывается на спинку кресла.
— А муж ваш кто?
— Никита Стрельцов. Репродуктолог. Клиника «Сириус».
Швецов закрывает глаза. На секунду мне кажется, что он усмехнётся и уйдёт. Но остаётся.
— Клиника «Сириус», — повторяет он. — Наслышан. Слежу за профессией. Я тоже репродуктолог, как никак.
Он делает жест официанту.
— У нас есть час примерно, — говорит он мне, потом официанту: — Двойной эспрессо. А вы? — ко мне.
— Ромашковый чай и печенье, — быстро говорю, вспоминая, что голодная.
Официант уходит. Швецов наклоняется ближе.
— Вы влипли, Наталья. Скорее всего, сильно. Положите телефон на стол и выключите его при мне.
Выключаю. Кладу экраном вниз.
— Рассказывайте, — командует он.
И я рассказываю. Про вечеринку в «Фениксе». Про то, как Вероника подошла к нам, назвала меня по имени, похвалила мою работу. Про то, как Никита побледнел, как его рука дёрнулась, как он согласился на консультацию в девять утра, не спросив ни о чём. Про его отказ от диагностики, про его ложь про операцию, про то, что я видела его машину у служебного входа в «Фениксе» вчера вечером.
Швецов слушает, не перебивая. Пьёт эспрессо маленькими глотками. Когда я заканчиваю, он ставит чашку и говорит:
— Ваш муж — дурак. Но не безнадёжный. Пока.
— Объясните.
— Вероника Бром — дочь профессора Аркадия Брома. Вы знаете, кто это?
— Наслышана. Биохакер. Сидел за убийства. Погиб в тюрьме.
— Не «погиб». Его убили. Заказное. Свои же. Потому что Бром знал слишком много и обещал слишком многим. Но его дело живёт. В лице дочери.
Он замолкает, смотрит в сторону. Я жду.
— Я работал с Бромом пять лет. Сначала аспирантом, потом ведущим специалистом в его подпольной лаборатории. Я видел, что он делал. Я помогал ему редактировать геном эмбрионов. Мы создавали людей с заданными свойствами. Устойчивость к болезням, повышенный интеллект, определённый цвет глаз. Заказчики были богатыми, очень богатыми. Из разных структур.
— Значит, у него были обширные связи, — выдаю я нехитрую мысль.
— Конечно. Иногда клиенты расплачивались инсайдерской информацией.
— За что его посадили? — я опять блещу интеллектом.
— Лучше скажите, за что его так долго не сажали. Официально он получил обвинение в убийстве, а неофициально, много чего. В том числе и участие в политических играх с властью. Кому-то он прижал хвост, и тот отомстил. Давайте без лишних подробностей и имён. Дела давно минувших дней, тем более, речь не о Веронике конкретно, а о её умершем отце.
— Вы ушли намного раньше?
— Я сбежал, когда понял, что Бром начал использовать для экспериментов не только эмбрионы, но и живых людей. Бездомных, мигрантов, тех, кто не сможет пожаловаться. Однажды я зашёл в лабораторию ночью и увидел человека на столе. Он был в сознании. Без наркоза. Бром проверял регенерацию тканей. Я не выдержал. Собрал вещи и уехал в лес. Сменил имя, стёр все документы. Но Бром меня нашёл. Сказал: «Ты будешь молчать, или твоя семья заплатит». Силы неравные, как вы понимаете.
Евгений сжимает крутит чашку вокруг своей оси, придерживая её за ручку.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спрашиваю тихо.
— Потому что Вероника хуже отца.
У меня внутри всё холодеет и обрывается. Я чувствую, вернее, предчувствую, что Никита действительно вляпался, но пока ещё не знаю основного — насколько глубоко. Я пока ещё не знаю, зачем она вышла на него.
—У отца была хотя бы идея — наука, прогресс, победа над смертью, — продолжает Евгений. — У неё — ничего. Только холодный расчёт. Она хочет выжить. Любой ценой.
— Выжить? От чего?
Он смотрит на меня с нескрываемым удивлением.
— Вы не знаете? Вероника больна. Но я не готов пока раскрывать эту смертельную во многих отношениях тайну. У меня есть свой интерес, поэтому я с вами разговариваю, но я должен поосмотреться и кое-что проверить, прежде, чем мы продолжим.
— У вас есть интерес? — не совсем понимаю я.
— К тому же, час, который я вам милостиво подарил, подошёл к концу. У меня нет больше свободного времени на сегодня.
— Когда мы встретимся опять? Евгений, вы не можете вот так бросить меня на полуслове, — мне становится страшно оставаться в неведении, когда муж крутится около этой хищницы. Мало ли что может произойти, и я наделаю непростительных, а то и непоправимых ошибок просто потому, что ничего толком не знаю, как и Никита, возможно.
Евгений не может не видеть моё отчаяние.
— Завтра не обещаю, а вот послезавтра в это время здесь же, — он встаёт из-за стола, — можете включить телефон. До свидания, Наталья!
Он идёт к выходу, я смотрю ему вслед.
Глава 9. Чистка
Никита
Утренняя конференция — это всегда немного театр.
Пять врачей, планёрка в переговорной с видом на парковку. Я стою у белой доски, рисую схемы, раздаю указания, а сам смотрю сквозь людей. Мои мысли далеко. Вчера. Она. Её губы, её запах, я в ней, и потом её голос: «После того, как я получу обещанное».
— Никита Леонидович, — голос завотделением Соболева выводит меня из транса. — Что скажете по протоколам стимуляции? У нас две пациентки с низким овариальным резервом.
— Стандартный антагонист, дозировки по весу, контроль на пятый день, — говорю я на автомате. — Дальше.
Следующим докладывает Смолина. Молодая, амбициозная, но грубая, как базарная баба перед лотком помидоров. Врач от Бога, как она себя называет. Но пациенты жалуются. Вчера пришла официальная жалоба от супружеской пары из Одинцово.
— Елена Павловна, — я смотрю на неё в упор. — Объясните мне, что произошло с пациенткой Жигаловой?
Смолина не краснеет, но морщит нос.
— А что произошло? Я сказала ей правду. У неё индекс массы тела под сорок, и она хочет ЭКО. Я объяснила, что сначала нужно похудеть, иначе риски выше, чем шансы.
— Цитирую жалобу, — я беру распечатку. — «Врач Смолина заявила, что я жирная корова и мне не нужен ребёнок, а нужна диета». Это так?
Смолина краснеет. В кабинете тишина.
— Я не говорила про корову, — бормочет она. — Я сказала про высокий риск.
— Пациенты часто гиперболизируют, — вставляет Соболев.
— Не надо никого защищать, — обрываю я. — Елена Павловна, вы хороший специалист, но ваша прямота граничит с хамством. Сделайте выводы. В следующий раз — выговор. Всё, свободны.
Врачи расходятся. Я остаюсь один в переговорной, смотрю в окно. Дождливая Москва, ремонт ороги, пробки. Через два часа я должен быть в Сокольниках. Она выходит с работы в шесть.
День тянется как резина. Я проверяю текучку: отчёты, заявки, кредиты, которые надо переподписать. Пациенты в клинике раздражают. Коллеги — тоже. Я пью кофе чашку за чашкой, но сонливость не проходит. Или это не сонливость. Это тупая тяжесть, которая навалилась после встречи с Вероникой. Я под гипнозом.
В пять срываюсь с места. Говорю секретарше, что уехал к инвестору. Сажусь в машину, выезжаю на Садовое, потом на Третье кольцо, потом на Щёлковское шоссе. Сокольники. Знакомый район. Я бывал здесь раньше, когда Кристина жила в старой коммуналке, прежде, чем переехала в тридцатиэтажный человейник.
Паркуюсь напротив её работы — частный диагностический центр «Моё здоровье». Она работает медсестрой в процедурном кабинете. Выходят в шесть. Я жду.
Ровно в шесть ноль пять дверь открывается. Она выходит — невысокая, худая, с тёмными волосами, собранными в пучок. На ней синее худи и джинсы. Идёт быстрым шагом к метро. В ней ничего не изменилось.
Я выхожу из машины, перехожу дорогу. Догоняю её.
— Кристина.
Она вздрагивает. Оборачивается. Глаза расширяются — сначала от испуга, потом от узнавания.
— Никита Леонидович? — голос дрожит. — Вы… что вы здесь делаете?
— Соскучился, — улыбаюсь я. — Садись в машину, поговорим.
— Нет, — она пятится. — Нам не о чём разговаривать. Ты меня уволил, пригрозил. Я ничего никому не говорила, как обещала.
— Верю. Но есть разговор. — Я беру её за руку. Крепко, выше локтя. — Садись, говорю.
В тот же миг я нажимаю на крошечный шприц-капсулу, зажатый в ладони. Игла тонкая, короткая — она даже не чувствует. Весь укол занимает меньше секунды, пока я сжимаю её плечо, делая вид, что тяну к машине. Препарат прозрачный, без цвета и запаха. Через полчаса он начнёт работать. А через час сердце Кристины, которое и так барахлило — я помню, она жаловалась на аритмию, пила какие-то таблетки, — остановится.
Она пытается вырваться, но я сильнее. Затаскиваю её в машину, на заднее сиденье. Она садится, вся напряжённая, смотрит на дверь.
— Не бойся, — говорю я, садясь рядом. — Я не трону. Ответишь на вопросы и пойдёшь.
— На какие вопросы? — она дрожит. Но не от холода. От страха.
— У тебя слабое сердце, Кристина, — тихо говорю я. — Не нервничай.
Она сглатывает.
— Кто к тебе приходил? Или звонил. Про меня.
— Никто, — слишком быстро.
— Кристина, не ври. — Я смотрю ей в глаза. — Вероника Бром. Она тебя нашла. Что ты ей сказала? Сколько она заплатила?
Она бледнеет. Молчит. Потом выдавливает:
— Ничего я не говорила. Она позвонила, спросила про тебя. Я сказала, что мы работали вместе, и всё.
— И про эмбрионы? — я придвигаюсь ближе. — Про то, как я «терял» эмбрионы пациенток? Ты ей это рассказала?
— Нет! — она почти кричит. — Клянусь, Никита! Я не дура. Я знаю, что ты можешь. Я ничего не говорила.
— Тогда откуда у неё запись разговора? — мой голос становится тише, почти ласковым. — Та самая, где ты меня шантажируешь. Она показала мне. Дала послушать. Значит, ты записала и продала.
Кристина плачет. Слёзы текут по щекам, она вытирает их рукавом.
— Я не знаю, о чём ты. Это не я. У меня нет записи. Я ничего не продавала. Может, она сама записала? Ты же в клинике разговаривал, там камеры везде.
— Камеры не пишут звук, и я ни с кем на эту тему, кроме тебя, не разговаривал, — отрезаю я. — Ладно. Допустим, не ты. Но ты будешь молчать. Обо всём. О наших встречах, об эмбрионах. Если кто-то спросит — я тебя уволил за некомпетентность. Поняла?
— Да, да, — кивает она. — Я всё поняла. Никита, я тебя любила. Зачем ты так?
Она врёт. Я знаю. Она любила только мои деньги. И мои перспективы.
— Выходи.
Она открывает дверцу, вываливается из машины, шатается. Я закрываю дверь, пересаживаюсь на водительское сиденье. Смотрю в зеркало заднего вида: она стоит на тротуаре, смотрит вслед. Потом разворачивается и быстро идёт в сторону метро.
Я выдыхаю. Всё. С ней покончено. Через час или два её сердце остановится. Препарат не оставляет следов. Аритмия, слабое сердце, стресс. Естественная причина. Никто не будет копать. Даже если приедет полиция, вскрытие покажет то, что и так известно: у неё было больное сердце. Даже в моей клинике смогут это подтвердить.
Ещё одна ниточка оборвана. Она была опасным свидетелем.
Теперь осталась только Вероника. И Наташа. Но Наташа пока не в счёт.
Завожу двигатель и еду в «Хеликс». Я не могу остановиться. И не хочу.
Ошибки быть не должно.
Глава 10. Пёс
Никита
Я еду в «Хеликс», и руки на руле не дрожат. Это странно. Только что я убил человека. А что мне оставалось делать? Я много чего успел ей наговорить за два года. Что-то она смогла записать на телефон, что-то нет, но измену тоже могла. Перешлёт жене, когда время придёт. Она подленькая, такая на всё согласная мышка себе на уме, которую надо пожалеть за несчастное детство.
Наверное, уже лежит на тротуаре, или в метро, или её увезла скорая, или… неважно. Я не чувствую ничего. Она предатель. Мелкая ничтожная меркантильная тварь.
Пустота. И в этой пустоте — только одно живое место. Она. Вероника. Роковая.
Набираю номер. Гудки. Долгие. Наконец отвечает.
— Я занята, Никита.
— Я еду к тебе.
— С пустыми руками? — её голос холодный, как лёд. — Не смеши. У нас уговор.
— К чёрту уговор, — я сжимаю руль. — Я хочу тебя видеть. Сейчас.
— Ты ничего не привезёшь. Зачем ты мне?
— А ты зачем мне? — огрызаюсь я. — Ты думаешь, я игрушка? Я рискую всем. Женой, клиникой, свободой. И я еду к тебе не ради твоих яйцеклеток. Я еду, потому что не могу без тебя.
Пауза. Я слышу, как она дышит. Медленно, ровно. Как будто считает до десяти. Омут.
— Ты разочаровываешь меня, Никита.
— Мне плевать на яйцеклетки. Плевать на твою болезнь. Я хочу тебя. Сейчас. И если ты откажешь — я развернусь и уеду. И больше не вернусь. Ищи другого дурака. Переживу.
Это блеф. Я готов ползать у её ног. Промежность горит.
Она молчит. Я уже почти поворачиваю руль, чтобы развернуться посреди Садового кольца. Как будто она меня видит. Идиот.
— Приезжай, — коротко бросает она и отключается.
У меня отлегло от сердца. Она согласилась. Может, я ей не безразличен? Может, она тоже чувствует это? Тот огонь, который сжигает меня заживо? Ведь она женщина, чёрт возьми. Она не может быть всё время льдом. Разве можно сыграть такой секс, который был вчера?
Я почти счастлив. Я не думаю о Кристине. Незначительная мелочь. Да я вообще о ней никогда не думал. Использовал и всё, как писсуар. Но я не думаю и о Наташе, о том, что через несколько дней мне придётся украсть яйцеклетки собственной жены. Предать её. Растоптать её доверие.
Я думаю только о её губах, о её запахе, о том, как она стонет, когда я раздвигаю её длинные гладкие ноги…
Вхожу в «Хеликс», лифт, этаж. Дверь открыта.
Она стоит у окна. В чёрном платье, с распущенными волосами. Прекрасная. Невероятная. Стоит и не оборачивается.